Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Елена и Михаил Деза

Фрагменты Энциклопедического словаря расстояний

НЕМАТЕМАТИЧЕСКИЕ И ОБРАЗНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ

Понятие расстояния является одним из основных во всей человеческой деятельности. В повседневной жизни расстояние обычно означает некоторую степень близости двух физических объектов или идей (т. е. длина, временной интервал, промежуток, различие рангов, холодность или удаленность).

Накопленная информация о расстояниях настолько обширна и разрозненна, что работать с ней стало почти невозможно. Так, например, количество предлагаемых веб-сайтом «Google» вводимых данных по тематике «расстояние», «метрическое пространство» и «метрика» превосходит 300 миллионов (т. е. около 4 процентов от общего объема вводимых данных), 12 млн и 6 млн соответственно, и это без учета всей печатной информации, циркулирующей вне сети интернета или «невидимого» массива сведений, содержащихся в доступных для поиска базах данных. При этом вся эта обширная информация о расстояниях весьма разбросана по источникам, а в некоторых работах проблематика расстояний касается настолько специфических предметов, что говорить о ее доступности для неспециалистов не приходится.

В связи с этим многие исследователи, в частности, сами авторы, стараются накапливать и хранить данные о расстояниях применительно к собственным сферам научной деятель­ности. В условиях растущей потребности в междисциплинарном источнике информации общего пользования о расстояниях и метриках авторы решили расширить свою личную коллекцию и создать на ее базе Энциклопедический словарь расстояний. Дополнитель­ные материалы были почерпнуты из изданий энциклопедического характера, в значительной мере из Математической энциклопедии (/EM98/), «Мира математики» (/Weis99/), «Планеты «Математика» (/PM/) и «Википедии» (/WFE/). Однако главным источником информации для словаря явилась специальная литература. В наше время, когда чрезмерная специализация и терминологические барьеры ведут к разобщению исследователей, наш словарь выполняет скорее центростремительную и объединительную функции, обеспечивая доступность и более широкий обзор информации, но без скатывания к научной популяризации предмета. Это стремление соответствующим образом сбалансировать излагаемый материал предопределило структуру и стиль книги.

Расстояние руки — это расстояние (около 0,7 м, т.е. так называемое личное расстояние), которое предупреждает фамильярность или конфликт (аналогами являются итальянское bracio, турецкий pik и старорусская сажень). Расстояние досягания — это разница между пределом досягаемости и расстоянием руки.

Расстояние окрика — короткое, легко досягаемое расстояние. Расстояние плевка -это весьма короткое расстояние.

Расстояние удара — это расстояние, в пределах которого объект может быть досягаем для нанесения удара.

Расстояние броска камня измеряется расстоянием примерно в 25 саженей (46 м).

Расстояние пешком — это расстояние, которое обычно можно (в зависимости от конкретной ситуации) пройти пешком. Так, например, в некоторых школах Велико­британии расстояние в 2 и 3 мили считается нормативным расстоянием ходьбы пешком для детей в возрасте до и после 11 лет.

Расстояния между людьми

В работе Эдуарда Т. Холла, 1969, предлагается в сфере межличностных физических отношений между людьми выделить следующие четыре зоны: интимной близости- для объятий и разговора шепотом (15-45 см), личной близости — для разговора с хорошими друзьями (45-120 см), социального контакта — для беседы со знакомыми (1,2-3,6 м) и общественной дистанции — для публичных выступлений (более 3,6 м). Какое из этих расстояний будет приемлемым в конкретной социальной ситуации, определяется культурой, полом и личными предпочтениями человека. Например, в исламских странах близкий контакт (нахождение в одном помещении или укромном месте) между мужчиной и женщиной допускается только в присутствии их махрама (супруга, или какого-нибудь лица того же пола, или несовершеннолетнего лица противоположного пола). Для среднего представителя западной цивилизации его личным пространством считается расстояние спереди — 70 см, сзади — 40 см и 60 см с любого бока.

Поведение людей, определяемое расстоянием между ними, можно измерять, например, расстоянием торможения (когда объект останавливается, поскольку дальнейшее сближение вызывает у нее/него чувство неловкости) или показателем приближения, т.е. процентным отношением шагов, сделанных для сокращения межличностного расстояния, к общему количеству шагов.

Угловые расстояния в осанке людей — это измеренная в градусах ориентация в пространстве положения плечей одного человека по отношению к другому; положение верхней части туловища говорящего по отношению к слушателю (например, на­ходиться лицом к нему или обращаться в сторону); положение корпуса говорящего относительно корпуса слушающего, измеренное в вертикальной плоскости, которая разделяет тело на две половины (переднюю и заднюю). Данное расстояние позволяет судить о том, как человек относится к окружающим его людям: верхняя часть туловища непроизвольно разворачивается в сторону от тех, кто не нравится, или в случае разногласий.

Эмоциональное расстояние (или психическое расстояние) показывает степень эмоциональной отстраненности (по отношению к человеку, группе людей или событиям), отчужденность и равнодушие посредством замкнутости и необщительно­сти.

Известная шкала социальной дистанции Богардуса в действительности измеряет не социальные, а именно такие расстояния; по данной шкале различаются следующие восемь градаций «чуждости» для респондентов представителей других этнических групп и готовность к взаимодействию с ними в том или ином качестве: могли бы породниться, могли бы принять гостем в доме, могли бы жить соседями, могли бы жить в ближайшей окрестности, могли бы жить в одном городе, не желали бы жить в одном городе, выслали бы, убили бы. Додд и Нехневасия прибавили в 1954 г. возрастающие дистанции 10′ м, t=0,1,…,7, к восьми уровням шкалы Богардуса.

Эффект соседства — это тенденция людей эмоционально сближаться, вступать в дружеские или романтические отношения с теми, кто находится ближе к ним

(физически и психологически), т. е. с теми, с которыми они часто встречаются. Уолмсли предложил считать, что эмоциональная вовлеченность сокращается как d -1/2 по мере увеличения субъективного расстояния d.

В социологии социальной дистанцией называется степень отстраненности отдельных лиц или групп людей от участия в жизни друг друга; степень понимания и тесная связь, характеризующие личные и социальные отношения в целом. Данное понятие было введено Дж. Симмелом в 1903 году; по его мнению, формы являются стабильными итогом расстояний, присутствующих между субъектом и объектом.

По определению Р. Дж. Руммеля, 1976, основными социальными дистанциями между двумя людьми являются следующие.

1. Личная дистанция — это такое расстояние, сокращая которое люди начинают вторгаться на территорию личного пространства друг друга.

2. Психологическая дистанция — это воспринимаемое различие мотиваций, темпе­раментов, способностей, настроений и состояний (включая отдельной категорией интеллектуальную дистанцию).

3. Дистанция интереса — воспринимаемое различие в желаниях, средствах и целях (включая идеологическую дистанцию для социально-политических программ).

4. Аффинная дистанция — это степень симпатии, расположения или привязанности между двумя людьми.

5. Дистанция социальных атрибутов — различие в доходах и образовании, расовые и сексуальные различия, различия в профессиональной деятельности и т. п.

6. Дистанция статуса — различие в благосостоянии, могуществе и престиже (включая дистанцию власти).

7. Дистанция класса — степень авторитетного превосходства одного лица над другим, находящимся в его подчинении.

8. Культурная дистанция — различие понимания смысла, значений и норм, отобра­женных в философско-религиозных установках, науке, этических нормах, языке и изобразительном искусстве.

Технологической дистанцией между двумя фирмами является расстояние (обычно это х2 или косинусное расстояние) между их портфелями патентов, т.е. векторами количества полученных патентов в технологических (обычно 36) подкатегориях. Другие измерения основаны на количестве ссылок на патенты, соавторские разработки и т. п.

Экономическая дистанция Патела между двумя странами — это время (число лет), которое потребуется отстающей стране для выхода на тот же уровень доходов на душу населения, какой имеет в настоящее время развитая страна. Технологическая дистанция Фукучи-Сато между странами — это время (число лет), необходимое отстающей стране для создания аналогичной технологической структуры, которой обладает в данный момент развитая страна. Основным допущением популярной теории конвергенции является то, что технологическая дистанция между двумя странами меньше, чем экономическая.

Смерть расстояния — так называется авторитетная книга F. Cairncross, 2001, в которой утверждается, что революция в сфере телекоммуникаций (интернет, мобильная телефония, цифровое телевидение и т. п.) привели к «кончине дистанции» и породили фундаментальные перемены: трехсменную работу, снижение налогов, возвышение английского языка, привлечение внешних ресурсов для решения внутренних задач, новые возможности контроля за деятельностью правительства, расширение граждан­ской связи и т. п. В сфере международных отношений заметно возросла доля общения на больших расстояниях. Однако «кончина дистанции» способствовала одновременно и совершенствованию методов управления на расстоянии, и сосредоточению элиты в городах «молочного пояса».

Аналогичным образом (N. Ferguson, 2003) пароходы и телеграф (как железные дороги ранее и автомобили позже) привели вслед за падением стоимости транспортных перевозок к «ликвидации расстояния» в XIX и XX веках. В еще более далеком прошлом, как свидетельствуют археологические данные (около 140 тыс. лет назад), появилась регулярная меновая торговля на больших расстояниях, а изобретение метательного оружия (около 40 тыс. лет назад) позволило человеку убивать более крупную дичь (и других людей), находясь на безопасном удалении.

Однако в настоящее время современные технологии затмили расстояние только тем, что значительно сократилось путевое время до объекта назначения. В действительности дистанции (культурная, политическая, географическая и экономическая) еще «не утратили» своей значимости, например, при выработке стратегии компании на развивающихся рынках, в вопросах политической легитимности и т. п.

Моральная дистанция — это мера моральной индифферентности или сопереживания по отношению к одному человеку, группе людей или событиям.

Дистанцирование — это разделение во времени или пространстве, которое снижает сопереживание, которое человек мог бы испытывать к страданиям других, т.е. увеличивает моральную дистанцию. Термин дистанцирование используется также (в книгах М. Д. Кантора) для психологической характеристики замкнутой личности: боязнь близких отношений и обязательств (убежденные холостяки, роковые женщины и т. п.).

Теория морального дистанцирования утверждает, что технология способствует предрасположенности к неэтическому поведению тем, что формирует моральную дистанцию между действием и моральной ответственностью за него.

Печатные технологии разделили людей на отдельные системы связи и дистанцировали их от общения лицом к лицу, живого разговора и прикосновения. Телевидение задействует наши слуховые ощущения и делает расстояние менее довлеющим фактором, однако при этом усилило когнитивное дистанцирование: история и изображение не стыкуются с пространством/местоположением и временем/памятью. Это дистанцирование не уменьшилось с внедрением компьютерной техники, хотя интерактивность возросла. Говоря словами М. Хантера, технология лишь по-новому сформулировала содержание дистанции связи, поскольку ее также следует рас­сматривать как пространство между пониманием и непониманием. Ликвидация пространственных барьеров уменьшает только экономические, но никак не социальные и когнитивные дистанции.

