Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

nechaevАнтон Нечаев (1970, Красноярск) – поэт, прозаик. Публикации: Юность, Воздух, Смена, Сибирские огни, Вестник Европы, Байкал, Дети Ра, Иркутское время, Знаки, Homo legens, Лиterraтура, Топос, Нева и др. Автор четырех книг стихов и романа Сибирский редактор. Живет в Красноярске.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Антон Нечаев. Стихотворения (№48, 2016)

 

prorokovНиколай Пророков (1945, Мурманск – 1972, Москва) – забытый поэт московского андеграунда. Жил в Москве.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Николай Пророков. Избранное (№48, 2016)

dan_pagisДан Пагис (1930, Рэдэуци, Румыния – 1986, Иерусалим) – поэт, филолог, переводчик.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Дан Пагис. Бестиарий. И это книга о чудищах и животных (№48, 2016)

 

zaltsmanПавел Зальцман (1912, Кишинёв – 1985, Алма-Ата) – советский художник, график, писатель. Представитель аналитического искусства, ученик П. Н. Филонова.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Павел Зальцман. Золотая муха (№48, 2016)

 

danishevskyИлья Данишевский (1990, Москва) – поэт, прозаик, главный редактор книжного проекта «Ангедония». Автор романа Нежность к мертвым (2014). Живет в Москве.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Илья Данишевский. Наррентер (№48, 2016)

 

levinaТатьяна Левина (Москва, 1957) – искусствовед, сотрудник Третьяковской галереи, хранитель живописи первой половины ХХ в., куратор выставок. Живет в Москве.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Татьяна Левина. «Страдательное богатство» (№48, 2016)

 

averbuchАлександр Авербух (1985, Украина) – поэт, переводчик. Публикации: Воздух, Октябрь, Волга, TextOnly, Двоеточие. Автор книги стихов Встречный свет (2009). Живет в Тель-Авиве.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Александр Авербух. Жития (№48, 2016)

 

Илья Кукуй

 

О ПАВЛЕ ЗАЛЬЦМАНЕ

 

 

Литературное творчество художника Павла Яковлевича Зальцмана (1912−1985) лишь недавно стало доступным читателю: при жизни Зальцман не мог надеяться на возможность публикации. К настоящему времени издан роман «Щенки», «в значительной мере изменивший историю русской прозы ХХ века» (О. Юрьев)[1], малая проза 1930−50-х гг. и сборник стихотворений[2]. Данная публикация открывает новую страницу литературного наследия Зальцмана − его прозу т.н. азиатского цикла.

Художественная биография Зальцмана началась с его знакомства с Павлом Филоновым в 1929 г.: Зальцман становится его учеником и членом группы «Мастера аналитического искусства». В то же самое время Зальцман начинает работу художником-постановщиком на ленинградской фабрике «Союзкино» (с 1934 г. − «Ленфильм»). Сотрудничество с Филоновым и его школой на всю жизнь задало направление творческого развития Зальцмана, а работа в кино, кроме источника заработка, позволила молодому художнику в 1930-е годы поездить по стране и открыла ему новые горизонты − в первую очередь культуру Средней Азии и Зауралья. Эти поездки послужили источником  как живописного, так и литературного вдохновения: во время работы на съемках фильма «Анненковщина» (1932) Зальцман начинает писать  роман «Щенки», а поездки по Средней Азии в 1934, 1938−39-х гг. и, конечно, переселение в Алма-Ату после эвакуации из блокадного Ленинграда в 1942 г. нашли свое непосредственное отражение на страницах дневника художника, в романе «Средняя Азия в средние века» (1944−51; неопубл.), а также в рассказах и сказках, которые здесь предлагаются вниманию читателя.

По времени своего создания эти произведения относятся к одному из самых плодо­т­ворных, но то же время и одному из самых мучительных периодов жизни Зальцмана. Потеряв родителей в первую блокадную зиму, чудом выбравшись с семьей из осажденного Ленинграда[3], Зальцман оказывается в Алма-Ате, где первые  годы живет в чудовищных бытовых условиях. В августе 1944 г., после того как столичные киностудии стали возвращаться из эвакуации обратно, Зальцманы получают часть номера в здании бывшей гостиницы «Дом Советов». Дочь художника Е.П.Зальцман вспоминает: «Тут зощенковские и обэриутские традиции черного юмора придутся как нельзя более кстати. <…> О какой-либо звукоизоляции не могло быть и речи. В коридорах пахло смесью еды и клозета, керогазы и керосинки стояли у каждой двери, ящики хлама − по стенкам. В жуткой уборной, единственной на весь огромный коридор, ржавые раковины всегда были засорены, а на цементном полу стояла страшная аммиачная желто-зеленая лужа, через которую были проложены деревянные доски (они мало помогали). А самым страшным местом был чудовищный стульчак, загаженный сверху донизу. <…> Постоянная необходимость добывать еду, на фоне тяжелой работы, − фильмы тогда шли один за другим, − круглосуточное напряжение в попытках контролировать реакции и быть предельно осторожным в высказываниях, − всё это истощало нервно и физически. Кончилось это тифом, который Зальцман подцепил в 1946 году»[4]. Реалии жизни в Доме Советов появятся в прозаическом творчестве Зальцмана чуть позднее, а произведения осени 1944 года отличает своеобразный эскапизм, уход в иное время: в довоенный 1936 год − в рассказе «Лошадь в яблоках»; в еще более далекое европейское средневековье − в мистическом рассказе «Зима 1614 г.»; и, конечно, в волшебный мир азиатской прозы.

Уходом это можно считать лишь весьма условно: блокадные реалии в рассказе «Лошадь в яблоках» видны невооруженным глазом, а в рассказе «Зима 1514 года» Зальцман пытается осмыслить, возможно ли в волчий век сохранить человеческое лицо. Даже в азиатской прозе, как бы она ни была далека от окружавшей художника реальности, неожиданно прорывается свойственный Зальцману юмор «подпольного человека» (см. окончания «Бахаэддина» и «Махаона»). Но главная отличительная черта этих произведений − сверкающий красками сказочный мир среднеазиатских культур, совмещающий в себе разные языки, реалии, пространства и эпохи, но в то же время вмещающий в себя центральные для Зальцмана проблемы и темы: голод и болезнь, предательство и вероломство, предопределение и чудо… Обилие локального колорита не должно смущать читателя − здесь мы имеем дело не с восторгом туриста-неофита, а с попыткой создания параллельной художественной реальности, дающей возможность выхода за границы обычного восприятия. Не случайно мотив проникновения в сказочный мир − временами спасительного, но иногда и губительного − присутствует фактически во всех текстах. Зальцман, прекрасный знаток среднеазиатской культуры, пользуется одним из своих излюбленных приемов − совмещением различных языковых, временных и пространственных плоскостей; так достижения аналитического искусства продолжают жить в его творчестве вне авангардной парадигмы[5], а сказочный, мифологический мир являет собой альтернативу абсурдизму исторического времени[6].

Произведения публикуются по правленой авторской рукописи; «Золотая муха» − по машинописи, содержащей слегка измененную редакцию рассказа 1980-х гг. В этом произведении в нескольких спорных случаях были сделаны исправления по ранней авторской редакции.  Специфика авторского написания, в особенности в отношении реалий азиатской культуры, оставлены без изменений, за исключением явных описок и опечаток, исправленных безоговорочно. Вычеркнутые автором пассажи, необходимые для понимания текста, сохранены и заключены в прямые скобки; редакторские конъектуры − в угловые скобки. В примечания помещен краткий историко-культурный комментарий к большинству из реалий. За помощь в комментарии я благодарю внучку художника Марию Алексеевну Зусманович, а также верных хранителей архива Зальцмана и первых пропагандистов его творчества − Елену Павловну Зальцман и Алексея Георгиевича Зусмановича, благодаря которым наследие художника дошло до наших дней.

 

[1]   Юрьев О. Павел Зальцман: Заполненное зияние-2 или Солдат несозванной армии // Юрьев О. Заполненные зияния. М.: НЛО, 2013. С. 76.

 

[2]   Зальцман П. Сигналы Страшного суда. М.: Водолей, 2011; Зальцман П. Щенки. Проза 1930−50-х годов. М.: Водолей, 2012. Отметим также первое издание литературных произведений Зальц­мана в сборнике «Мадам Ф» (М.: Лира, 2004).

 

[3]   См.: Зальцман П. «А потом пришла страшная блокадная зима…» (Из блокадных воспоминаний) // Знамя. 2012. № 5. С. 129–155

 

[4]   Зальцман Е. История жизни и творчества Павла Зальцмана // Эл. ресурс: http://pavelzaltsman.org (раздел «Биография»).

 

[5]   Авангардный эксперимент был свойственен Зальцману в 1930-е гг. См., кроме ряда стихотворений в сборнике «Сигналы Страшного суда», рассказ «Парагвай», опубликованный с более поздним рассказом «Запонки» в журнале «Крещатик» (2013. № 60. С. 262-269. − Эл. ресурс.: http://magazines.russ.ru/kreschatik/2013/2/z23.html). Фрагменты заумного языка присутствуют и в романе «Щенки».

 

[6]   Об абсурдизме Зальцмана см. ценное эссе П. Казарновского «Вещи любят, чтобы их называли точно» (О стихах и прозе Павла Зальцмана)» (Крещатик. 2013. № 60. С. 251–261).