С другой стороны, модель психологического дистанцирования R.A. Wellens, 1986, связывает насущность общения с количеством информационных каналов: сенсорные ощущения уменьшаются в прогрессивной пропорции, по мере того, как люди переходят от личного общения к общению по телефону, видеофону, электронной почте. Сетевые установки имеют тенденцию к отсеиванию выражений, содержащих социальный смысл или характеризующих личные отношения. Кроме того, отсутствие немедленной ответной реакции собеседника, обусловленное особенностями электронной почты, ведет к временным несовпадениям и может вызвать чувство изолированности. Например, моральные и познавательные последствия дистанцирования в процессе обучения в режиме онлайн до сих пор остаются неизученными.

Дистанция деловых отношений — это воображаемая степень разделенное™ в ходе взаимодействия между студентами и преподавателями и внутри каждой группы субъектов. Данная дистанция сокращается при наличии диалога (преднамеренного положительного взаимодействия с целью улучшения взаимопонимания), а также при предоставлении большей свободы действий обучаемому и менее предопределенной структуры образовательной программы. Данное понятие было введено М.Г.Муром в 1993 году в качестве парадигмы образовательной дистанции.

Дистанция действия — это расстояние между массивом информации, генерируемым системой активного бизнес-анализа, и множеством действий, приемлемых для конкретной деловой ситуации. Дистанция действия является мерой усилий, необходи­мых для уяснения информации и воздействия этой информации на последующие действия. Она может выражаться в физическом расстоянии между отображаемой информацией и управляемым действием.

Дистанция противоречий, как она была введена Е. Bullogh, 1912, для сферы эстетических ощущений созерцателей и творческих личностей, определяется тем, что оба субъекта должны найти такую правильную эмоциональную дистанцию (не слишком вовлеченную и не слишком бесстрастную), чтобы быть в состоянии творить или оценивать искусство. Тонкую линию раздела между объективностью и субъектив­ностью можно легко преступить, и величина самой дистанции может со временем изменяться.

Эстетическая дистанция — это степень эмоциональной вовлеченности индивидуума, который, глядя на произведение искусства, оказывается под впечатлением его объективной реальности. В качестве примера такой дистанции можно привести перспективу зрителя в зале по отношению к представлению на сцене, психологическое и эмоциональное расстояние между текстом и читателем, дистанцию между актером и ролью, как она трактуется в театральной системе Станиславского.

Варианты дистанции противоречий проявляются в критическом мышлении: существует необходимость установить определенную эмоциональную и интеллектуальную ди­станцию между самим собой и идеей, чтобы иметь возможность произвести более точную оценку ее значимости.

Историческая дистанция, по терминологии B.Taylor, 2004, является положением, которое историк занимает по отношению к своим объектам — событиям далекого или близкого прошлого или где-нибудь между ними; это — воображение, посредством которого живой ум историка, встречая инертное и невосстановимое, стремится представить материалы реально живыми. Дистанция противоречий здесь вновь проявляется в том, что историки обращаются к прошлому не только мысленно, но и переживают моральную и эмоциональную вовлеченность. Формальные свойства исторических отчетов зачастую оказываются под влиянием их эмоциональных, идеологических и когнитивных обязательств.

Смежной проблемой является то, насколько большой должна быть дистанция между людьми и их прошлым, чтобы человек оставался психологически приспособленным к жизни; Фрейд показал, что зачастую между нами и детством такой дистанции не существует.

По мнению Ю. Кристевой (1980), основные психоаналитические отличия касаются аспектов пре-эдипова и являющегося следствием эдипова комплекса развития личности. Признаки самовлюбленности и материнской зависимости, проявления анархических мотивов поведения, полиморфического эротогеницизма и первичные процессы характерны для пре-эдипова комплекса. Родственное соперничество и отождествление, особая мотивация поведения, фаллический эротогеницизм вторич­ные процессы более характерны для эдиповых аспектов. Кристева описывает пре-эдипову женскую фазу как обволакивающее аморфное неметрическое пространство (хора Платона), которое одновременно и кормит, и угрожает; оно также определяет и ограничивает тождественность самому себе. При этом эдипову мужскую фазу она характеризует как метрическое пространство (топос Аристотеля); собственная личность и отношение личности к пространству более точно и каче­ственно определены в топосе. Кристева утверждает также, что корни семиотического процесса лежат в женском либидо, пре-эдиповой энергии, которую необходимо направлять в русло социального сплочения.

Ж.Делез и Ф. Гуаттари (1980) разделили свои мультиплетности (сетевые системы, многообразия, пространства) на бороздчатые (метрические, иерархические, центри­рованные и числовые) и гладкие (неметрические, корневые и ацентрированные, которые занимают пространство без какого-либо учета и могут быть исследованы только «пешком»).

Французские постструктуристы, о которых говорилось выше, использовали метафору неметрический точно так же, как психоаналитик Ж. Лакан систематически пользовался топологической терминологией. В частности, он представлял пространство J (от французского Jouissanceудовольствия с сексуальным подтекстом) как ограниченное метрическое пространство.

Возвращаясь к математике, неметрический тензор — это ковариантная производная метрического тензора. Она может быть ненулевой для псевдоримановых метрик и обращается в нуль для римановых метрик.

«Дистанция» — это заголовок философско-теологического эссе Симоны Уэйл из ее работы «В ожидании Бога» (изд. «Путман», Нью-Йорк, 1951). Она связывает любовь Бога с дистанцией; таким образом, его отсутствие может рассматриваться как присутствие: «любое разъединение есть связь». Соответственно, утверждает она, распятие Христа (наибольшая любовь/дистанция) было необходимо «для того, чтобы мы смогли осознать дистанцию от нас до Бога… поскольку мы не осознаем дистанции, кроме как по нисходящей линии»; см. понятия Лурианской каббалы цимцум («сокращение» Бога, «уход»), разбиение сосудов (зло как сила разобщения, которая утратила свою дистанционную функцию и превратилась в черепки).

Взять также песню «Издалека», написанную Юлией Голд, в которой поется о Боге, который наблюдает за нами, и как, несмотря на дистанцию (физическую и эмоцио­нальную), искажающую восприятие, в нашем мире есть еще маленькое место для покоя и счастья.

Дистанции небес Сведенборга

Известный ученый и мечтатель Е. Сведенборг в своем главном труде «Небеса и Ад» (Лондон, 1952, первое издание на латинском языке в 1758 г.) утверждает (см. глава 22, «Пространство на небесах», стр. 191-199), что «расстояния и таким образом пространство находятся в полной зависимости от внутреннего состояния ангелов». Движение на небесах — это лишь изменение этого состояния, когда длина пути измеряется желанием идущего, а сближение отражает схожесть состояний. В духовной сфере и загробной жизни, считает он, «вместо дистанций и пространства существуют только состояния и их изменения».

Дистанция далекого близкого (Far Near Distance) — это название программы Дома мировых культур в Берлине, которая представляет нам панораму современного позиционирования всех художников иранского происхождения. Примерами аналогич­ного использования терминов расстояния в современной поп-культуре являются: «Some Near Distance» (где-то близко) — название художественной выставки Марка Льюиса (Бильбао, 2003), «A Near Distance» (близкое расстояние) — бумажный коллаж Перле Фаина (Нью-Йорк, 1961), «Quiet Distance» (тихое расстояние) — художественная репродукция Эдда Мела, «Distance» (расстояние) — японский кинофильм Хироказу Корееды (2001), «The Distance» (это расстояние) — альбом американской рок-группы «Серебряная пуля», «Near Distance» (близкое расстояние) — музыкальная композиция Чен Юи (Нью-Йорк, 1988), «Near Distance» (близкое расстояние) — лирическая песня манчестерского квартета «Пьюрессенсе».

Термины ближнее расстояние и дальнее расстояние также используются в офтальмоло­гии и для настойки некоторых сенсорных устройств.

Изречения с использованием «ближнего-дальнего» расстояний

«Лучше сосед вблизи, нежели брат вдали» (Библия).

«Люди испытывают сочувствие только когда страдания кажутся им близкими; бедствия, отстоящие от них на десятки тысяч лет в прошлом или в будущем, люди предчувствовать не могут и либо не сострадают, либо во всяком случае не испытывают соизмеримого сочувствия» (Аристотель).

«Путь долга лежит в том, что близко, а человек ищет его в том, что далеко» (Менций).

«Не вглядывайся в близкое, если смотришь вдаль» (Эврипидий).

«Хорошим правительство будет тогда, когда те, кто близко, будут счастливы, а те, кто далеко, заинтересуются» (Конфуций).

«Какая дорога, — спросил я маленького мальчика, сидящего около перекрестка, — ведет в город?» «Эта, — ответил он, — она короче, но длинная, а та — длиннее, но короткая». Я пошел по той, что «короче, но длинная». Когда я подошел к городу, я обнаружил, что он был окружен садами и огородами. Вернувшись к мальчику, я сказал ему: «Сын мой, разве ты не говорил мне, что эта дорога короче?» И он ответил: «А разве я не сказал тебе также: «но длинная»?» Я поцеловал его голову и сказал: «Счастливый ты, о Израиль, все вы мудрые — и молодые, и старые» (Эрубин, Талмуд).

«Пророку Мухаммеду приписывают слова: «Наименьшим вознаграждением для людей в раю будет пристанище с 80.000 слуг и 72 женами, над которым возвышается купол, украшенный жемчугом, аквамарином и рубинами, такой же ширины, как расстояние от Аль-Джабийя (пригород Дамаска) до Саны (Йемен)» (Хадит, Исламские традиции).

«Нет другого такого большого предмета… который на большом расстоянии не казался бы меньше, чем маленький предмет вблизи» (Леонардо да Винчи).

«Ничто не делает Землю выглядеть такой просторной, как друзья на расстоянии; именно они составляют широты и долготы» (Генри Дэвид Торо).

Первый закон географии: все связано между собой, но более близкие предметы более связаны, чем дальние. Принцип близости (или принцип наименьших усилий): для имеющегося распределения одинаково желанных мест чаще всего выбираться будет самое близкое.

В физике принцип локальности Эйнштейна: удаленные объекты не могут непосред­ственно влиять друг на друга, объект подвержен прямому влиянию только со стороны объектов в непосредственной окрестности.

В области программирования закон Деметры Холланда содержит установку в отношении стиля программирования: «обращаться только к ближайшим друзьям» (объектам, «тесно» связанным с данным объектом), и каждый объект должен иметь ограниченную информацию о других.

Парадокс размера-расстояния

Законом Эммерта определено, что изображение на сетчатке глаза является пропорцио­нальным по воспринимаемому размеру (кажущейся высоте) воспринимаемому рас­стоянию на поверхности, на которую оно проецируется. Этот закон основывается на том факте, что воспринимаемый размер объекта удваивается каждый раз, когда воспринимаемое расстояние от наблюдателя делится пополам и наоборот. Законом Эммерта устанавливается также постоянство масштабирования, т. е. того, что размер объекта воспринимается как величина постоянная, несмотря на изменение изображе­ния на сетчатке (по мере удаления объекты, учитывая визуальную перспективу, кажутся все более маленькими).

Согласно теории инвариантности размера-расстояния, соотношение воспринимаемого размера и воспринимаемого расстояния является тангенсом физического визуально угла. В частности, объекты, которые кажутся ближе, должны также и выглядеть меньше. Однако в отношении лунной иллюзии мы имеем парадокс размера-расстояния. С Луной (точно так же, как и с Солнцем) иллюзия заключается в том, что, несмотря на постоянство ее визуального угла (примерно 0,52 градуса), размеры Луны, находящейся над уровнем горизонта, могут казаться в два раза больше, чем размеры Луны, находящейся в зените. Суть этой иллюзии еще не до конца понятна; одна из предполагаемых причин — когнитивная: размеры Луны в зените недооцени­ваются, поскольку она воспринимается как приближающийся объект.

Наиболее общим случаем оптической иллюзии является искажение размеров или длины; например, иллюзии Мюллера-Лейера, Сандера и Понзо.

Эффект символической дистанции. В психологии мозг осуществляет сравнение двух концепций (или объектов) с тем более высокой точностью и быстрым временем реагирования, чем больше они разнесены в относительном измерении.

Субъективная дистанция (или когнитивная дистанция) является мысленным пред­ставлением действительного расстояния, моделируемого как социальный, культурный и общий жизненный опыт индивидуума. Ошибки когнитивной дистанции возникают либо по причине отсутствия кодирования/хранения информации о двух точках в одной и той же ветви памяти, либо из-за ошибки вызова этой информации. Например, длина пути с многочисленными поворотами и ориентирами обычно оценивается в сторону уменьшения.

В психофизиологии эгоцентрической дистанцией является воспринимаемая абсо­лютная дистанция от личности (наблюдателя или слушателя) до объекта или раздражителя (например, источника звука). Как правило, визуальная эгоцентрическая дистанция оценивается короче действительной физической дистанции до удаленных объектов и длиннее для близких. При зрительном восприятии пространство действия объекта охватывает 1-30 м; меньшее и большее пространства называются личным пространством и общим пространством — соответственно.

Экзоцентрической дистанцией называется воспринимаемая относительная дистан­ция между объектами.

Ориентиры для оценки расстояния — это ориентиры, используемые для оценки эгоцентрической дистанции.

Для слушателя с фиксированным местоположением главными акустическими ориенти­рами для оценки расстояния являются: интенсивность (на открытом воздухе она падает на 5 дБ для каждого удвоения расстояния), соотношение прямой к отраженной энергии (при наличии звукоотражающих поверхностей), спектральные и стереофони­ческие различия.

Для наблюдателя основными визуальными ориентирами для оценки расстояния являются:

—  относительный размер, относительная яркость, свет и тень;

—  высота в поле зрения (для случаев плоских поверхностей, лежащих ниже уровня глаз, более удаленные объекты кажутся выше);

—  интерпозиция (когда один объект частично загораживает вид на другой);

—  бинокулярные расхождения, схождение (в зависимости от угла оптической оси глаз), аккомодация (состояние фокусировки глаз);

—  воздушная перспектива (объекты на расстоянии становятся более голубыми и бледными), потускнение от расстояния (объекты на расстоянии менее контрастны и их очертания более размыты);

—  перспектива движения (стационарный объект воспринимается движущимся наблюда­телем как плавно пролетающий мимо него).

Далее приводятся некоторые технические приемы, использующие указанные выше ориентиры для создания оптических иллюзий для зрителей:

—  туман: элемент трехмерной компьютерной графики для создания эффекта размытости (затуманивания) объектов по мере их удаления от камеры;

—  принудительная перспектива: кинематографический прием, делающий так, чтобы объекты казались более далекими или наоборот, в зависимости от их местоположения относительно камеры и друг друга.

Расстояния в криминологии

Составление географического профиля (или анализ географической привязки) имеет целью отождествить пространственное поведение (выбор цели и особенно наиболее вероятное место происхождения, т.е. место проживания или работы) серийного уголовного преступника с учетом пространственного распределения связанных с ним мест преступления.

Буферная зона преступника (или эффект угольного мешка) — это район, окружающий место пребывания преступника (исходную точку), в пределах которого отмечается незначительная или вообще не отмечается преступная деятельность; в обычных случаях такая зона характерна для преступников, заранее обдумывающих свои действия. Основные улицы и магистрали, ведущие в эту зону, чаще всего пересекаются вблизи убежища преступника. Для серийных насильников в Великобритании выявлена буферная зона, составляющая порядка 1 км. При этом большинство преступлений против личности происходит на удалении около 2 км от жилища преступника, тогда как для краж имущества характерно большее удаление.

Центрографические модели рассматривают место проживания преступника как центр, т.е. точку, от которой конкретная функция расстояния пути до любых мест преступления имеет минимальную величину; расстояниями в этом случае будут евклидово расстояние, расстояние Манхэттена, колесное расстояние (т. е. реальный путь пробега), воспринимаемое время пути и т. п. Многие из этих моделей являются действующими в обратную сторону моделями теории местоположения с целью максимального наращивания распределительной сети в интересах сокращения расходов на путевые расходы. Эти модели (многоугольники Вороного и др.) базируются на принципе близости (принципе минимального усилия).

Для выявления криминальных, террористических и других скрытых сетей используются также многие другие средства анализа данных, с помощью которых получают сведения о латентных взаимосвязях (расстояниях и окрестностных метриках между людьми), исследуя графы приближения их совместных появлений в соответствующих докумен­тах, событиях и т. п.

Расстояния в мире животных

Индивидуальная дистанция: удаление, на котором одно животное стремится держаться от другого.

Групповая дистанция: расстояние, на котором одна группа животных держится от другой.

Дистанция реагирования: расстояние, на котором животное реагирует на появление добычи; дистанция атаки: расстояние, в пределах которого хищник может напасть на свою жертву.

Дистанция опасности: расстояние, на котором животное реагирует на появление хищника или доминирующего животного того же вида. Дистанция бегства связана с (более короткой) соответствующей дистанцией тревоги.

Дистанция ближайшего соседа: более или менее постоянное расстояние, которого придерживаются животные между собой при движении в одном направлении в составе больших групп (таких, как косяки рыб, стаи птиц). Механизм аллеломиметического поведения («делай так, как сосед») способствует сохранению целостности структуры группы и позволяет осуществлять кажущиеся разумными групповые маневры уклоне­ния при появлении хищников.

Дистанция связи с использованием звуков (включая человеческую речь): максималь­ное расстояние, на котором принимающий может услышать сигнал; животные могут менять амплитуду сигнала в зависимости от удаления принимающего для обеспечения передачи сигнала.

Дистанция до берега: расстояние до побережья, используемое, например, для изучения сосредоточений мест выбрасывания китов на мель из-за искаженной эхолокации, аномалий магнитного поля и т. п.

Дистанционный феромон — это растворимое (например, в моче) и/или испаряемое вещество, испускаемое животным в качестве ольфакторного химического раздражи­теля (метки) для подачи сигналов (тревоги, сексуальных намерений, приманки жертвы, узнавания и т. п.) другим особям этого же вида. В отличие от него, контактный феромон является веществом нерастворимым и неиспаряющимся; он покрывает тело животного и является контактной меткой.

Дистанции на лошадиных скачках

На лошадиных скачках корпус является условной единицей длины для обозначения расстояния между соперниками на скачках; например, на лодочных гонках мерой длины является корпус лодки.

Дистанции на скачках измеряются в длинах корпуса лошади, т. е. около 8 футов (2,44 м). Преимущество на финише измеряется в корпусах, начиная от половины корпуса до 20 корпусов; корпус обычно приравнивают к временному интервалу в 0,2 сек. Более мелкими длинами являются короткая голова, голова или шея. Применяется также мера — рука, т. е. 4 дюйма (10,2 см), которую используют для измерения высоты лошадей.

Расстояние субботы

Расстоянием субботы (или раввинской милей) называется дальность в 2000 талмудиче­ских кубитов (1120,4 м) — разрешенная дистанция от любого конкретного частного владения, за пределы которой верующему еврею запрещается выходить по дорогам общего пользования в день субботы.

Другими талмудическими мерами длины являются: суточный переход, парса и стадия (40,4 и 0,8 раввинской мили — соответственно), а также спэн, хасит, ладонь, большой палец, средний палец, мизинец (1/2, 1/3, 1/6, 1/24, 1/30, 1/36 от талмудического кубита соответственно).

Галактоцентрическое расстояние звезды — это ее удаленность от галактического центра. Галактоцентрическое расстояние Солнца составляет около 8,5 килопарсеков, т. е. 27.700 св. лет.

Космический световой горизонт (или расстояние Хаббла, возраст вселенной) является постоянно увеличивающейся дальностью: максимальное расстояние, которое свет мог бы пройти с момента Большого взрыва — начала существования вселенной. В настоящее время он составляет 13 — 14 х 109 св. лет, т. е. около 46  длин Планка.

Валентин Воробьев

 

ВОЗМУТИТЕЛЬ СПОКОЙСТВИЯ

 

«Лучше разойдемся и погибнем врозь!»

Ф.М. Достоевский,1876 г.

 

«У нас художники – они как шпионы».

Н.С.Хрущев,1962 г.

 

 

Московский Манеж – это Элий Михайлович Белютин!

И нет Белютина без Манежа!

До его полной и подлинной биографии еще далеко. В эпоху перестройки Элий Михайлович не удержался от переделки своей творческой и жизненной стези. Вместо служащих, в родстве появились древние аристократы, князья Курбатовы. Его кровь сразу поголубела. Вместо официальных и вечных учителей советской культуры – Г.Т. Горощенко, И.И. Чекмазова и В.В. Почиталова, появились иные лица, ныне в большом фаворе художники Аристарх Лентулов и Лев Бруни.

Чтобы не вводить читателя в заблуждение, укажем, что художественная школа, с 1946 года ставшая институтом им. В.И. Сурикова, в разгар Второй мировой войны влачила самое жалкое существование. Ее основной состав с дирекцией загнали в Самарканд, а остаток профессоров и студентов с нетерпением ждали появления немцев на Красной площади.

Учебные занятия института, куда попал молодой фронтовик Элий Белютин, продолжались с грехом пополам в окруженной немцами Москве. Рисунку учил некто Почиталов, живописец Горощенко в открытую писал портрет Гитлера, бывший царский офицер Глеб Смирнов и столп академизма Николай Машковцев готовили докдады на немецком языке. В Самарканде же, куда эвакуировался институт во главе с Аристархом Лентуловым, умершим в 1943 году от голода, он учиться никак не мог.

А впервые я увидел его в пору расцвета и славы на гранитных ступенях Дома моделей весной 1962 года. Московским стилистам и модисткам раз в неделю он преподавал рисунок, а поскольку все они были красотки, то отбою от поклонников не было. Ухажеры встречали их у выхода, чтоб увлечь в кафе, в кино, домой. Это был тщательно и со вкусом одетый мужчина, бежевый костюм и пестрая бабочка, плащ через плечо, суровый взгляд , пышные бакенбарды. Мне он показался человеком другой, не богемной породы; но и не директор кремлевского цирка.