 

Александр Авербух

 

 

ЖИТИЯ

*
один эпизот из многих
семя Меламуд живут по ул пугачева 112
а мы жили по той улице 123
он Меламуд инспектор обл фин одел
честный человек жена его глав-бух обще-торга
а два сына Юлик и Боря дом ведет бабушка
после таво когда я ей сошила платице
это значит нелегально мы стали близки
спустя не много время Меламуду в руки попал донос на меня
подал сосед-пакид на водки ему зарплата не хватило
за донос он 200 р получил
Меламуд решил спасти меня вошел и сказал
и мы решили меня исчезнуть
сына жена достала мне за 300 руб курсовка
путевку получаеш без платно
но это еще мало я вошла к врачихи нашего района
я ей тоже шила и сказала Фаина Климентевна
вот курсовка остальное я в ваших руках
она сама не веря достала подтверждение
что я нуждаюсь в экстреном лечение
и в тот день я уехала и на трети день пришли ко мне домой
проверить что я не портниха а только порчу матерял
была я в дороге 3 месяца
первое поехала по указание врача в синтуки
пить минеральную воду
там же познакомилась женщиной професор литературы
ее муж ижинер по линии самолетов
ну и сделал самолет что упал
и кто был в самолет умер
его обвинили жену из кв вон
10 лет эта женщина боролась пока ее признали
и послали на кафедру в Львов
и мы с ней познакомились в инсутуки
после ее расказа я ей предложила поехать к ней
все ей перешить сошить лицовать
вобшем привести ее в полный порядок
она с удовольствием приняла предложение
и я у нее 2 мес жила
и все сделала сверх ее ожидание
она до тово благодарна что ск мне заплатила
казалось ей мало купила билет мне
а я легла отдохнуть и просила ее сложить в чемодан мои вещи
но смысла моего она не поняла

 

*
еще один памятный эпизот
когда вернулась домой так надо начать работать
и мне рекомендовали к некой Буниной
которая живет в одном доме
смотрю 2 девочки 18л и 14л
и эта Бунина говорит мне эти девочки
моей умершей сестры а отец полковник
до того асумилированый
даже не хотел чтобы его его дети знали
что они еврейки я это учла
к вечеру их отец вошел
без таво чтоб сказать добрый вечер
я подумала ибо мне это очень болело
и решила чтобы дети были между евреями
и пришла в воскресенье говорю старшей
знаешь что идет красивое кино
ты хотела бы пойти
она ответила да я очень хочу видеть этот фильм
но с билетом как только у частников
я ответила дай мне деньги и будет порядок
тогда Бунина и вторая сказала если можете достать
так и мы хотим дали мне деньги
вечером я зашла к Меламудам и спросила
у Юлика авось он хочет ити в кино
он ответил я очень хотел бы а как с билетом
я ответила дай деньги будеш иметь билет
я пошла достала 5 билетов
2 возле другово далеко от наших билет
Юлик возле тебя будет сидеть девочка
постарайся с ней познакомиться
девочки я дала билет и ничего не сказала
а издали подглядывала смотрю Юлик вошол
и сел возле нее а мне это и надо
кино было с перерывом и они оба вышли
кончилось кино они оба пришли
и она говорит сестрички скажеш папе
что я пошла к подруга уроки делать
прошло не сколько дней и он с ней пришол
к его родителям в то время Боря меньши
в тайне учил иврит их дедушка был учитель иврит
но когда его забрали где он уж не вернулся
семя все его книги иврит занесли на чердак
накрыли и сделали большой замис глины
и весь чердак замазали когда они пережили
эту неприятность так я посоветовала их бабушки
открыть секрет где книги
этой девочки до таво все понравилось
и почти каждый вечер приходила и любила
когда ей расказывали о еврейской истории
это было в 1956 году когда здесь было
синайское компание
в союзе как узнают такие новости
так во всех заводах и гимназиях лекции
так там такой порядок где Бунина училась
професор кончил лекцию как рас
кто имеет вопрос эта девочка наивно спросила
кто такие эти июдим и почему они так обижают арабов
он сразу не ответил но когда уж всем ответил
он сказал поступил вопрос кто такой еврей
это секта и нет о ком и чом говорить
вышли из зала так ученики стали потрунивать ей в лицо
на другое утро она пришла к Меламудам
и с Борей стали учиться иврит говорить и писать

 

*
в 56ом хрущев с гомулкой договорились разрешить
евреям ехать в польшу не смотря что он гомулки
сказал уж больно много у тебя абрамовичей в мисраде
я читаю в газете маленькое извещение
буквально 4ре слова
кто желает выехать может хлопотать
и побежала к зяти показала ему он говорит хорошо
поллитра водки и его управляющи
сказал езжай ск тебе надо сказал зять
что в москве сестра умерла
там ему не хотели дать разрешение
по ск у него советский паспорт
обяснил что он из ровны
там сидела машинистка
и он к ней обратился слушай ты же нас знаешь
из ровны мою маму Макля и мои братья
у нея видно не было другово исхода
и машет головой вроди да да
и ему дали разрешение и добавил
у моей жены отец мать на нашем иждивение
и получил для нас
этот мишка соседи и клара у которых уж есть маленьки
уже беремена вторым узнали
что мы собираемся и ужаснулись кто ведь
нам поможет я их успокоила что мы вас не забудем
и слово сдержала сына жены сестра из польши Варшавы
уехал в 1946 она учительница рускаго языка
а он капитан хотели чтоб мы остались
а мы низачто мне казалось что с каждого камня
течет еврейская кров
там в еврейски посольство каждому
дали по 1000 польских денег
и мы с мужем улетели в исроэл
а вся семя ждали поезда или парахода
приехали положили нам 2 койки 2 матраца
одеяла 2 и большую коробку кушанья
мы своим глазам не верили
через пару дней вошли к нам 3 человека
Хавив Хаклай и Мойша Левенсон
но не знали кто они
нас спросили кк мы себе чувствуем мы не хныкали
муж мой больной с кровати поднялся
говорит смотрите у нас отдельная кухня
они сказали мы вас поставим на пенсию
и Хаклай спросил ну как вам наша страна
я ему сказала эта страна наша всех

 

*
дали 65 руп пенсия на каждый мес
так я тоже хочу для страны и мне дали работу
обслуживать новых и я просила начальнику
об этой семи Яхнес Мишка сосед что я хотела иметь их здесь
прошло время и в один день читаю имена
смотрю Яхнис Хаим-Мишка и жена Клара и 2 мальчика
послали в Бершеву я придя домой взяла чемодан
обошла всех соседев и с полным поехала
в телавив оттуда в бершеву нашла
они мной обрадовались
ну а икар как с парнусой
он ответил кому одноглазый нужон
да и второй плохой
я знала что в хулоне есть иргун слепых
кое кк у них переночевала
утром его с собой и поехали
нашла директор был в кабинете
я ему от и до и к нему приучили собаку
устроили сторожем в ирия бершеву
а жену в качество уборщицы
квартиру дали 3-го сына родила
и вот через лет 6 получила письмо
старший бармицву чтобы приехать
я организовала всю семю и одного знакомого с суситой
эту радость что мы приехали не описать
выпили я огляделась что все наброшено
нет шкафа я сказала ко всем еслиб можно какой шкафик
один обозвался я столяр и мы сойдемся
и тут досок принесли и составили
и нас всех сфоторафировали
и эту память я сохраняю
а тут же когда опять выпили говорю
может получится из этого парня что по бармицве
один обозвался его друг в ирушалаеме
ишивой ведает не фанатики
я ему дала руку и сказала надеюсь вы слово сдержите
а потом и второй и трети сын пошли по стизе
и мы были у двох на свадьбы
а трети еще в цова
и по се день я счастлива и имею море удовольствие

 

*
еще интересный епизот
хожу по делу вижу женщина не молодая стоит
и ломает руки да плачет я к ней подошла успокоила
она говорит я хочу покончить собой и не знаю как и где
мне брат родной послал вызов мы двое остались только
после гитлера брат очутился в исроэл а я в черновцы
и вот приехала а жена не хочет меня с ними жить
мол мне дадут квартиру одельно а они одельно
и я ответила что конечно вам дадут квартиру
не плачте будте вполне спокойны
квартиру получите и для того чтобы вы да не переживайте
будьте моей знакомой
а сама пошла в обсорбцию
и начала хлопотать и конечно ей дали квартиру
близко от брата она была до тово счастлива
все это описала своим в черновцах где они просили
ее сфоторафироваться со мной
они хотят видеть это лицо
и мы снялись и я по сегодня храню эту фоту
а родственники и знакомые писали ей
если у вас есть такие искрение люди
так и мы не отказались с ней познакомиться
и я послала им 4 вызовы
и мы по сегодня друзя
и я обслуживала приежих и спрашивала
где ваши родственики и таким образом связывала очень многих
а по ск в советском союзе нельзя переписываться
с америкой мне давали имена и откуда они выехали
я все записала отнесла равину Васерману
и он сказал какие у меня будут тяжелые вопросы
он мне поможет когда а вот эти имена
мы связали с людьми кто потерялся
и многие нашлись а те кто в израиле
получали посылки американски
и по ныне получают так что им хорошо
а что не подходит
находят меня ибо знают что я
всегда найду кому надо

 