Чужой, неприступный гуру!

Эта чуждость не улетучилась и летом, в порту Химки, когда художники арендовали пароход для артистического путешествия по Волге. Одет был он иначе – голубые джинсы, клубный пиджак, пестрый шейный платок, а его собеседник, знаменитый рисовальщик Валерьян Богаткин в потрепанной соломенной шляпе и босоножках казался лишним мусором в изысканной композиции. Потом был Белютин похорон рисовальщика Лени Мечникова, бывшего морского офицера, одного из героев Манежа. Стоял он отдельно от толпы, как монумент в черном пальто. И позднее – Белютин дает интервью польскому телевидению. Повелительные жесты, культурная речь.

Откуда явился этот возмутитель спокойствия, кто его породил и где он обкатал свой властный характер наставника и провокатора?

Родился он в 1925 году, в советской Москве, в коммуналке Большой Садовой улицы, в семье совслужащего с польским прошлым Михаила Павловича Белютина. Мать Лидия Ивановна, аристократка двух известных родов Гриневых и Курбатовых. На итальянский манер сына назвали Элигий или упрощенно Элий. Дед-итальянец, директор театра в Привисленском крае, так в царские времена называлась Польша, – благословил молодых «Мадонной с младенцем» – картиной итальянской кисти, положившей начало прекрасной коллекции молодой московской семьи.

Семья благородной русской интеллигенции с международными корнями.

Много лет спустя, в эпоху перестройки, Э.М.Б. подчеркивал, что его отец был писатель, примыкавший к литературному содружеству «Перевал».

Моя экскурсия в литературный мир советской Москвы увенчалась неожиданным открытием. Литератор с фамилией М.П. Белютин нигде по спискам «Перевала» – 60 членов –
не числился. Есть самые отсталые – Луппол, Миндлин, Пикель, Халопов, Таратута, а Белютина нет. Возможно, молодой человек писал не романы, а квитанции для конторы «Рога и копыта», но почему в 1937 году «люди в кожанках» увели счетовода в соседний двор и расстреляли» (показания Н.М. Молевой) – дело темное.

Везде силы зла и мрака!..    

Счетовод – активный участник троцкистской оппозиции? Служебная халатность? Расчетливое вредительство против генеральной линии коммунизма?

Туманная субстанция!..

На вопрос Н.С. Хрущева: «Кто ваш отец?» Э.Б. отвечал: «Политический деятель, репрессированный в тридцать седьмом».

Наверное, врать вождю не решился. Папа – не писатель, а партийная шишка, троцкист и враг народа.

Два года потрясенная Лидия Ивановна Гринева-Белютина провалялась в психушке.

 Ребенок рос на руках у бабушки Марии Никитичны, хорошо учился и усидчиво рисовал без уклонов и загибов. Прямая линия реализма соблюдалась безукоризненно. Когда грянула война, Элик одним из первых добровольно побежал воевать с фашистами. Там парня подстрелили и контузили. Прострел левой руки и орден Красной Звезды за храбрость. С 42-го по 47-й старательно рисовал гипсовые слепки под руководством Глеба Алексеевича Смирнова, отпрыска известной артистической фамилии.

Метод советской академии – ближе к натуре!

Летом дипломник «Сурика» Элий Белютин месил грязь русского севера, описывая и рисуя пострадавшие от войны архитектурные памятники. Работа получила высший балл, а автор – назначение на кафедру искусствоведения в Городской пединститут им. В.П. Потемкина. Там заправляла очень видная личность сталинской эры – Николай Григорьевич Машковцев, презиравший декадентов и французскую мазню в искусстве.

«Нам новшества ни к чему!»

Да здравствует генералиссимус Сталин!..

Работа под руководством колоритного шефа – парная баня в Сандунах, огуречный рассол вместо пива и брюнетка на закуску.

В 1948 году Белютин подрядился на грязную, но денежную работу в бригаду монументалистов. Страну охватила лихорадка монументальных украшений. Заводы, каналы, театры, клубы зазывали умелых альфрейщиков большими заработками. Бригада мастера широкой кисти Виктора Борисовича Эльконина получила заказ на роспись Театра Красной Армии, где собрались живописцы с подозрительными фамилиями: Меер Аксельрод, Семен Ковнер, Гельфрейх и Роман Кликс, и вполне возможно, что за псевдонимом Серафим Павловский скрывался Исаак Рабинович.

А куда смотрел политрук?

Товарищи, да это же не бригада советских живописцев, а кагал сионистов!

Почему Сталин окрысился на евреев?

Началась всесоюзная охота на сионистов и осторожный Белютин смылся со строительных лесов в ученый кабинет Академии Художеств, где составлялись учебники для начинающих художников под названием «Сведения о рисунке» или «Сведения о живописи». Там было почти тихо, если не считать наступавшего на пятки доносчика Борьки Неменского, наглого типа со связями в Кремле.

Сорок лет спустя, в Париже, я встретился с дочкой Эльконина, художницей Марией Викторовной. Она привезла показать французам свои выразительные «черные доски». Был и вернисаж, и разговор в кафе.

«Белютин – стукач и провокатор! – заявила она, не моргнув глазом. – В 48-м он лишил моего отца работы».

Решительное заявление о всемирно известном деятеле искусства мне показалось грубым и прямым. При коммунизме такое понятие, как «донос», заменило суровое и острое, как ружейный штык – «бди!», то есть бдительность прежде всего. Повсюду, как колорадские жуки, кишели немецкие, британские и югославские шпионы под видом смирных советских граждан. Их выводили на чистую воду. Сидеть в общественной сральне стало небезопасно. Бдительный сосед доносил о составе подозрительного говна. Людей с запорами отправляли на излечение в морозные сибирские лагеря, где все единодушно срали кровавым поносом.

Русская самобытность под советским соусом!..

От престарелого В.А. Фаворского и княгини Маши Чегодаевой я слышал не столь сокрушительные, но острые заключения: «Мерзавец и провокатор ваш Белютин». Здесь же говорила дочка пострадавшего, что придавало особый вес и основательность версии.

Знаменитая пара – Белютин и Молева!

В 1953 году Элий женился на красавице дворянских кровей Нине Михайловне Молевой.

Внучка боевого генерала, лектор литинститута, активистка комсомола, комиссар агитбригады. Со школьной скамьи Нина состояла в отряде бдительных советских граждан, доносивших начальству о неполадках в комсомольском хозяйстве. Она не была «наивной утописткой», как сейчас принято обозначать кадровых стукачей коммунизма, а расчетливой и дальновидной девушкой, готовой в подходящий момент сдать и растоптать своего хозяина и притулиться к другому.

Жизнь в ритме эпохи.

Супруги приняли все правила советской игры, а с ней и людоедский строй Совдепии.

Связи с могучим московским кланом «левых» Голицына-Фаворского-Гончарова совсем не получались. Клан презирал скороспелые рекламные тезисы о какой-то «новой реальности», опираясь исключительно на вечное ремесло, а Белютин любил красоваться и поучать. Работа с молодежью оказалось подходящей дорогой к славе, но и там видные места заняли враги. В «Полиграфе», куда его запихнули по большому партийному блату, он продержался недолго. Мафиозник Андрей Дмитрич Гончаров сделал все возможное, чтоб выжить малахольного теоретика из стен своей цитадели. Белютин и его гениальная супруга считали, что искусство можно раздуть не только до человеческого лица, а гораздо шире, до особой духовности мирового уровня.

Бредовую выдумку безработного педагога – «теорию всеобщей контактности», распространяемую на рисующих людей независимо от возраста, супруги выдавали за новаторский почин, но ничего нового в этом бреду не было. Название или обозначение этой теории – «новая реальность» – супруги украли у французов, в 1946 году показавших свою геометрическую продукцию, да и коллективные, контактные бдения придумали сектанты. Это была не универсальная художественная система, как классицизм, академизм, конструктивизм, и не злободневный «изм», а пастух и стадо, начальник и подчиненные, плюс элементарный технический прием – побольше красок на картинке.

Не солдатская шеренга, а колхозный хоровод.

Сначала его общественный почин приняли как обычную кружковую работу по подготовке профессионалов карандаша и кисти, но через год-два власть обнаружила, что это не ортодоксальные курсы, а секта врагов народа.

Драться пришлось на два фронта. Против могучих адептов вечного реализма и реакционеров партийной идеологии. Молева, доктор и профессор всех наук, взялась разложить коммунизм изнутри, отхлопотав местечко консультанта по культуре при ЦК КПСС. Нештатный профессор Белютин организовал «студию» под покровом курсов повышения квалификации шрифтовиков советских издательств, текстильщиков, стилистов и модельеров.

1956-й – год либеральных надежд и легкой оттепели.

Со скрипом, покачиваясь с боку на бок, просторная и непутевая Совдепия куда-то продвигалась. Люди рыли каналы, поднимали целину, рвались в комос. Модель советского счастья всерьез волновала западный мир. Русский язык, советские порядки тщательно изучались. Кто сказал, что русские носят лохмотья и живут в непролазной грязи? Гнилой ватник, дырявая шапка, свинарка и пастух, штепсель и тарапунька – злостная выдумка капиталистов!

Советская Россия – образец для человечества!

Вечная ученица Белютина графист Учпедгиза Вера Ивановна Преображенская, до 90 лет приносившая свои опыты на суд учителя, с восторгом вспоминает вылазки курсантов на русскую природу.

«Белютин нам зажигал сердца!»

Очаровательная картина: сотня энтузиастов рисования, взявшись за руки, «чтоб не пропасть по одиночке», творят чудеса в березовой роще.

Сердечный, колхозный Барбизон!..

Затем идут веселые показы по клубам, обсуждения, выводы и почетные грамоты.

Литературно одаренные белютинцы Леонид Рябичев, Борис Жутовский, Игорь Снегур оставили человечеству светлые лирические описания героических дел белютинцев, нигде не упомянув о связях своего наставника с иностранными подданными.

Секта возникла в советском пространстве без связи с внешним миром, но в дипарт Белютин вошел особым способом. На словах он громил и поносил своих питомцев за связи с ничтожными фирмачами, а на деле тихой сапой искал выгодный проход в подлый западный мир. Копать он начал с Польши, родины его предков. Польские студенты и аспиранты московских институтов считались своими людьми – «ямщиками», как их презрительно обзывали кадровые фарцовщики. Они свободно и без слежки передвигались в метро и по улицам Москвы, торговали из-под полы и не уступали москвичам в пьянстве и дебошах. Белютин наладил связь с союзом польских плакатистов, рисовавших все, что им вздумается. У поляков водились и коммерческие книжные магазины для выставок и продажи их продукции.

В шестидесятые годы за встречу с иностранцем уже не расстреливали, молодежный фестиваль 57-го перепутал все статьи и кодексы.

Выставка графических работ Белютина в варшавском книжном магазине «Кшиве Коло» прошла незамеченной (1961), но была прорвана блокада, образовалась персональная щель на Запад. В том же году работы показали в польском магазине Парижа «Ламбер». Много лет спустя я туда заглянул и листал скромный каталог белютинских работ в легком экспрессивном духе.

О существовании свободного советского художника и педагога узнали на Западе .

Реклама-мама!..

Белютинский трудколлектив стал моден в Москве. Летом 1961 года 250 курсантов арендовали пароход, загрузили его артистическими причиндалами и погнали вниз по матушке по Волге навстречу солнцу, искусству и любви.

У меня, провожавшего в этот круиз друзей и подруг, навсегда сохранилась в памяти пестрая картина отчала, крики, гам, свистки, гудки и музыка.

В ресторане оркестр наяривал «буги-вуги». Элий Михалыч в голубых джинсах, с роскошными бакенбардами а-ля Элвис Пресли выразительно жестикулировал, стильно одетые чуваки и неотразимве чувихи сплелись в бешеном танце.

Лакеи Уолл-стрита!..

«Выполним план великих работ!»

Что привлекало в «студии» Белютина амбициозную молодежь?

Изобретательный педагог всем, независимо от возраста и образования, предлагал кратчайший путь к вершинам гениальности, логически обоснованный и простой. Перед ними ставилась одна техническая задача – «раскрепощайтесь!» При помощи мастихина и краски делай бугристую поверхность в любом жанре – натюрморт, пейзаж, портрет. Многофигурные композиции заранее исключались как старомодная и бессмысленная трата времени. Сделай высокое напряжение на картонке – и ты в раю.

«Раскрепощайтесь!» – повелевал наставник.

Курсанты мусолили на палитре бесцветную фузу и втирали ее в поверхность холста до тех пор, пока не появлялись желанные бугры и ямки.

«Раскрепощенная вещь!» – была высшая похвала гуру.

Нетрудно догадаться, что такая убогая и фальшивая система долго держалась в среде невежественного общества, лишенного прямой связи с мировыми экспериментами в искусстве, а как только рухнула стена вражды, белютинская секта испарилась, как лужа под солнцем.

Деспот. Псих. Гуру.

 

*  *  *

 

В 50-е годы поп-арт, сфабрикованный нью-йоркскими галереями, еще не выполз из американского логова. Повсюду царствовало абстрактное направление, европейские наследники Кандинского, Мондриана, Малевича. В советском пространстве продукция Его Величества Капитала считалась очередной угрозой империалистов всему прогрессивному человечеству. Любые попытки подражать Западу без материальной поддержки государства были бессмысленны. Единичные опыты старика Родченко и молодых новаторов Слепяна и Злотникова (1956) без опоры в Кремле были обречены на забвение. Примитивный реализм фотографического типа Бродского, Кацмана и Лактионова считался образцовым народным искусством и всякие попытки формалистов подправить его, расширить его живописные возможности пресекались голодной блокадой или просто физическим истреблением .

На первом съезде советских художников в 1957 году возникло равновесие сил, раскол на два лагеря – консерваторов и либералов, правых и левых. Правые постоянно искали возможность дать бой левакам, сбросить сумасброда Хрущева, захватившего Кремль, и поправить положение в государственных делах. Левые потихоньку расширяли и разбавляли реализм в своих семейных интересах. В 1964 году, взявшись за руки, единодушно сбросили Хрущева, за космические заказы перегрызлись, как собаки за кость, в культуре наломали дров и разошлись по своим углам.

Одной из жертв этой драки в декабре 1962 года стала студия Белютина.

В этом памятном году белютинцы выставлялись в марте (Литинститут), апреле (Дом кино), а в ноябре в Клубе учителя состоялся творческий отчет участников пароходного путешествия. Там выставлялись мои друзья Снегур и Осмеркина, Огурцов и Аршавская, Галацкий и Киселева, Громан и Россаль. Большое кубовидное помещение от высокого потолка до пола в несколько рядов было завешено картинками – штук двести – и все они походили друг на друга. Этюды поволжских берегов и дебаркадеров. Портретики рыбаков и грузчиков. Выделялся один холст с намеком на графическую абстракцию. Автор, опрятно одетый паренек, студент «Полиграфа» Володя Янкилевский. На самодельных ящиках, обитых холстом, стояли скульптуры Э.И. Неизвестного. Рисунков Соболева и Соостера я не заметил. Оставался загадочным один пункт: зачем, с какой стати видный скульптор, лауреат фестиваля 57-го года и самобытный молодой живописец примкнули к учебной студии?

Не из карьерных же интересов?

Так или иначе, Неизвестный и его юный друг Янкилевский сроднились с белютинцами и пошли с ними до конца.

В помещение набилось очень много народу. Казалось, все самые умные и благородные лица Москвы собрались здесь, чтобы потолкаться и посмотреть в глаза друг другу.

В толпе восторженных зевак зашептались, в зал протиснулась пара польских друзей Белютина с настоящей кинокамерой.

«Старик, смотри, сам Раймонд Земский прилетел!»

Когда в польских и западных газетах появилось сообщение о «выставке абстракций» в Москве, правые проснулись раньше левых. Вот он, подходящий момент заклеймить позором притон формалистов, декадентов и сектантов в святой советской культуре! Имелась куча компрометирующих данных: нелегальная связь с иностранцами, фарцовка на почте, валютные сделки в ресторанах, грабежи поволжских музеев, свальный разврат на советском пароходе. Безнадзорные курсы и дикий вожак подходили для примерного наказания..

1 декабря 1962 года из отдела культуры Моссовета раздался звонок начальника
Д.А. Поликарпова:

«Товарищ Белютин, вас приглашают на официальную выставку в Манеж».

«Это провокация!» – завыл струсивший гуру.

«Нет, это приказ!» – заключил начальник и повесил трубку.

Учитель подчинился партийному приказу и всю ночь лихорадочно отбирал и сортировал произведения своих подопечных.

На казенном грузовике в Манеж доставили 60 картин 25 авторов. Во избежание толкотни министр культуры Е.А. Фурцева выделила девять опрятно одетых авторов, умевших правильно говорить с высоким начальством.

Художник В.Б. Янкилевский, участник Манежа, вспоминает:

«К девятке белютинцев в пожарном порядке пристегнули группу – Соостера, Соболева, Неизвестного и меня, показавших свои работы в гостинице «Юность».

Таким образом, за ночь сколотили народец для битья и утром разместили в буфете Манежа на фоне невинных фигуративных картинок.

«Двенадцать из них были евреи с кривыми носами и зелеными пальцами, – иронически вспоминает Неизвестный, – и лишь одна русская по фамилии Вера Преображенская».

Мне удалось установить точный список заложников Манежа, лично повидавших Никиту Сергеевича Хрущева.

1. Леонид Николаевич Рябичев (журналист, член партии, фронтовиж, график). 2. Дмитрий Семенович Громан (фронтовик, график). 3. Леонид Мечников (бывший капитан морского флота, шрифтовик). 4. Алексей Николаевич Колли (сын главного архитектора Москвы, график). 5. Борис Жутовский (коллекционер и график). 6. Люциан Грибков (красивый бас, шрифтовик). 7. Владимир Шорц (храбрый и болтливый тип, шрифтовик). 8. Николай Александрович Воробьев (фронтовик, график и коллекционер икон). 9. Вера Ивановна Преображенская (худред Учпедгиза, член партии). 10. Юрий Соболев-Нолев (инвалид войны, худред в журнале «Знание – сила»). 11. Юло Соостер (эстонец, бывший зэк, график и живописец). 12. Эрнст Неизвестный (фронтовик, скульптор). 13. Владимир Янкилевский (график и живописец).

Академический официоз, мечтавший прихлопнуть опасную заразу, немедленно смекнул, что настал час легкой расправы и явился в Манеж плотной командой, пристроившись к кремлевскому табуну Н.С. Хрущева.

Все тринадцать заложников с честью вынесли пятнадцатиминутный штурм советского вождя, несмотря на его воинственные крики: «расстрелять», «сослать», «пидерасы», «говнюки».

Для погрома академики подсунули Хрущеву самый слабый пункт московского новаторства – белютинцев, где мода и посредственность, апломб и пустота сразу бросались в глаза. Белютина, превосходно сыгравшего роль провокатора, пригласили на кремлевский банкет. Московские курсы назавтра рассыпались и никогда не поднялись, но острота конфликта не снизилась, а накалилась, к ней подключились проблемы политические и идеологические, захватившие всю советскую цивилизацию. Непрерывные заседания и банкеты советского правительства с деятелями советской культуры длились весь 1963 год. Своенравного учителя рисования со сломанной психикой оставили в покое. Он купил барскую дачу в Абрамцево и занялся основательно запущенным художественным творчеством. Закулисные интриги политиков кончились тем, что генсека Хрущева устранили от власти, а казенную кормушку академики разделили пополам: половину «правым», другую – «левым» .

«Левые» – академик В.А.Фаворский и княгиня Мария Андреевна Чегодаева – ярые защитники «семейной линии» в искусстве – пыхтели, как тульские самовары, публично обзывая Белютина «нищим духом дилетантом и провокатором». А княгиня пошла еще дальше – «мерзавец, чтоб мы тебя больше не видели!» – приписав свою брань академику Сергею Васильевичу Герасимову. На мой взгляд, грубовато, я бы оставил героя Манежа на особом положении возмутителя спокойствия советской культуры.

Правые и левые писали свои статейки в одной и той же газете «Правда» с оглядкой на цензуру Кремля, так что яркой полемики никто не читал. Все умудрялись жить в одной кормушке, а если появлялся чужак, то дружно разрывали его на куски.

 

*  *  *

Эпоха советского застоя, частая смена престарелых кремлевскх вождей не коснулись прочного творческого быта супругов Белютиных.

Устав христианского жития!..

«Новая реальность» абрамцевских отшельников!..

Дачные затворники Белютины не качались в гамаке, а работали не покладая рук в литературе и в живописи. Белютинское «Зажечь сердца» – столбовая программа пророков всех времен и народов мира – работало безукоризненно. Крепко связанные сексуальные и материальные вопросы решались автоматически – членские взносы через постель гуру. К Белютину в Абрамцево шли отборные поклонницы в порядке живой очереди. Молеву не занимал гарем мужа. Она с увлечением сочиняла роман о гареме императрицы Екатерины Великой.

В 1964 году на абрамцевской даче открылся артистический салон с литературной читкой и обсуждением картин. Подпольный поэт Генрих Худяков, приглашенный на читку своих абстрактных стихов, поделился впечатлениями:

«Привезла меня Нина Андреевна (советская жена американского журналиста Эдмонда Стивенса. В.В.), а там за самоваром: Лиля Брик с Васей Катаняном (насмешница и балагур), Боря Бродский (ученый рассказчик), Борька Жутовский (большой шутник) и Виктор Луи с Дженнифер (британские подданные). Сам Белютин с бантом на шее повторял крылатую фразу Хрущева: «Ну, хорошо, вы все педерасты, а я кто?»

Шутка ли, такое избранное общество!