*
один случай из многих хочу описать
прибыла с мальчиком мать
учительница англискаго языка
но искалеченая совсем не способна к труду
с 2мя костылями хорошо учился
в доме все делал
ея муж тоже наверно не грубиян
но почему то по вечерам начал по поже приходить
в один вечер ей не спалось и она пошла попить в кухни
видит ея муж крепко обнявшись прислугой заснули
она открыла окно и долго не думая выбросилась на смерть
не убилась но кости поломаны
после того с мальчиком приехали сюда
как видно муж действал акульным путем
и они получили вызов
мальчик окончил школу и начал
так называемо зарабатывать
кому двор убирал кому что
когда бы я не пришла в комнате гениальная чистота
а мальчик в кровати читает
я решила он должен учиться
пошла к Бенямин Вест
сказал где написано что все должны учиться
я растроилась и сильно стукнула в стол
и сказала этот мальчик да будет учиться
а о питание не будете беспокоиться
утром я пошла к ним с радостью
мальчик еще в кровати
я подымаю его обув смотрю не только падметок нет
но и стельки проношены
взяла зашла к сапожнику
сказала эти ботинки к вечеру должны быть готовы
мальчик пошел в гимназия
но его отправили домой
не было форма черные бруки и голубая рубашка
смотрю одно утро мать с костылями тащится
я в окно стучу ты куда
она мне сказала
я ей сказала вернись домой будет порядок
зашла в магазин гверет Шор взяла бруки где меня знали
скорей отнесла и мальчик бегом успел в школу
заплачивать такие и другие долги помогла
мне Батья жена ижинера
мальчик окончил тихон
дирекция направила его в университет на стипендию
в срок пошел в цова и там учился
по окончание службу сдал экзамен
сейчас он кацин и женился
мать его живет и дышит счастьем

 

*
не могу пропустить еще одно из многих переживание
в начале 47 в Саратов приехали драм трупа
из Москвы во главе Михулис и Эпельбаум
ставили король-лир и кровавую шутку
театр каждый вечер был переполнен
мы хотели еще кое что посмотреть
но им видно сказали хватит
они видно собрались выехать в Одессу Черновцы
случайно мы узнали что артист Эпельбаум погиб
на сцене кк что никто не знает
в газетах не пишут виновных не ищут
через время мы узнали что Михулис погиб
вроди при катастрофе где кк не известно
но чтото мы почувствовали не приятное
факт начались грязные фельетоны
то на врача то на ижинеры
и каждым днем эти фельетоны увеличились
мы горечью почувствовали
соседи старались преподнести
нам газету мол читай на что ваши способны
мы жили во дворе университета
где вроди люди культурные
называя нас космополитами
в один вечер вошел к нам
професор Альтшулер
просил мужа сделать ящик для упаковки книг
со вздохом сказал да я дослужился
меня сняли с кафедры но спасибо
голову оставили посылают меня
в Аткарск в качестве учителя
его асистентка еврейка
не замужняя одинокая
от всей семи одна осталась живо после Гитлера
и ему не разрешают взять собой
вроди учителя не нужны помошника
но что с ней будет бедняшка жена Альтшулера
переживала професора Шварц директор первой
советской больницы специалист по печени
сняли с работы за большинство греха
люди видели его стоять в очередь с поднятым
воротником а бабы над ним потрунивали
всех и всего не перечесть но даже
на такого директора механического завода
Исак Осипов Карась который был примером
многих заводов во время войны
его рабочие уважали потом в самое тяжелое время войны
не голодали в 1950 мой сын вошол
к директору по дело и он сказал Фимка
уж я и почуствовал моего сына Олега в Суворовской школе
не приняли со всеми лутчими отметками
и на меня готовят материал
хоть мои рабочие плохое не могут говорить
они способны выжать чего и не было
мы получали из варшавы газету
ды фолк штымы в один день
к нам вошол офицер вроди еврей
спросил вы чемеринские да
так прекратите получать фолк штыму
я пыталась доказать что газета она пролетарская
он не дал мне говорить и сказал я вам советую
нашим переживаниям границы не было
сейчас сожгли где какая бумашка
но ночами не спали ибо муж в армии такое пережил
план то н, к, в, д везде должна выполнять
они хотели мой муж подписал на рабочего руского
а он категорически нет так начал замечать
следят и 3 года он это чувствовал когда
его освободили из армии он это лицо видел
еще в бендеры по дороге домой
но с бендеры его след простыл
а потом мы лиш узнали
что нам готовят бараки в биробижан
и тут та самая картина руские жоны
говорили своим мужям евреям
нам ехать нечего мы дома если вас пошлют ежайте
так было во время погромов евреи
бегали куда не знали тоже самое было нам сказано
до смерти сталина но на 21 създе когда хрущев
открыл все преступление и все ужасы
что при сталина люди и не евреи пережили
и план выселение нас в биробижан
мы думали что в конце концов наши переживание кончились
но не долго мы отдыхали

 

*
трогательны эпизот
в 48 получила писмо
от младшего брата
благодаря что я парикмахер им нужен был
ели живой остался пролежал 2 года в больнице
пока пришол в себя вышол из больницы
начал искать о своих двух девочках
мне сказали что они в монастыр
в какой такой монастыр и не знали
начал искать по спискам фамилии нет
их сдали по фамилии которая их здала
и он начал просить видеть детей
он всех оглядывал девочки были одной 9л другой 6л
когда их сдали в монастыр
один монастыр оглядел другой оглядел
и вдруг слышит папа
это мой папа и подбежали к нему пишет он
еще много трудов стоило их забрать
устроился достал машину ибо старшую
в монастыре учили шить и они начали брать
в магазине работу и так пишет живем
но ты знаеш я честный труженик и хочу
чтобы дочки были такими
поэтому решил приехать к вам
где они пойдут по правильному пути
прочли мы письмо и кк ему ответить
о нашем так называемом комунизме
я долго думала и рискую собой ему написала
дорогой брат ты спрашиваеш или Бройтманы
наши живы и вообще кто жив дорогой
Бройтманы все погибли
Флейшманов нет
Цукерманы тоже погибли
мы их ищем но не находим ни одного
еще Шихманы в Одесе
немцы уништожили всех
Шейр психически болен писала я
мы долгие месяцы ночами не спали
потому что ответа на это писмо не получили
и решили что цензура его изучила
и ждала что меня арестуют
получила писмо от сестры
что считали погибшей
но она тоже ели жива
вернулась муж спас себя журналист
но побежал в отсталой село
стал конюхом
неожиданно получила письмо от сестры
что брат меня знать не хочет и к ней не ходит
потому что меня защищала
в 57 когда приехали в Исроэл
и я уже могла все писать всю правду все ужасы
что так называемо комунизм представляет
на дело или верней
в жизни я хотела его и детей чтоб спасти
но он не верил мы 2 года писали я просила
чтобы приехал с меньшей дочкой
которая мне писала кто вы за евреи
и какая ты тетя и та что писала мне
письма по французки сказала это хуцпа
но я сказала что еще искрене напишу
писала писала пока приехал брат с младшей дочкой
старшая была то уже замужем
вся семя их вособености дочку приняли
таким вниманием уважением любовю
что она пожелала остаться у нас
а отец вернулси
мы ей предлагали парнев
они ей не нравились говорила она
что им нада только лапать
а о самейной жизни не мечтают
случился нам парень
из религиозной семи
но они 17л были сосланы в Сибир
а в 48 приехали в арцейну
и этот парень пошол работать об учебе
в то время и думать не лзя
и вот парень нам попался
они познакомились
понравились
я пригласила его но сказала
ведь вы разными воспитаниями он ответил
она обещала мне 3 прозьбы
так это свято
зажигать свечи по пятницам
и ходить в микву это хорошо
но кошер соблюдать она ведь не знает
и сказал я сам буду мыть посуду и ее учить
и так мы их венчали
и она до тово вошла в эту систему
что вся религиозная фамилия ее любит
научилась говорить на идиш и иврит даже молится
каждое утро у них чудных три сына
к ним приехала доч сестры в гости
познакомилась с местным парнем
у них уже 3е маленьких девочек
родители тоже решили переехать сюда
дом купили в эрцлии
устроились все очень красиво
мы были приглашены к ним
у меня море удовольствие
брат и сестра которые еле живы вернулись из гитлеровского ада
выдали замуж детей и умерли
я самая старшая а они самые младшие были
доч сестры собирается к нам со своей семей
я счастлива иметь хотя этих вкруг себя
они меня любят приежжают ко мне а я к ним
от сестры что гитлер уничтожил осталось 2 мальчика
их французская семя приютили
один ижинер меньшего в зяти эта семя приняла
они с нами мало общего имеют
старши гдето в Бельгию живет
от сестры моего мужа осталась девочка
и я тоже решила значит надо и мужа племянницу привезти
и хоть вся семя были против
что она тут делать будет учитель руского языка
я ни с кем не считалась
и начала писать и кк говорят делать маленькие зрикот
и так переписывались долго
пока получила письмо что боренька их сынок
хочет знать меня лично я поняла дело
и написала что хочу поздравить всех вас
с днем рождение так прошу написать по детально
и получила все даты
и конечно выслала вызов на 5ть человек
но они писали что нет денег
мы узнали что сюда приехал Врач
она там продал наследственный дом
но имел столько денег что не забрать
мы ему дали 6 тысяч в Исроэл
он туда известил и дело пошло и приехали
они довольны и я дышу удовольствием
у них дочерь кончает школу
сын кончил службу цова
все в порядке
я счастлива

 