«Старик, я разошелся, хватил стакан виски и прочитал своего «Гамлета» под аплодисменты».

Начинающий гений Сашка Курушин показал свои картинки.

«Раскрепощайтесь, пишите от живота», – поучал хозяин смущенного ученика.

Э.М.Б. написал 17 книг о вечном и фундаментальном реализме, а его супруга в два раза больше. Переписка с видными иностранцами, дружеские отношения с итальянским профессором рисования Франко Миеле и его очаровательной супругой Асей Муратовой закончились выставкой в Италии (1969) с живым предисловием итальянского друга. Героя французского сопротивления Жана Кассу интриговали опыты советского педагога с творческой интеллигенцией и массовый рисовальный психоз. Возникла переписка двух эспериментаторов. 

Какой может быть арест, если вас сопровождает советник Кремля Виктор Луи? Не опасаясь ареста за нарушение границы, в Абрамцево приезжали поляки и французы, итальянцы и американцы. Приглашенные с женами восторгались старинными картинами, висевшими на бревенчатых стенах салона. Гости, развалившись в плетеных креслах, оживленно обсуждали опалу Хрущева, надгробные монументы Неизвестного, коллективное руководство страны, нашествие поп-арта в Европу.

Работа с профессором Римского университета Франко Миеле была особенно приятной и продуктивной. Профессор взялся составить историю неофициального искусства в современной России. Работали практически вчетвером. Опытные начитанные жены и архив «студии» в придачу. В 1973 этот уродливый труд вышел в Италии и доставил большую радость опальному гуру.

Волна еврейской эмиграции, охватившая страну и увлекшая за собой его друзей – Феликса Збарского, Марка Клионского, Юрия Красного, Владимира Галацкого – не смутила прозорливого артиста. Жизнь в Совдепии казалась невыносимо скучной и серой, но здесь стояли свои стены, украшенные старинными картинами и надеждой на лучшее будущее, а на Западе – сплошная неизвестность без пенсии и родных стен.

«Через Абрамцево прошло 600 человек «Новой Реальности», – с гордостью вспоминает Н.М. Молева.

Вылазки на природу обставлялись как языческое богомолье, с выпивкой и закуской, под музыку Баха.

Белютинские картины мне довелось увидеть не в Абрамцеве, а в парижском магазине «Ламбер». Расчетливая экспрессия на полпути к лирической абстракции. Он их не продавал, а дарил. Белютин отлично знал, что нелегалы Зверев, Рабин, Яковлев живут своим искусством, но опуститься до  них он не мог, не хватало ни смелости, ни желания.

Раздвоение личности?

Нет, органический оптимизм! Белютин родися барином и богачом. Хитроумный дед оставил ему клад – картины известных европейских мастеров, стоившие большие миллионы в твердой валюте.

«Я живая тварь в штанах и сумею постоять за себя!» – не раз повторял он.

Белютинцы рассыпались, притихли на своих штатных местах, поджидая момента для решительной атаки.

В последний раз я видел его на похоронах его любимой ученицы Гаяны Каждан холодной осенью 73-го года. На пригорке возвышался Белютин, плотно одетый в заграничное пальто с пояском, черная шляпа и неизменный красный шарф через плечо, а вокруг могилы стояли сплошные кандидаты в эмиграцию.

На встречу с бульдозером (1974) ни Белютин, ни белютинцы не пришли: кому охота мокнуть под дождем и драться с народными массами, но как только Кремль попятился и объявил свободные выставки, они выскочили на руководящие посты выставкома, а Игорь Григорьевич Снегур стал заправилой модных и многолюдных профсоюзных выставок на «грузинке».

Доходили слухи об эмигрантских успехах Владимира Галацкого. В Швеции его сравнивали только с Рембрандтом. Скульптор Неизвестный свой полутораминутный разговор с Хрущевым превратил в эмиграции в роман с доходным сюжетом – «спор мужика с царем».

Супруги Белютины не играли в диссидентские игры, а вкалывали, сочиняя книжки одну за другой. Книжек вышло очень много, около 400 – статьи и романы, трактаты и переводы, монографии и биографии, искусство России и Запада.

В раннюю перестройку, когда над нищей страной блеснул социализм с человеческим лицом, видную роль играл Борис Жутовский, рисовальщик и полиграфист с большими связями в старом и новом официозе, от генералов государственной безопасности до директоров центрального телевидения. Он без промедления занялся выставками белютинцев, распределяя фотоматериал и тексты по своему усмотрению.

Выставка «Новая Реальность», собравшая группу белютинцев в новом здании Третьяковки, – результат его хлопот.

На продажу «Сотбиса» (1988) белютинцев не позвали, за исключением примыкавшего когда-то к ним В.Б. Янкилевского. Откуда-то вылезла темная подвальная шелупонь –
Кантор, Брускин, Капустянский – и завернула валюту в свой бездонный карман. Он, Белютин, лидер мирового искусства, живет на нищенскую пенсию учителя, а эти молодцы гребут деньги лопатой.

Скажите – где же справедливость?

Реваншем над выскочками «Сотбиса» стали огромная выставка в Манеже на 400 участников (1990 г.) и книга мемуаров Э.И. Белютина «Живопись и творчество». К этому славному времени народных митингов и решительных общественных перемен имя Белютина как дилетанта и провокатора обросло легендами о непримиримом борце с косностью и мракобесием в культуре России.

Мелочиться он не стал. Если Джексон Поллок брызнул кистью в 44-м году, то он, Белютин, в 41-м, историческом и грозном, назвал свою абстракцию «22 июня».

Знай наших! Не американец, а русский – первый, как в космосе, так и в мировом искусстве!

И самое удивительное – так и было на самом деле, но работы Поллока дорого оплатила Америка, а Белютина Россия обозвала провокатором и мерзавцем.

Умеренный успех, первые закупки.

А Н.М. Молева творила литературные чудеса. 35 исторических романов за пять лет!

 В 1991 году супругов выпустили с выставкой в Америку. Пригласила какая-то «ассоциация художников». Об успехе говорить не приходится. Получилась не выставка 88 картин, а русская самоделка. Белютина уличили в подделке своих собственных работ. Он решил, что можно не только людей, но и время повернуть назад, как поворачивают автомобиль. Картины, нарисованные в 90-м, он подписывал 50-м годом. Получался обыкновенный фальшак вместо музыки.

Личное явление Белютина народу спотыкалось о чудовищные преграды : иная жизнь и новые люди. Душевный крик о «тридцатилетнем запрете на лидера мирового искусства», знающие люди воспринимали как неуклюжую шутку. Его крики о спасении священной русской культуры не принимали всерьез.

Где сладкие советские времена? Где мусора и стукачи, фарцовщики и бомбилы? Где незабываемый Никита Сергеевич Хрущев? Где русская интеллигенция? С кем взяться за руки, чтоб не потеряться?

Не с кем!

И – зловещий факт налицо!

Надвигалась глубокая старость, а с ней и невзгоды.

К середине 90-х годов у русских людей появились деньги. Ясно обозначились бедняки и богачи. Прямолинейно мыслящие разбойники порешили, что пора образумить сумасбродного старика и освободить его от родительского наследства. Они атаковали квартиру Белютиных сверху, сбросив на спящих хозяев потолочную люстру. Конечно, взломщиков не нашли, но мэр Москвы предложил сдать антикварное наследство в верные городские руки, что походило на вымогательство. Картины и скульптуры классиков, китайские вазы и комоды идут в музей, а Белютиным чинят потолок за казенный счет, без перевода их в старческую богадельню.

Драться с такой силой они не смели.

Несмотря на многолюдство, друзей у Белютина не было, а с подчиненным доверительно не поговоришь. Написаны мемуары в двух томах. Знаменитых европейских классиков присвоила грозная Москва. Выдали медаль Почета. С грехом пополам починили потолок. В гости пришла 90-летняя Вера Преображенская с новым рисунком.

Элий Михалыч лег на дно.

 

25 мая 2010 г., Экс-ан-Прованс

 

Валентин Воробьев

 

ДУРДОМ ГОНИМОЙ КУЛЬТУРЫ

 

«Я комментирую чужое творчество».

К.К.Кузьминский.

 

«Второй русский авангард является единственно подлинным искусством.нашего времени, и только оно уцелеет для потомков».

Михаил Гробман.

 

 

Рабочий армянского магазина Котляров, по кличке «Толстый», привез из Америки рукопись с намерением издать ее, заработать и прославиться не в качестве чернорабочего, а открывателя новых литературных талантов .

Шел 1983 год. В Париже распускалась весна, магазин готовил ударную выставку под заманчивым названием «Эротика», художники вместо зимней водки пили весенний портвейн, закусывая свежей клубникой. Под россыпью ягод, среди машинописных листов я разобрал странное название «Хотель цум тюркен», обрамленное красной рамкой. Полистал и удивился содержанию.

 Коллаж всевозможных полиграфических шрифтов напоминал опыты дадаистов и футуристов, но свежий и горячий сюжет – быт советской эмиграции в одной, отдельно взятой венской гостинице. Автор перетряхивал русское правописание и пунктуацию, срезая заглавные буквы, как шапки у подсолнухов, глаголы и существительные летели, как щепки под топором, гласные он дергал, как сорняк на грядке, согласные собирал в яркое и неизвестное словцо, точки, запятые и прочие знаки препинания разлетались, как мухи над навозной кучей.

Глава называлась «О деликатесах», и читал я, не отрываясь, удивляясь и восхищаясь писательским мастерством. Остроты и каламбуры вперемежку с народным лексиконом, называемым в ученом мире «ненормативным», густо сыпались со всех листов.

«По части всеядности человек сравним только с одним животным, а именно – со свиньями».

И понесся по «анчоусам и сырам каприз де дье, пахнущим конюшней», по сибирякам, «понимающим толк в деликатесах – спирт аптекарский (или питьевой, если чудом случится, а то больше тормозуху) крошеным мухомором с голубикой закусывают, строганиной из нельмы мороженой», – тут и «иосиф сталин – самый лучший в мире паровоз», и «на брюхе бродит вошь и песенку поет». «Торговали тут же, в номерах, божились и били себя в грудь, переводя советские рубли в австрийские шиллинги».

Казалось, автор с остервенением кромсает слова, чтобы погубить русскую грамоту, а они у него сходились гармонически в один замечательный, веселый хоровод.

Имя сочинителя удивительной гастрономической прозы, – не Франсуа Рабле, не XVI век, а Константин Кузьминский! – и не знал его только последний скобарь. Поэт Леха Хвостенко, сменив свой Питер на Москву, все уши прожужжал: «В Питере есть один локомотив – Кузьминский». Кинет Нуссберг: «локомотив Костя – наш человек». И питерские эмигранты в Париже: «Ну, старик, этот локомотив живет, не вылезая из постели!»

И я сразу представил себе постельное логово в виде кавказских гор, а вот куда и что тащил локомотив, – понятия не имел. В армянском подвале, под россыпью клубники, человек сразу открыл свои локомотивные возможности, и поставил я его на самое высокое писательское место.