*
еще один эпизот и хватит
в один день сижу в одном доме
по делу вдруг забегает соседка
плачет у нее есть брат в ирушалаеме
у него жена умерла но старшей дочке 22 года
она приехала к этой тети посвятила ей секрет
что беремена и чтоб не опозорить фамилию
вособености отца
так решила подброситься под машиной
чтобы носила характер катастрофы
я это выслушала и сказала покончить собой время есть
я что то попробую что то имею в виду
взяла адрес девочки и сказала если придет человек
и скажет меня такая и такая рекомендовала
но чтобы отец не знал
я была тоесть и сейчас знакома этими людьми
после гитлера мальчик остался
и кк видно родители культурные были
он голодный без обуви в школу ходил
и одна девочка тоже работала и училась
в гимназии они познакомились
подружили решили сойтись
им дешевле и оба строго решили
пока не будут устроены чтобы детей не иметь
они закончили учебу прекрасно устроились
и уже могли но ничего не случилось
кк видно не один аборт и я знала
как они хотят деточку
я к нему передала что он мне нужен в их интересах
он пришел он был безумно рад
я дала ему адрес и обяснила
что он должен там у себя приготовить отел
и конечно ее познакомить с женой
и знакомым говорить что жена беремена
он поехал в ирушалаем познакомиться
она послала телеграмму в такой то день я приеду
ее встретили и отел нашли близко к род дому
и с Врачем договорились что
кк только она родит так доктор
переведет ее в другую комнату
а жена его ляжет на место ее
и так все случилось
сестра из больницы научила кк кормить
роженица вернулась домой
отец ее выдал замуж
у нее там два мальчика
эта девочка что родилась уже выросла
красивая умная за богатых родителей
и я рада что мне эта мысль пришла
эти родители до таво счастливы
им меня не забыть

Леонид Сторч

 

 

 

ХАНДЫРСКИЕ СКАЗКИ

 

 

Маркиз Федерико Луиджи ди Браманте (Marchese Federico Luigi di Bramante) известен просвещенному миру как автор фундaментального труда «Путешествие по Южному архипелагу, с описанием его островов, стран и народов их населяющих», значительная часть которого уделена описанию истории и антропологии Хандырии. Именно с этой страной и были связаны подлинные цели миссии ди Браманте, долгое время хранившиеся в тайне ближайшим окружением королевы Инэльды III и состоявшие, прежде всего, в установлении торговли с Загорским государством, а также в подготовлении исхода из Хандырии последних уцелевших последователей учения Муграя. Однако «Путешествие» не есть единственный плод научной деятельности выдающегося дипломата и путешественника: за годы пребывания в загадочных землях он сумел собрать ценнейшие материалы по языку и фольклору хандырцев, но в силу целого ряда обстоятельств материалы эти так и не увидели свет. Настоящая подборка призвана положить начало восстановлению исторической справедливости и выносит на суд читателя несколько текстов, записанных и переведенных ди Браманте.

Немало сказок вошло в «Книгу Яхлины», которая сохранилась лишь во фрагментах и создание которой традиционно приписывается Глезню Остымскому. После того, как «Книга» получила распространение, Глезнь был признан величайшим мастером словотворчества Хандырии и по древнему обычаю предан казни – его живьем вместе с рукописями «Книги» зашили в брюхо гигантского бодака, а вскоре после смерти причислили к лику святых согласно законам страдазейства, религии Хандырии. Таким образом, данная публикация является по сути первой в своем роде.

Многие из образов, содержащихся в сказках, весьма натуралистичны, однако мы посчитали должным сохранить их без изменений, дабы у читателя сложилось максимально объективное представление о мировидении хандырцев и укладе их своеобразной жизни.

 

 

* * *

ЧУЛËМА-ЧЕРВИË

Жили-были стрыч да стрычья. Вот стрычья и речëт:

– Четверица грядет. Праздень-ыть знатный, а нам и угоститься нечем. Как людям в глазы глазить будем? Поди-тка ты, стрыче, до лямпы, излови червиë, да пожирнее, чтоб на весь праздень достатило.

Повздохнул стрыч, одначе делать нечего: взял сетень покрепчее да подлиньчее, крынь греля посгущенней да пожелтее – и до лямпы заотправился. Вот пришел он на лямпу. Выбрал местечко тинистое, жмыхастое. А уж хлоб какой от тины там идëт – захлобистей и не сыщешь. Закинул стрыч сетень свой в лямпу. Отхлебнул из крыни глоточек-другой греля, сидит на кычке, ждёт.

Вдруг сетень ходуном заходулил, да так, что вот-вот – и пошматится на шматочки мелкие. Пригляделся стрыч, а там не просто червиë, а цельная чулëма, да такая жирнявая, такая наваристая, верх красный, боки синим слизнем так и переливаются, гный изо всех хвобров так и бьет. Такой чулëмы достатит, чтобы не токмо знатную гырбу на Четверицу сварить, но и на праздень Жаробусь напечь здрыгов, а коли червиëчину закопать, то и до самой зимы схоронится, будет, чем Дробну Сыпшу встретить. Зарадовался стрыч, потянул сетень, ан не тут-то было. Такая чулëма дородная, что не вытягнуть в одношеньку.

Прибежала стрычья, ухватилась за сетень. Тягнут стрыч да стрычья, тягнут чулëму-червиë из лямпы и поют:

 

Хло, чулëмушка, дрыснем

Гой-да, струшно поднапрыснем.

Ты ль, зарушечка-хоронка.

Вдуй ли, прушечка-заронка.

 

Одначе всë одно не сдюжат, вытягнуть не можат.

Прибежала пискуха-царапуха, уцепилася за сетень когтями. Тягнут стрыч, стрычья, да пискуха, тягнут чулëму-червиë из лямпы и поют:

 

Хло, чулëмушка, дрыснем,

Гой-да, струшно поднапрыснем.

Ты ль, зарушечка-хоронка.

Вдуй ли, прушечка-заронка.

 

Но всë одно не сдюжат, вытягнуть не можат.

Прискакал бодак-бородак. Подцепил сетень на рога. Тягнут стрыч, стрычья, пискуха, да бородак, тягнут чулëму-червиë из лямпы и поют:

 

Хло, чулëмушка, дрыснем

Гой-да, струшно поднапрыснем.

Ты ль, зарушечка-хоронка.

Вдуй ли, прушечка-заронка.

 

Но всë одно не сдюжат, вытягнуть не можат.

Прилетел жжый-гныепий. Заподнял сетень на все шесть крыла и четыре подкрылка. Тягнут стрыч, стрычья, пискуха, бодак, да гныепий, тягнут чулëму-червиë. Глядь – и вытягнули. Вылезло червиë из лямпы, отряхнулось – и всех заглотило.

Вот сидят стрычь, стрычья, пискуха, бодак, да гныепий в нутрях чулëмы-червия. Темно, тесно и хавать нету чо. Вот передряй какойный. Всем передряям передряй. День сидят, два сидят. На четвертый день стрыч и речëт:

– Праздень Четверица сегодня-ыть во краю хандырском. А мы и не празднуем.

Взял резак и отрезал жиру с нутрей червияных. Чулëма-червиë чулит, дрыгается – боляно ей шибко. А стрыч радостится, не тужит. Скусный жир, сочный. А слизень и того скуснее. Поел стрыч на славу да и всех накормил тож. А потом и крынь достал с грелем. Пьют они, жиром-слизнем закусывают. Славный праздень Четверицу чествуют-привечают, Чухмона-батюка восхваляют и так поют:

 

Чулëма-сурëна, потняк,

Червиë да навкатняк-закатняк.

Задрыга-подрыга моя,

Четверица, ых удрыга моя.

 

Родяна хандырска земля,

Накормит, не дастя пропасть.

Всекрепкий батюк наш Чухмон,

Вражины боятся его.

 

 

* * *

ЖМЫНЬ

Жили-были стрыч да стрычья. И не было у них ни малюков, ни малючаток. Одни-одношеньки они на всëм беляном свете-пересвете были. Вот кактось сидят они себе в хамзе, а стрычья и речëт:

– Давай, стрыче, поскоблю в запорошке. Може, чогось и найду. А коль найду, то и малюка сотворим. Будем на него возглядать да радуватися.

Подумал стрыч, померкувал, да и соглосился.

Поскребла стрычья в запорошке. Что знашла, то й сгодилось. Вскоро аль внескоро, глядь и вышел у них ктотось. Гадали – малюк. Ан нет, никакой тебе и не малюк, а самый что ни на есть взаправдящий жмынь.

Возглядeла стрычья на жмыня – и заблагила матом во все горла:

– Айже, стрыче, ой-лихо-лихошко учинилося. Хотели малюка, а натя – жмынь сполучился. Давай, стрыче, его лучше во пруду затопим, чтобы не змучился, бедоняга.

А стрыч так речëт:

– Как же мы его затопим? Он же жмынь. А жмыни не тонут. Давай его лезвиëй раскромсаем.

На том и порешили. Да только, как сдвинулись к жмыню, он под лаву – бородысь. Сидит себе там, не шелохнется.

Стрыч его и палкой. Стрычья его и тылкой. А он ни в какую. Заслëзили стрыч да стрычья. Прибегает цапальник. Воспрошает:

– Пошто стрыч-стрычья слëзите?

А они ему:

– Как же нам иначе? Не было у нас никого на всëм беляном свете-пересвете. А токмо был один жмынь. Хотели мы его лезвиëм раскромсать, а он так-сякой под лаву – бородысь.

Цапальник сунул свою цапу под лаву:

– Жмынь, а жмынь, вылазь-нык в одноразь. A не то заледрачу.

Тот лишь похмыляется:

– Гмы-хмы. Стрыч меня да палкой, стрычья меня – да тылкой, ан не вылазал я. А сейчас и подавно не вылезу. Под лавой темно, под лавой тесно. Одначе мне и тут подсобно.

Взял тогдысь цапальник, к речке побежал – да как есть и утопился. А стрыч да стрычья пуще спрежнего слëзить давай.

Прибегают гундарь со гундарьëй. Воспрошают:

– Пошто стрыч-стрычья слëзите?

А они им:

– Как же нам иначе? Не было у нас никого на всëм беляном свете-пересвете. А токмо был один жмынь. Хотели мы его лезвиëм раскромсать, а он под лаву – бородысь.

Гундарь со гундарьëй сунули под лаву затропи священные:

– Жмынь, а жмынь, вылазь-нык в одноразь. A не то запроклятим.

Тот лишь похмыляется:

– Гмы-хмы. Стрыч меня да палкой, стрычья меня – да тылкой, цапальник – да цапой, ан не вылазал я. А сейчас и подавно не вылезу. Под лавой темно, под лавой тесно. Одначе мне и тут подсобно.

Взяли тогдысь гундарь с гундарьëй удаву сплели – да как есть и удавились. А стрыч да стрычья пуще спрежнего слëзить давай.

Прибегает тявка. Воспрошает:

– Тяв-тяв. Пошто стрыч-стрычья слëзите?

А они ей:

– Как же нам иначе? Не было у нас никого на всëм беляном свете-пересвете. А токмо был один жмынь. Хотели мы его лезвиëм раскромсать, а он под лаву – бородысь.

Сунула тявка свое тявкало под лаву:

– Жмынь, а жмынь, вылазь-нык в одноразь. A не то замурзячу.

Тот лишь похмыляется:

– Гмы-хмы. Стрыч меня да палкой, стрычья меня – да тылкой, цапальник – да цапой, гундарь с гундарьëй – затропями да священными, ан не вылазал я. А сейчас и подавно не вылезу. Под лавой темно, под лавой тесно. Одначе мне и тут подсобно.

Взяла тогдысь тявка в печку запрыгнула – да как есть и сгорела. А стрыч да стрычья пуще спрежнего слëзить давай.

Прибегает вытрусель. Воспрошает:

– Хрю-хрю. Пошто стрыч-стрычья слëзите?»

А они:

– Как же нам иначе? Не было у нас никого на всëм беляном свете-пересвете. А токмо был один жмынь. Хотели мы его лезвиëм раскромсать, а он под лаву – бородысь.

Сунул вытрусель под лаву свой вытрус:

– Жмынь, а жмынь, вылазь-нык в одноразь. А не то закурочу.

Тот лишь похмыляется:

– Гмы-хмы. Стрыч меня да палкой, стрычья меня – да тылкой, цапальник – да цапой, гундарь с гундарьëй – затропями да священными, а тявка – тявкалом, ан не вылазал я. А сейчас и подавно не вылезу. Под лавой темно, под лавой тесно. Одначе мне и тут подсобно.

Взял тогдысь вытрусель в землю урылся – да как есть и позадох.

Зарадовались тут стрыч да стрычья, засчастливились. Осенились по-страдазейскому, добровония воскурили, а потом растушили тушу вытрусля быстрëхонько. Раскромсали кромсалом на сочные кромсы ладненько. Что на солонинку пошло, что на вяленку, что на жаренку, но самое скусное – на гырбу. Знатная сполучилась гырба: с подливой да со жмелью. Как речëтся: гырба да жмель – в хамзе весель. Тут и жмынь с под-лавы сам повылазил. Сели они втроем взакруг стольни, стали пир пировать да добра наживать. Лакомятся да поют:

 

Жмынь под лаву бородысь,

Ой, жульбина, бородысь,

Вытруселя-нык – на сысть,

Ой, жульбина, да на сысть. Ых!

 

Вся Хандырь – богатый край,

Ой, жульбина, сытный край,

Можно хавать в каждный день,

Ой, жульбина, в разный день. Ых!

 

Правит нами наш Чухмон,

Ой, жульбина, наш батюк,

Он заботится о нас,

Ой, жульбина, обо всех. Ых!

 

 

* * *

КАК САБЕЛЬНИК ГУНДАРЯ ОБМАНУЛ

В одной селяни жил гундарь со своей гундарьëй. Вот сидят они кактось дома, вдруг стук в дверь. Открыли, а на пороге охранец-сабельник стоит.

– Дозвольте, – говорит, – водицы испить.

Поднесла ему гундарья воды, а гундарь воспрошает:

– А ты где службишь-нык?

Решил сабельник шуткануть над ним и ответствует:

– В стольном граде, славном Журбе. Дворец Великого Чухмона охраняю.

– Да ну? И чо, може, самого Великого Чухмона видывал?

– А как-жеть? Каждный день, поди, вижу.

– А издал ли Великий Чухмон какие-нысь порядки-указы новые?

– А как-жеть? Вышел четыре дни тому такой порядок: чтоб каждному сабельнику в селянях водицу грелем запивать давали. Да сгущённым чтоб. А кто ослушается, тому все пальцы на руках саблей отрубляют да заглотить заставляют.

Запужался гундарь, осенился.

– Что ж споделаешь? На то ихняя воля. Не выдывай меня токмо, что не сразу дал, – бромчет.

Побег в подгреб, нацедил сабельнику цельный крынь греля сгущенного, желтейного.

Выпил сабельник, утëр ус и речëт:

– А на прошлой неделе ещëсь и иной порядок вышел: опосля греля каждного сабельника печенкой бодака жареной подчевать, да со здрыгами печеными чтобы и жмелью толченой. А кто ослушается, тому в подкожу на спине струщей ядовяных загоняют.

Пуще спрежнего запугался гундарь, осенился.

– Что ж споделаешь? На то чухманская воля, нечто я не понимаю? Не выдавай меня токмо, что не сразу поднес.

Побег в хлыв, схватил забивон каменный и забил самого большенного бодака, а гундарье велел запожарить да со здрыгами чтоб и со жмелью толченой.

Полакомился сабельник сочной убоинкой, вытер ус и речëт:

– А на прошлом месяце ещесь и такой порядок вышел: опосля яства каждного сабельника селянцы на ночлег укладывать обязаны. А кто ослушается, тому глазы вырывают и в жерлы глазные соль с песком втирают.

Пуще спрежнего запужался гундарь, осенился.

– Ну, это я завсегда, Это уж, как водится. Не выдавай меня токмо, что не сразу срозумил.

Велел он гундарье сабельнику на печуре постелить, а сам с ней на пол залег.

Ночью слез сабельник с печуры, подлез к гундарье под крывало, хвать за жопу – и давай прыхать. Распарилась она, развохалась, гундарь и проснулся.

– Ты что, – воспрошает сабельника, – такое учиняешь?

А тот и ответствует:

– А самый главный новый порядок таперича такой. Каждный, кто укладывает сабельника на ночлег, жену ему свою отпрыхать дать должон. А кто ослушается, тому прых отрезают, в сраку запихивают, а самого в живого бодака зашивают.

Гундарь от страху и сам не свой:

– Ну, в таком разе давай, прыхай, сколько душа возжелает. – Токмо не выдавай меня никому.

Всю ночь прыхал сабельник гундарью, отпрыхал, отжундил в волю. Утром встал и речëт:

– Указ-то про прыханье ещëсь в прошлом году вышел. А тебе и по фигам было. Придется мне всëж-таки доложить в стольном граде. Пусть тебя накажут.

Взмолился гундарь:

– Пощади, сердешный. Сто кудлей дам тебе золотых. Не докладывай токмо.

Покрутил сабельник ус:

– Ладно, так и быть, – смилостивился.

Взял деньги и пошел своянной дорогой дальше. Идëт и посмеивается.

– Лихо я гундаря вокруг пальца обвëл. И грелем подкрепился, и бодачинкой полакомился, и на печуре понежился, и гундарью отпрыхал, да ещëсь сто кундлей заполучил.

 

 

* * *

ВОЛШЕБНЫЙ ПРЫХ

Жил-был дядько, и было у него четыре сына. Одного в наканунь Четверицы в лесу грым задрал и голову откусил, осталось три. Вот пришла пора старшого оженять. Выдал его дядько за дочь грельщика. Грельщик дал за нею хамзу новую, двуверховую, булыжную, а в придачу цельное стадо вытруслей да полтабуна бодаков. Остался старшой предоволен.

Середнявого выдал дядько за дочь гундаря. Дал гундарь за нею хамзу старую, одноверховую, брусяную, а в придачу полстада вытруслей да статую Стратозея глазолитную. Поскуднейше, чем у старшого барыш, но середнявый сын всë одно предоволен остался.

Захотел и младшой ожениться. Звали его Пунтихей. Оттянул дядько ему обвязь, посмотрел на евонный прых, пощупал и речëт:

– Нет, нельзя тебе, сыне, пока оженяться. Слишком прых короток – всего с ноготок. Да и тонок, как нитка. Не прых, а недопрышек. Не сможешь девку откупорить. Через год ещëсь проверю. Авось, подрастет.

Разгрустился Пунтихей, раскручинился. Ростом парняга велик, мускулями крепок, а вот прыхом не вышел. Что поделаешь?

Год прошëл. Оттянул дядько сыновню обвязь, глянул на прых евонный, пощупал, покрутил, понажимал, и речëт:

– Нет, Пунтихей, всë ещëсь не дорос прых твойный. Короток, как мизинец. Как гвоздь тонок. Через год опять проверю. Авось, подрастет.