Через год или полтора рабочий Толстый своего добился. Появился первый номер журнала, разрисованный пестрыми узорами невозвращенца из Минска Коли Павловского, затем второй, оформленный коллажами Вагрича Бахчаняна. Назывался он по-испански «Мулета», издатель называл себя матадором, а участников издания – бандерильерос. Роман Кузьминского размещался на парадных страницах двух номеров. Из краткой биографической справки я узнал имя и отчество питерского локомотива – Константин Константинович, год рождения 1940 (Ленинград), в эмиграции с 75-го (Вена, «израильский вызов»), с 76-го – Америка и пять лет Техасского университета, затем переезд в Нью-Иорк – год 81-й, не указано место жительства, но в момент составления анкеты (1983) – какой-то «подвал» на Риго Парковой.

Этот К.К.К. – составитель «Антологии Новейшей Русской Поэзии у Голубой Лагуны» .

 Мне довелось держать все девять томов этой антологии, – настоящий архипелаг русской культуры. Ничего подобного раньше издатели не производили. Этот памятник походил на картину Павла Филонова – лучший образец мирового структурализма, – огромный автопортрет, коллажем сбитый из гармонических частей: подполье и власть, цензура и книги, Питер и Москва, Бродский и Ахматова, народ и колбаса, живопись и поэзия, чужбина и ингуш, кинеты и нимфетки.

После второго похода в Америку издатель вернулся порожняком: ни стихов, ни романов. На мой вопрос – почему нет поразительной «рубленой прозы» К.К.К., матадор отвечал: «Клеветник, интриган и подонок твой Кузьминский». Такое решительное заключение не сбило мой интерес в заокеанскому «клеветнику» . По рассказам европейских туристов К.К.К. о Толстом говорил тоже грубостью: «Парторг – он и есть парторг – хитрожоп, лжив, льстив, подл – но организатор, за что дадим медальку на толстую жопу». После неисчислимых хлопот с изданием многотомной антологии появился мистический союз с Василием Яковлевичем Ситниковым, самым загадочным артистом современности. Они снюхались на пересылке в Вене. В.Я.С. застрял на пять лет в австрийской деревне, а в Америке они снова сошлись на подворье сибиряка В.Г. Некрасова. Очарованный и озаренный ситниковским гением, К.К.К. решил написать о нем не вульгарную монографию, а невиданную доселе книгу жизни и творчества.

«Не сдохну – сделаю!»

В 1987 году В.Я.С. тихо скончался в своей американской постели, не беспокоя людей капризами воображаемых болезней.

К.К.К. клялся, «не сдох» и свое слово сдержал. Угробив все свои нищенские средства, здоровье святой супруги Эммы Кузьминичны Подберескиной и каторжников полиграфии и мультипликации Когана и Данаса Берзницкого, он выпустил литературный труд, невиданный по всем временам, посвященный уроженцу глубинной России, безумному врачевателю психбольного искусства современности, художнику неведомого направления и главе большой школы подражателей. Это книга его удивительной жизни и тщательно прокомментированных творений, собрание неисчислимых писем и трактатов, тюремных по форме и филигранных по содержанию, не считая свидетельств современников и сотен репродукций провидческих произведений.

 

* * *

Ох, этот Петербург!..

Кузьминский родился в Ленинграде, в больнице имени большевика Моисея Урицкого. В 1940 году о былом Петербурге вспоминали с глубоким вздохом только древние старички, чудом уцелевшие от большевистского разбоя по углам и норам великого города. Уже в разгар Первой мировой он стал Петроградом на патриотический манер, с 1924 и Петроград стал Ленинградом в честь умершего вождя мирового коммунизма, и 70 лет был таковым, пока олигархи не вернули ему первоначальное наименование.

Папа будущего «локомотива», Константин Петрович, рядовой советский художник, не отличался особым воображением, назвав сына в свою честь, да и мама – учитель словесности и рукоделия – не возражала против такого повторения. Как все законопослушные и порядочные семьи, Кузьминские строили счастливое будущее.

Дважды город пустел. Раз его выкосили тиф и революция (1917), и раз, но до дна – ужасающая немецкая блокада (1941).

Советский послеблокадный город был не «полнощных стран краса и диво», а голодное и опасное обиталище советских граждан, как муравьи ползущих на работу, разброс алкогольных ларьков и колонны солдат и матросов под гнилым северным дождем.

Классические петербургские трущобы – бледный литературный сюжет для благородных девиц по сравнению с новым бытом, когда целый город с классическим фасадом, набитый жильцами, как бочка балтийской селедкой, стал образцовой советской трущобой.

 По возвращении в родной и голодный Ленинград беженцев загоняли в холодные дома без дров. Практику коммунизма на уплотнение жилья законопослушные граждане принимали как должное. Спотыкаться при коммунизме не рекомендовалось. За выход из строя полагался расстрел. Осиротевшая семья Кузьминских – пятилетний сынуля Костенька и мама Евдокия Петровна, сохранившая девичью фамилию Захарычева, –
с невероятным упорством учатся жить в густонаселенном доме на Профсоюзном бульваре.

Квартира в 11 комнат – недурственно размещалась когда-то графиня Кульнева на Конно­гвардейском бульваре! – девять семей и 28 ртов всех советских размеров; никогда не мытая ванная и одна кухня на все примусы, тазы, кастрюли. Мама основательно закрепилась в культурной надстройке, постепенно поднимаясь по карьерной лестнице советского педагога.

Работник умственного труда!..

Ребенок весь в книжках. Он не играл на деньги ни в стукалку, ни в пристенок. Его не трогали дворовые игры в пятнашки и бесовские радения шпаны. Из чтения не вылезал. Оттуда заокеанские дали, теплые острова Тихого океана, парусники и дикари, крокодилы и жирафы вместо питерских крыс и собак.

Жизнь своих далеких предков Костя видел в кочевых шатрах живописной Бессарабии, среди казаков и кантонистов, разночинцев и строителей коммунизма в одной, отдельно взятой стране.

Отец погиб, храбро сражаясь с захватчиками, а гордая мама, – какой высокомерный взгляд и твердый узел густой шевелюры на пожелтевшей фотографии 40-х годов! – на окладе педагога решила тащить сына в лучезарное будущее без опоры на мужскую руку.

Костя – начитанный папуас!..

Будь счастлив, родной!..

В школу с английским языком (Фонтанка, 213, бывшее Коммерческое собрание, мраморные лестницы, потолки до небес!) – «… Первая и сугубо мужская школа, организованная в 49-м, чтобы пополнить ряды выбитых дипломатов; меня мать, размахивая похоронкой отца, с боем запихала». Учился кое-как – «по истории стабильную «тройку» имел, а по арифметике – «пару», с уроков пения выгоняли: «костя, пойди попой где-нибудь в коридоре» и потому ни в какой хор-мелодию я никак не вписывался» (К.К.К.).

Все предметы подавались по-английски, этим языком он овладел в совершенстве.

О, Россия, страна штыков и мороза!..

Темные и тупые сверстники танцуют на костях «буги-вуги», дергаясь до изнеможения, орут, как оглашенные: «от Москвы и до Калуги все танцуют буги-вуги». В Питере тоже «музыка духовной нищеты» – Коля Минх у моряков, Вайнштейн и Атлас у киношников, Стас Пожлаков и Фрейдлин в «Астории» – стильный народ пляшет и поет, а Костя читает Эрнеста Хемингуэя!

Какой выпендреж!.. Тоже мне единоличник нашелся!..

Чувак, заткни фонтан!

Надменная поза, а поджилки трясутся. Нежное интеллигентское воспитание, несмотря на коммунальную тьму.

Он что – собирается в космос?

Мы, дворовые ребята, так высоко не думаем.

«Мы Фолкнера и Хэма не читаем, давно уж фраеров мы этих знаем. Раз-другой их почитаешь, как зараза хохотаешь, ничего совсем не понимаешь».

Когда-то, в пещерные времена, стихотворцы тусовались в «башне» Вячеслава Иванова или в «Собаке» Бориса Пронина. Туда приходили старые мастера (Бальмонт) и начинающие подмастерья (Ходасевич) и, соревнуясь друг с другом, выступали перед изысканной публикой, ценителями изящной словесности. Эстеты тянули шампанское, Михаил Кузмин музицировал, кривляясь на крохотной сцене, расписанной символическими каракулями Сергея Судейкина, все единогласно шептали мистические бредни о загробной любви и темных соловьиных ночах.

В пролетарской России с кустарными посиделками символистов покончили раз и навсегда. Одних выслали за границу, других перебили на месте, третьи с испуга попрятались по таким темным углам, куда не заглядывал ни один милиционер. Поэзия, как броненосец в океане, плотным творческим союзом, «широкой штаниной» пошла в народ, на стадионы и площади, на радио и телевидение. Там полагалось не мурлыкать, а призывать строить плотины и корабли, пахать целину и поворачивать реки, беспощадно бить врагов народа и прославлять прогрессивное человечество.

И – партия их рулевой!..

Правда, дружба с Кремлем не спасала от преждевременной смерти. И чем выше знакомство, тем ближе смерть. Литературные снобы вроде Николая Иваныча Харджиева, считали, что поэт Борис Пастернак превосходно начал, но к старости скис и опустился.

Судьба распорядилась так, что не страдавший храбростью Пастернак, – «быть знаменитым некрасиво» – рискнул жить, любить, пить, печататься и получать премии, не шагая по команде Кремля. Непослушный поэт, получив «Нобеля», взбаламутил кишлаки и аулы, лесорубов и охотников, рабочих и крестьян.

Пастернак –ядовитая змея за народной пазухой!.. На нары, бля, на нары!..

Народ поворачивает реки и возводит плотины, поднимает целину и собирает колоски, а этот подонок гребет валюту лопатой!

Вреден и ненужен!..

Костя Кузьминский – студент и поэт. Он учится расправляться с лягушками и очарован не комсомольскими гимнами, а шепотом злодейски убиенного Н.С. Гумилева, а за ним целый косяк подозрительных шептунов: Кузмин, Мандельштам, Нарбут, всех не перечесть, а в живых одна Анна Андреевна Ахматова – сидит она, как баба-яга, в «комаровской будке», и у чайника располневшей героини Серебряного века окопался молодняк – Найман, Бобышев, Бродский. На читки в Комарово Костя не ездил, но следил, когда появятся небывалые стихи. Классик Ахматова писала:

 

Я научила женщин говорить.

О, Боже, как их замолчать заставить!

 

Стихи Кости той поры:

 

Давай уйдем на лодке в море

Как тот корсар

С волной и бурями не споря –

Не кот нассал.

 

Оригинально, но лучше сочинял рабочий от станка Оська Бродский:

 

Мы в горах тебя искали, скалы тяжкие дробили…

 

Или:

 

Собака лает, ветер носит,

Борис у Глеба в морду просит.

 

Такие стишки шли по рукам, попали в «самиздат» москвича Алика Гинзбурга. Опытные и трусливые литературоведы, листавшие тетрадку, прочили рабочему великое будущее. Поэтической судьбой друга занялся Костя Кузьминский.