Ещë паче запечалил Пунтихей, заслëзил, но ничего не поделаешь.

Вот ещëсь год прошел. Оттянул дядько обвязь сыновню – и дажеть щупать не стал, а токмо воздохнул и рукой махнул.

Заслëзил Пунтихей пуще-спрежнего и ушел из хамзы родяной, из селяни своейной. Идëт он, куды глазы глазят, а навстречь ему везень дорогая, широкая. Гонит еë упряжка из четырех везюков: загорелых, бородатых. А на везне – скаробец, из Загорья через всю Хандырию в Великий Журб, стольную твердынь веры страдазейской, скарб свой продавать едет. Едет, везюков по плечам волосяным что есть силы, без пощады стегняет.

Увидел скаробец Пунтихея, остановил везень и воспрошает:

– Пошто слëзишь, Пунтихей? Пошто сердце своейное молодое дерёшь?

Расповедал ему парняга, какой с ним передряй злоключился.

Выслушал его загорняка и так речëт:

– Разве ж то горе? Давай я тебе новый прых запродам, да не простой, а взаправду волшебный. Захочешь, он у тебя по самые колена будет. А захочешь – по самые пяты.

Достал он ларь, а тот – до верху прыхами полон.

– А с чего они малëхие такие? – засумневался Пунтихей, – никак обмануть собрался, клятый?

– Как можно? Малëхие – чтобы держать было подсобно под обвязью. Прыснешь на него водой или любой другой влагой – он и расти начнет. Только смотри – по чуть-чуть прыскай, а то беды не оберёшься.

А как наобратно прых уменьшить, не сказал.

– Чем же я платить буду? – воспрошает Пунтихей. – У меня и денежки-то нет никакойной.

– А ты дай мне взамен свою печёнку да селёзенку, и будем квиты, – речëт загорняка хитрый.

Подумал Пунтихей, померковал да и согласился. Но пригрозил загорняке: обманешь – найду, отдербяню, отпидрясю, накажу по справедливостям. Возвернулся он до хамзы, оттяпал свойный прых, приделал новый, загорянский. Водицей подпрыснул – прых тут же до колена вырос. Стоит себе прямичком, как кол заборный, головянка красная. Всем прыхам прых. Похвалился парняга батюку своейному. Тот диву дался.

– Никогдысь ещë такого прыха не видывал. Таперича тебя можно на ком угодно в нашей селяни оженить. Хучь на дочери начальщика селянского.

– А я, – речëт Пунтихей, – уже не желаю ни с кем из селянок ожениваться. С таким прыхом мне подобствует не селянскую, а городнячую мохняшку пахать-бурить. Подавай мне девку из городнячей знати.

Отец его и в так, и в засяк уговорить тяжится. А Пунтихей ни в какую. Да ещë рассерчался, плюнул в серцах плевком сочным таким да на прых попал. Тут прых евонный до пят вырос. Запужался Пунтихей, дерганулся – и прыхом отцу по лбу зазвездонил. Тот тутжесь и дых испустил. А Пунтихей дажеть не ведает, как прых наобратно уменьшить: не сказал загорняка гидотный, утаил. Лютуют они на людей хандырских да на веру страдазейскую лютым лютом. При каждно-какой можливости подлянь подлую норовят утворить.

А тот день-ыть на Большой Извод пришелся. Весь народ хандарский изводится – и еду, и воду заборонено в рот брать. Дышать можно не в полну грудь, а по глоточку токмо. Одначе Пунтихей и про Извод напрочь позабыл. Наколол прыхом дровяней, печурь растопил, гырбу сварянил с кишками вытрусля. Опосля цельный крынь греля осушил да тутжеть в сон и увалился. Прямо во дворе.

Вот идëт мимо хамзы евонной суседка. Глядь – что такое? Лежит Пунтихей, а из обвязи у него кол торчит. Красный такой, на солнышке побляскивает. Приперло бабище. Подкралася она к парняге, взобралась на прых евонный. Крутится, качается, от восторгов повизгивает. Цельный час резвилася, а Пунтихей не проснулся дажеть.

Побежала бабища подружкам рассказывать, какое чудо с ней приключилося. Им тожно шибко интересно сталось. Одна за другой подходили, на прых Пунтихея залезали, елозили, игровались, нежились, мохняшки да мохнящи свои тешили – и стары, и млады, и замужни, и вдовны. Вся селянь на нем перебывала, дажеть девки целянки своейные на прыхе пунтихеевом пооставляли. А тот как спал, так и спит. Неделя прошла, месяц, год, а он и не шолохнется. Кабыть мертвяк, только прых жаром дышит, пуще спрежнего раскраснявился.

А втепоры через Великую Хандырию брюн загорский проезжал. С дочкой своей едняной и людьми свитными. Прослыхала брюневна о прыхе волшебном: дай, думает, на чудо такейное хоть одним глазком погляжу. Ночью сбежала потайно от батюка своейного и добралась до селяни, где Пунтихей жил. Нашла хамзу евонную и его самого. Долго-долгошенько дивилась на прых такейный. А потом занеможила, не стерпелася, исподницу проподняла, на кол пунтихеевский пристроилась. Споначалу боляно было вопервой, девка-ыть, но вскоро завлеклась. То одним бочком приподвернется , то другим. Мохняшка раздалась, расправилась – в настоящую хлюпу превратилася. И так молодуха-брюневна распалилася, так расчувствилася, что брызнули из еëнного тела ссыки тëплые. Ручейком полилились, опосля речкой побежали. И всë прямиком на прых Пунтихея. Как начал тогдысь расти прых, ничем и не заостановишь. Выше крыши поднялся, а потом аж до небесей, до луны.

Смотрят люди: кол пунтихеевский высоко-высоко урос, а на самой головянке девка раскачивается. Поняли – плохо дело. Тут и брюн загорский со всеми людьми своейными свитными примчался.

– Кто дочь мою снимет с прыха, тому отдам брюневну в жены, – вещует.

Токмо как снять дурëху? Трясли Пунтихея трясли, по мордам били каменьями, били, а он лежит, как лежал. Палками лупасили, огнём живот ему прижигали, а он из сна по прежне не выходит. В колокола колоколили, из пушек пушкарили, а он не слышит. Тут жыхотка-двоехвостка прошмыгнула, пискнула тихохонько – Пунтихей и открыл глазы да речëт:

– Ых, долгонько же я почивал.

Расповедали ему суседи, какой передряй с ним злоключился. Подивился Пунтихей, посердился, но делать нечего: брюневну загорскую вызволять требно. Надел он обуты с цеплялками, поплевал себе на ладони, и полез по свойному прыху на небеся.

Долго лез, протяжно. Цеплялся цеплялками сапоговыми за прых, кожу с ладоней обдирал, свойный прых в кровя стирал. А брюневна загорская сидит в небесях и на мир сверху смотрит. «Как же тут всамделе хорошо», – думает, – «ластрицы летают, луну и звезды руками потрогать можно».

Добрался наконец Пунтихей до брюневны. Смотрит: зубы блещут, шея да спина родинками заусыпана, мохняшка знатная, сиськи вздутые, ляжки розовые, а жопа в оттопырке. Обрадовался, что ему такая жена задостанется. Покачиваются они на прыхе, как на качельцах. А внизу вся великая земля хандырская видна: и лямпы глыбокие, и хрули широкие.

– Нигде в мире такой красоты-лепоты нет, – речëт Пунтихей, – ни в Пробрежьи, ни в Горном Крае, ни тем паче у вас в Загорье вражинном.

– А давай, Пунтихеюшка,  – ответствует брюневна, – здесь наверху назавсегды останемся, миловаться будем, деток нарожаем и лепотой вашенской любоваться будем.

Призадумался Пунтихей, а опосля сказал:

– Нет, требно мне на землю спуститися, с ворожиной-скаробцом, тандык ему в каляку, поквитатися.

Сказать-то сказал, но как земли до родяной добратися, всë одно знать не ведает.

Тут на ихнее счастье проходил мимо хамзы пунтихеевой лесовик. Быстро смекнул, в чем дело. Вынул топор востряной с под-за пояса – и тук-вжук, срубанул прух волшебный, ан не под самый корешок, оставил с малëшек всëжеть. Рюхнулся прух с небесей, трухнулся об землю, да разом и скукожился. Прыг-поскок – и убежал кудытось.

Упали с небесей Пунтихей да брюневна, ударились об грунты черные, вскочили на ноги – и ну давай на радостях челомкаться. Подбежал тут и брюн загорский, обнял дочку да зятя и такую речь завёл:

– Ну, зятько, полезай в каретню моейную. Поедем все до Загорья. Там и оженитесь. Будешь жить в богачестве, как лысть во жирах кататься.

А Пунтихей тогдысь подбоченился да ответствовал:

– Как бы не так. Мне родняна земля ханадырская милее богачества загорского. И дедонь моейный, и батюк за неë кровя своейные отливали, ссыкой орошали. Помру и я тутась. А народ нашенский самый сердячный. Потому оженюсь как есть тутась. Да тутась и помру, коли час прийдет. А ты, брюн загорский, ехай в загорскую восвоясь, и больше у нас в Хандырии не показывайся.

Как сказал, так и сделал. Oженился он брюневне загорской, а батюк ейный им большенную деньжищу дал, десяток табунов бодаков, два десятка стадов вытруслей, хамзу им восьмиверховую выстроил, а сам восвоясь убрался. Стали они там жить да разживаться. Пунтихей главного скаробца нашел, отдербянил, отпидрясил, да наказал по справедливостям: глазы вырвал, язык отрезал, правую руку открутил и заместо неë костень, тявками обглоданный, вставил. Хотел ещëсь в живот ему луздру игольчатую зашить, но опосля сжалился и на все восемь сторон отпустил.

А прых срублëный до стольного Журба добрался да в советники к самому Великому Чухмону всей Хандырии определился. Служил ему верой и правдой, да так сдельно, что тот назначил его заместником своенным. Когдысь Великий Чухмон спочился и Страдазей его к себе призвал, то стал прых сам Великим Чухмоном. С тех пор и правит землëй хандырской, веру страдазейскую крепит, а народ Хандырии ему хвали да славы поет.

 

 

* * *

КЫШБУРЛЯНЬ

Жил-был лесовик. По лесу ходил, зверя бил, дурман-травень собирал, люду проходячему продавал. Вот воднажды пришли в те места вражины и учинили войну. Поубивали тьму люда хадырского, хрули вытоптали, леса подожгли. Древь посухел, травень посох, а зверь сбежал на знамо куды. Глыдно стало да ныдно.

Вот кактось сидит лесовик на обвалинке у хамзы, во рте ковыряет, поплëвывает. Глядь – ходун перехожий бредëт, подходит к хамзе евонной, склон кладет, осеняется:

– Кто ты, душа страдозейская? – воспрошает.

– Я лесяй-лесовик. Живу тутась.

– А не угостишь ли мя, хозяюшко, гырбой-жмелью?

– Нонче-ыть глыдно-ныдно во краю нашенском. Но, можеть, найду чегось.

Поскреб он по сусекам. Вынес гостю червия копченого малëхо да греля чутохо.

Поел ходун перехожий, попил, и вовновь склон кладет.

– Бладасте воспиляй, хозяин.

– Бладасте воспиляйте – и милобрыша прысть, – ответствует. – Куды дорогу держишь?

– К реке Кышбурлянь. Там заместо воды грель течëт. Да сразу сгущённый. Можно пить, не взбивая. Рыбень сама на берега стелется. Да сразу тёплая. Можно ясть, не сваряя. В хрулях жмель сама поднимается. Да сразу толчёная. Можно печь, не жмыхая.

– А можно я с тобой отправлюсь, тоже дорогу держать буду? воспрошает лесовик.

– Ну, что ж, ты меня накормил – по всему видать, человек добрый. Так что, милобрыша прысть. Токмо споначалу давай посидим.

Подсел он на обвалинку к лесовику, сидят они одвëх, в небеся глядят, отправляются, и песнь ведут:

 

Ой, зурьга-дурьга,

Добротынья прять.

Кышбурлянь-река,

Ты прозвой на мять.

 

Вдруг цапальник идëт:

– Я цапальник-чапальник, – речëт. – А вы кто такие?

– Я лесяй-лесовик.

– Я ходун перехожий. Мы к реке Кышбурлянь отправляемся, дорогу держим.

– А можно с вами?

– Ну, что ж, ты, по всему видать, человек добрый, милобрыша прысть.

Подсел он к ним на обваленку. Сидят они отрëх, в небеся глядят, отправляются, и все вместе ту же песнь ведут.

Вдруг скаробец идëт:

– Я скаробец-продавец. А вы кто такие?

– Я лесяй-лесовик.

– Я ходун перехожий.

– Я цапальник-чапальник. Мы к реке Кышбурлянь отправляемся, дорогу держим.

– А можно с вами?

– Ну, что ж, ты, по всему видать, человек добрый, так что милобрыша прысть.

Подсел он к ним на обваленку. Сидят они очетверëх, в небеся глядят, и все вместе ту же песнь ведут. День проходит, четыре, неделя, ходун и воспрошает:

– Ну, что отправились али как?

А остальные кричат:

– Давайте споначалу перед хамзой яму глыбоченную откопаем и оттуда в небеса глядеть да к реке Кышбурлянь отправляться будем.

Сказано-сделано. Отрыли они яму глыбоченную, позапрыгали на дно, сидят на грунтах черных, в небеся глядят, и новую песнь ведут:

 

Ой, нарысь-продысь,

Утрумляй застунь.

Кышбурлянь-река,

Не сопрынь потунь.

 

Вскоре ли, невскоре, токмо ходун опять воспрошает:

– Ну, что отправились али как?

А остальные кричат:

– Давайте споначалу за хамзой на высочанный древь возбёремся и оттуда в небеся глядеть да к реке Кышбурлянь отправляться будем.

На том и порешили. Забрались они на древь, воссели на ветвь, сидят, ногами болтают, и новую песнь ведут:

 

Ой, бырос-приброс,

Не бырось-нык мя.

Кышбурлянь-река,

Набенди зерня.

 

Много ли пели, мало, да токмо лесовик и говорит:

– А давайте теперь ходуну перехожему кадык вырвем. Это-ыть он первый к реке Кышбурлянь отправляться порешил и всю эту пробурдень запридумал.

Набросились тогдысь цапальник, скаробец, да лесовик на ходуна. Вырвали у него кадык, потом горлянь выдрали, а его самого с ветви сбросили. Да токмо он успел намертво за ветвь ухватиться и вслед за собой весь древь утянул. Сломился древь, рюхнул на хамзу лесовичью. Она на брусочки-нык и рассыпалась. А все, кто были на ветви, в яму перед хамзой попадали, да тут их грунтами, песками, и ошмётками хамзы-то и засыпало. Опосля яма заровнялась, взрос на ней травень густой да цветы зацвели. А в народе с тех пор это место Кышбурлянь-поляна называют.

Дмитрий Сливняк

 

 

О львах и ишаках

Опыт литературной реконструкции

 

 

 

Яруб-Ам[1] был бунтарь и народный вождь. Когда-то он работал на столичной стройке – в должности, которая буквально называлась «производитель работ». Правил тогда царь, одержимый государственным строительством и строительством вообще. Звали его Шаломό. Много веков спустя греки, неспособные произносить шипящие, обозвали его Соломоном, а еще через несколько столетий суетливые евреи проглотили первую гласную имени и превратили его в Шломо, а то и Шлойме. Но нам до этого нет дела.

Так вот, работал себе Яруб-Ам на стройке, а потом сбежал. Чтобы понять, почему он сбежал, надо сказать пару слов об особенностях Шаломо и его времени. Отец его, напористый южанин Давид, отжал царство у прежнего правителя[2], довольно-таки нерешительного и местами гуманного. При этом он, как водится, угробил немало народа. Уничтожались соперники и те, кто мог ими стать, а также те, чьими руками они уничтожались. В свою очередь, его сын Шаломо не дал воцариться своему старшему брату и тоже уложил многих. Избавившись от внутренних врагов, новый царь занялся монументальным строительством. Народу в то же время внушалось, что мир не видел еще такого мудрого правителя, как Шаломо, и никогда еще народ не был так счастлив. Для этой цели царь использовал особых людей, название которых обозначает то ли «назначенец» (в смысле – назначенный Богом), то ли «говорун»[3]. Вид у них был встрепанный и косматый, что намекало на связь с потусторонним и неизреченным, хотя были они вполне конкретны и говорили то, что велел царь. Шаломо в их изображении оказывался знатоком всех наук, ведающим ответы на любые загадки и понимающим язык зверей и птиц. Естественно, при таком царе жизнь не могла быть плохой. «Вы кушаете, пьете и горя не знаете, – говорили назначенцы. – Посмотрите, сколько кругом серебра – словно простых камней. И войны нет, мир в стране». Естественно, серебро на улице не валялось, и войны все время шли – то с арамейцами из Дамаска, то с кем-то еще. Но столичных жителей и вообще южан это не смущало – сверкание Храма и дворцов говорило само за себя, и южане с гордостью повторяли: «мы победили филистимлян, владеем землей до финикийской границы, и все ищут нашей дружбы».

Яруб-Ам был по рождению северянином и на южную гордость не велся. Он трезво понимал, какой ценой достигается величие царства. Мужчины, работавшие на стройке под его началом, оказывались там не по своей воле – Шаломо воевал, конечно, меньше отца, но у него была еще одна армия – трудовая. Людей забирали на стройку, как на войну, однако со временем все-таки отпускали домой. Хуже приходилось презренным аборигенам, потомкам народов, живших когда-то в стране – они ишачили всю жизнь. (Ощущение, что кому-то еще хуже, чем тебе, поднимает настроение и позволяет уверенно смотреть в будущее). Яруб-Ам, как уже сказано, был северянином, то есть, по определению, человеком неблагонадежным – эти северяне еще когда восстания поднимали, да и Дамаск у них там близко. Не любил он царство, но царь его любил: больно толковый попался производитель работ и простых строителей умел обаять – у него они работали, как пели. И вот, верх доверия – Шаломо послал его на север набирать строителей в родных краях.

В те времена люди путешествовали не быстро – Яруб-Ам шел пешком, в крайнем случае плелся на ишаке. По дороге он общался с местными жителями и, еще не прибыв на место, поразился тому, до чего ненавистна им южная власть. Не чувствовали они себя частью гордого «мы», которое всеми владеет и с которым все дружат. Давид был для них не иначе, как кровавый убийца, а Шаломо – зять фараона и сам в душе фараон. И стоило ли выходить из Египта ради такой жизни, а царь пусть правит зверями и птицами, если он понимает их язык, а нас пусть оставит в покое. Новый столичный начальник и сам чувствовал что-то подобное и, как всегда, договаривался с людьми, так что некоторые даже говорили, что вот его бы в цари – насколько лучше было бы! Египетские скакуны преодолевают пространство быстрее ишаков, и Шаломо вскоре узнал, что его человек даже слишком хорош для местных жителей. Его отозвали домой, но дома он задерживаться не стал.

…Покуда Яруб-Ам вкушал горький хлеб чужбины, Шаломо тоже не тратил времени зря. Соорудив роскошный храм для национального божества, он озаботился возведением храмиков для жен, точнее сказать – для их богов. Люди обычно не любят, когда правители женятся на иностранках или иноплеменницах, и от этой нелюбви случилось в истории немало несчастий. «Наш-то со своими шлюхами…» – говорили местные люди, хотя это ничуть не мешало их южной гордости. Иностранная жена – шлюха по определению, будь то Наамат Аммонитянка или дочь фараона. С другой стороны, уважали – выходит, сила еще есть, несмотря на возраст. О страданиях жен умолчим.

Всему, однако, приходит конец. Престарелый Шаломо тихо скончался, его похоронили и оплакали (чем дальше к северу, тем менее искренним был плач). Престол унаследовал его сын, нерешительный домашний мальчик, выросший в относительно спокойные времена. Короноваться наследник, на свою беду, поехал на север, повинуясь какой-то полузабытой традиции. С ним ехали советники (юные и постарше), министры, всадники и лучники, а сам он сидел в колеснице. Прибыв на место, он обнаружил там огромный палаточный лагерь – в шатрах сидели делегаты от северных племен, а между рядами палаток расхаживал – кто бы вы думали? – вернувшийся эмигрант Яруб-Ам. Он явно был там за главного. Смятение наследника только усилилось, когда на следующее утро Яруб-Ам явился к нему в сопровождении двух громил-северян с копьями и мечами. После положенных поклонов и падений ниц народный вождь выпрямился и произнес довольно‑таки наглым тоном: «В приличных странах принято, чтобы новый самодержец делал народу поблажки. Так и ты, господин мой, облегчи нам строительную повинность – век тебя помнить будем».

Для такого поворота событий наследник почему-то не имел домашней заготовки и тут же продемонстрировал нерешительность, попросив народного вождя с громилами пожаловать через три дня, а сам пока посоветуется. И посоветовался – сперва с отцовскими соратниками, видевшими на царской службе все, что можно видеть («ты сначала дай им поблажку, а потом можешь делать, что хочешь»), а потом с друзьями детства («покажи им, что ты мужчина»). Люди неопытные и неуверенные в себе изображают порой крутизну без достаточных на то оснований, да и друзья детства были наследнику как-то ближе отцовских слуг. Когда через три дня к нему опять явился Яруб‑Ам в сопровождении целой толпы, он встретил их в окружении лучников. Нет, он не велел лучникам «стрелять в эту сволочь», но обратился к народу с угрозами. Однако все его «разорю» и «запорю» звучали настолько неубедительно, что народ стал хихикать, а Яруб-Ам выкрикнул лозунг, под которым северяне поднимали восстания еще при дедушке нынешнего наследника: «Нет нам доли у Давида и надела у сына Ишая. По шатрам, Израиль!»

Тут началось такое, что наследник спешно вскочил в колесницу и умчался домой, где его и короновали без особой пышности, а на севере воцарился Яруб-Ам. Молодой царь чуть было не затеял поход отвоевывать северные земли, но его без труда отговорили, тем более, что он уже обжегся на крутизне. Зато в столице стали популярны слова «какую страну потеряли», а говоруны-назначенцы повторяли то же, что при Шаломо, только в прошедшем времени – мол, великой мудрости был царь, серебро на улице валялось, как камни, и все такое. И всего лишились – из-за жен-иностранок и их святилищ.

Мы не знаем, как обошелся новый царь с отцовскими женами и их храмиками, а потому лучше обратим взгляд на север. Там назревало разочарование, обычное после любой революции. Царь-бунтовщик оказался великим строителем, как его предшественник (это можно было предугадать), только обстраивал он теперь свое независимое государство. Он точно так же гонял народ на стройки и, вдобавок ко всему, у него тоже обнаружилась жена-египтянка[4]. С другой стороны, народ совершал паломничества на юг, в великий национальный Храм, и видел, что в тех краях стало совсем неплохо. Наследник был напуган строительной тематикой по гроб жизни; к тому же, все, что нужно, построили уже во времена Шаломо. Так что, как ни ругай династию Давида, а люди начали подумывать о возвращении к ней под крылышко.

Яруб-Ам все проблемы решал одним способом – новым строительством. Он понял, что народу нужно воздвигнуть свое, местное святилище, чтобы лишить его предлога ходить за границу. Таких храмов было построено два – у южной границы и еще почему-то у северной. Рядом с южным храмом на дороге поставили заставу – к нам пожалуйста, а к ним не моги[5]… Храмы получились, конечно, поскромнее, чем у Шаломо. К тому же, если на юге, в приступе космополитического снобизма, невидимого Бога усадили на месопотамское чудище, каких не бывает на свете[6], то Яруб-Ам довольствовался простыми крестьянскими быками, правда, предварительно покрыв их золотом.

Вот к этим быкам и придрались. «Яруб-Ам поклоняется какой-то скотине!» – провозгласили на юге назначенцы-говоруны, как будто сами не простирались в Храме перед непонятными крылатыми тварями. Им было кое-что известно о новых северных настроениях, и решено было ковать железо, пока горячо, послав своего человека за железный занавес (как мы помним, застава преграждала путь только в одну сторону). Для этой цели был выбран назначенец по прозвищу Йоад[7] Громогласный, который и устроил успешно скандал, добравшись на ишаке до приграничного святилища. Перед жвачным истуканом в тот день кадил сам Яруб-Ам. Йоад явился туда и так мощно рычал, обличая, что у царя прихватило правую руку, а с жертвенника посыпалась зола.

Убедившись, что львиный рык произвел впечатление, Йоад собрался было восвояси, но тут на сцену явился персонаж по имени Эмба[8], и начались события, ради которых мы, собственно, и затеяли этот рассказ. Эмба, о котором идет речь, был старый прожженный назначенец[9]. Он верно служил власти еще во времена Шаломо. После переворота он хотел было примазаться к Яруб-Аму, но успеха не имел и сидел дома на иждивении сыновей. Услышав о появлении южанина-скандалиста и зная настроения народа, Эмба решил, что добрые старые времена вот-вот вернутся, и с Йоадом нужно дружить. Потому и пригласил его к себе на обед.

Реакция Йоада была неожиданной. «Извини, – отвечал он, – внутренний голос сказал мне, что нельзя мне к тебе идти». «Да ладно, – сказал циничный Эмба. – Ты в это веришь? Какой может быть внутренний голос у назначенца?» Однако Йоад настаивал. Тогда Эмба изменил тактику. «Ты знаешь, – произнес он, – только что мне тоже был внутренний голос, который сказал, что твоему голосу верить нельзя. Так что добро пожаловать, ешь и пей, дорогой гость!» И ели, и пили, и все, что положено, говорили. А в конце пира Эмба вдруг побледнел и вымолвил: «Влип ты! По дороге домой тебя растерзает лев». Ну, растерзает и растерзает, мы львов не видели, что ли? Тем не менее, когда Йоад сел на ишака и уехал, Эмба послал вдогонку сыновей, которые увидели жуткую и удивительную картину. Посреди дороги лежал растерзанный Йоад, а рядом стояли ишак и лев. При этом лев никуда не уходил и ни на кого не нападал. Выполнил задание и стоит, вот так.

Здесь на сцену явно выходит Тот, без чьего упоминания до сих пор мы стремились обойтись – ведь ни северный, ни южный царь не могли дать задание льву. Только зачем это Ему понадобилось? Наказать Йоада за то, что он зашел к местному интригану? Но сам интриган ни капельки не пострадал – он похоронил Йоада у себя в родовой усыпальнице и при этом наговорил о нем гадостей царю[10]. И нашим, и вашим. Нам скорее кажется, что Самому надоел идеологический рык, и еще Он хотел сказать, что Ему безразлично, на каком животном сидеть.

…Северяне так и не вернулись под крыло южных крылатых тварей. Через пару столетий их угнали в Месопотамию, где след их теряется. Еще через пару столетий южан тоже угнали, но они не исчезли. Автор этих строк подозревает, что и сам от них происходит. Тут нечем гордиться и нечего стыдиться – так сложилось.

 

<

 

[1]   Яруб-Ам, Шаломо – имена даны в той форме, в какой они, возможно, звучали в конце эпохи Первого Храма.

 

[2]   Подозрительно-враждебные интерпретации биографии Давида можно найти у самых разных авторов – от Эрнеста Ренана до современного библеиста Баруха Гальперна.

 

[3]   Слово нави одни производят от корня со значением «речь», а другие от аккадского корня со значением «назначать».

 

[4]   Согласно Септуагинте, это была Ано, свояченица фараона.

 

[5]   Такая застава упоминается в Талмуде.

 

[6]   Херувимы, по-аккадски курабу. Что касается библейского предания, согласно которому такие статуи были установлены уже в кочевой Скинии, мы в наших целях считаем его недостоверным.

 

[7]   Так в апокрифе «Жизнь пророков». В других источниках он известен как Иадон или Йоэль (Иоиль).

 

[8]   Эмба (Емве) – имя сохранилось в православной традиции.

 

[9]   «Гнусный старый лжепророк», как называет его Иосиф Флавий.

 

[10]  Так у Флавия.


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32