Неподдельный интерес к «маленьким людям», к запретному и необычному – высокое человеческое качество было присуще ему со школьной скамьи, когда формируется характер. Он собрал листки слесаря Бродского из любви к настоящей поэзии. Помогали «Гришка-слепой» и Боря Тайгин, дружки по литкружку.

«Бездельники карабкаются на Парнас» (Известия, 1960).

Где, на какой литературной читке сошлись юнцы – не имеет значения, «пересечений было полдюжины лито», вспоминает К.К.К., но с 1959 года они неразлучны, причем, чувствуя поэтический напор недоучки Бродского, Костя решил тетрадку его стихов переправить на Запад и добиться премии для своего одаренного товарища. Стихи через московских друзей попали в Америку, где вышли в 1965 году. Пока сборник продвигался тайными тропами на Запад, имя составителя по дороге затерли, о нем забыли, но не все.

Светило питерской психиатрической науки, усмиритель навязчивых идей профессор Озерецковский обожал поэзию и карьеру начал в 1925-м году, выбросив пьяного Сергея Есенина из окна. В 60-е это был умудренный муж, глава школы последователей, кормивший ворчливых пациентов галлоперидолом, – очень эффективное средство от быстротекущих стихов и навязчивых шизофренических планов.

Присмотр за Профсоюзным бульваром поручили опытной генеральше Матрене Карповне Барковой. От нее не скроешься – выловят и доставят куда надо послушные санитары.

Еще в начале 50-х, при жизни свирепого кавказского деспота, саботировать службу в рядах героической и победоносной Красной Армии было немыслимо. Адепты пацифистских сект сразу получали «червонец» рудников на Колыме. В середине пятидесятых от армии косили все. В 1958-м я получил «негодный билет» за час медицинской проверки. Удивительно внимательный полковник нашел у меня что-то связанное с обманом зрения. По его мнению, я сильно галлюцинировал, не отличал своих от чужих, не говоря уже о светофорах.

О совершенной психиатрической системе в стране знал весь мир, от невменяемых алкоголиков до страдальцев за правду-матку. Вот туда (питерская «Пряжка»!) в апреле 60-го попал студент Кузьминский. Просидев среди убийц и душевнобольных месяц, он получил членскую карту собратства «шизофреников».

Терпи, Евдокия Петровна, береги сына!

За выход на улицу с лозунгом «Долой Красную Армию!» сразу повяжут и намотают срок от трех до семи, и добавят, если вякнешь наперекор представителям власти. Отдубасят в милиции и сошлют лопатить золото на полуостров Камчатку. Для получения желанного «белого билета» необходимо взаимодействие пациента с врачом. Опытный психиатр – культурный человек, посещающий филармонию и выставки в Эрмитаже. Ему не следует вешать на уши лапшу и валять примитивного дурака: такой без промедления полетит в пехотный полк на афганской границе. А вот ваше расхождение с политикой Кремля в культуре он близко примет к сердцу и спасет от службы в пограничных войсках. Ради этого надо малость потерпеть в грязном и буйном номере психбольницы.

Костя убедил врачей, что любит антисоветчика Пастернака, а не комсомольца Евтушенко. Он, Кузьминский, не человек, а – «локомотив».

«Старик, ты – гений!»

Через М.К. Баркову локомотив не выходил из поля зрения профессора Озерецковского до самого выезда из советского рая в западный ад.

В 64-м поймали Бродского, замели по кругу фарцовки и тунеядства и сослали на лесоповал в Карелию.

Враги народа глухо зарычали: Кремль душит поэзию!..

 В начале 60-х шизофреник Кузьминский играет «битника» автостопом. В советской глубинке он – сезонный геолог и землекоп, а в родном городе на Неве – рабочий зоопарка и театральный грузчик. Потом решил стать киноведом и пять лет без всякого толку пробивал сценарий на телевидение. Бросил безнадежное занятие и пошел гидом по историческим улицам и знаменитым окрестностям. В Павловске выловил пару иностранцев – Сюзанну и Роберта Масси, «первая серьезная иносрань» (К.К.К.) – и запряг их на издание поэтического сборника «Великолепная питерская пятерка» (1967). «Пятерка» секретными зигзагами продвигалась на Запад и вышла с большим опозданием в 72-м. Такова нелегальная практика издательских дел и литературного карьеризма.

В конце 60-х поэтические симпатии «локомотива» переключились от «ахматуль» (Бродский и «К») к «абсурдистам» (Анри Волохонский, Хвостенко, И.С. Холин) .

 Сам он писал:

 

Плывут морями капитаны

 А как лежит

 Люби меня капитолина

 Но не по лжи

 А на Таити тискал тити

Не я но тот-с

 

«Ну куда Анне Андревне с ее рукоделием дамским до «Дыр бул шил» Алексея Елисеевича Крученыха?» – (К.К.К.)

Явный уклон, бегство из символизма в футуризм.

Редких иностранцев питерские шизофреники встречали, как посланцев иных планет. Квартирка «ингуша» Мишки Шемякина, строившего свой мир барочной графики, стала нелегальной иностранной приемной. Там пили и торговали, дрались и любили, там паковали чемоданы на заветный Запад.

1971 год – год «проводов» первых эмигрантов.

Тихой сапой улетел в Израиль юный художник Вилем Бруй с женой и сыном. Чуть позднее, с треском и шумом отвалил поэт и художник и все, что хотите, Мишка Гробман с семьей. Художника и поэта Олега Прокофьева выпустили в Лондон лишь с гробом умершей жены Камиллы Грей. Через три месяца, почти тайком, слинял в Париж «ингуш» Шемякин. Его вытащила парижская тетка с высокими связями – Дина Верни.

 «Провожали его я с Кабаковым». (К.К.К.).

За год до бесповоротной эмиграции (1975) Кузьминский решил хлопнуть дверьми погромче. На сей раз в качестве защитника и покровителя подпольной живописи.

 «В параллель бульдозерной я открыл выставку 23 художников на площади в 24 кв.м. 128 работ», – вспоминает он.

О каких-либо открытых выставках в стране не могло быть и речи. Для творений начинающих психбольных были закрытые показы в клубе «Труд и гигиена», но и там сидел цензор, исключавший антисоветчину и «голых баб».

Что же выставляли питерские авангардисты?

Пару слов о нелегальном искусстве Питера. Оно началось с карикатур Александра Арефьева (1950). Он рисовал карманного размера анонимную толпу городских низов –
баня, драка, пивная, танцы – запретные сюжеты коммунизма.

Технически образованный Михнов-Войтенко (театральная школа Н.П. Акимова) следовал американской абстракции (1957). Третье течение «петербургского модерна» представляли Гаврильчик, Шемякин, Овчинников, Геннадиев, Лягачев, (1964).

Все три тенденции были самого примитивного размера и с выходом не на люди, а под кровать, и очень далекие от современности, от могучих западных измов.

Вот такой парад звезд каморочного андерграунда и показал «локомотив»у себя дома.

Сплошная мертвая натура: горшки, шары, бутылки, тряпки, пузыри.

Не над чем мозговать!..

Где положительный герой?

«Входа нет, ходи с бубей!»

Европа оказалась глуха и слепа к хлопотам К.К.К. Выбивать деньги – занятие творческое, но обязательно обзовут жуликом, хоть лезь на стенку. Утопист Кузьминский на издание русских книг выбивал деньги у малочисленных любителей русской самобытности.

Велика сила протекции!..

В 1976 году он получил штатное место лектора в университете штата Техас. Несмотря на помпезный вид и вес, на занятия он приходил совершенно голым, с гирляндой бумажных цветов на шее, как индийский йог. Садился на стол в позе лотоса и читал студентам абстрактные стихи по-английски. В советском раю за такое поведение ссылали корчевать пни. В богатом и свободном Техасе лектора-нудиста терпели пять лет и затем лишили заработка. Библейские принципы. Нагота – запрет со времен ветхозаветного Ноя. Вместо кафедры – подвал в доме работяги Владимира Некрасова. Там, на дне Бруклина, сошлись русские корифеи – черноморец Сах ( О.В. Соханевич), безработный «лорд» Генрих Худяков и «профессор всех профессоров» Васька-Фонарщик, ( В.Я. Ситников).

Что может быть ярче такого дурдома?

Почему знаток мировой культуры, ценитель английской грамматики со школьной скамьи, на благодатной американской земле возводит пирамиду русских ценностей?

Опять русская мистика и тютчевское «Умом Россию не понять…»

А плевать нам на ублюдочную шайку Энди Уорхола, – разве что словак, тем и интересен, а все остальное – выпендреж, говно и музей для дебилов!

Ну, а мы? – «мы простую воду пьем, хвалим солнце и поем!»

Над девятью томами «Голубой Лагуны» (полное собрание нелегальной русской поэзии) работали с питерских времен: Григорий Леонович Ковалев («Гриша-слепой»), киевлянин Очертянский, незаменимая «Мышь» (супруга-архитектор) и американец Джон Болт, открывший со скидкой свою типографию.

Ну, а деньги?

А этот локомотив показал кукиш всему миру, – деньги ему не нужны.

«Я выпустил первый том в 600 стр. (экономя при этом деньги издателя на фотках – а зря!) и за шесть лет грохнул еще восемь томов по 700 и 900 стр. каждый. И все это – на зарплату жены-уборщицы (в Нью-Йорке чертежницы)». Уточнение К.К.К.

В 1987 году награждение друга бесшабашной юности эмигранта И.А. Бродского Нобелевской премией он встретил с большим достоинством, не опускаясь до унизительного восхваления до небес своего подопечного. В сущности, награду получили все тунеядцы и шизофреники Совдепии, не инженеры советского «литфронта», а бесцензурное творчество русской словесности.

В том же году тихо скончался В. Я. Ситников.

И «локомотив» провозгласил себя «батькой» в честь знаменитого анархиста Нестора Махно.

Связь Батьки с В.Я.С. – мистического характера. Располагая полной информацией на  Шемякина и Нуссберга» (К.К.К.) – знаковых фигур русского андерграунда, он о них много пишет, но не прославляет. Гимн и славу он готовит одному Ситникову.

Вася – туча! Вася – зверь! Вася – солнце! Вася – дверь!.

Вася – «волшебная дымка» и «безумная радость бытия»!

Их первая и короткая встреча (Вена, 1975 год) осталась без последствий. Шли годы – у одного пять лет в австрийской деревне, у другого «пятилетка» в университете Техаса, – и лишь в 1983-м они сошлись на кухне сибиряка В.Г. Некрасова, где Вася давал уроки кулинарии хозяйке подворья, а Костя выгуливал борзых собак. В общежитии «некрасовка» – крохотный островок русской цивилизации на американской земле – Ситников не жил, а считался почетным гостем. Блаженный Вася из расы шармеров (походка ловеласа, глаз с прищуром, скрип сапог, нижайший поклон обществу) и шизофреник Костя (тяжеловес и грубиян с виду, но послушный, как Санчо Панса, с головой, набитой мусором мировой культуры). Повелевал «мускулистый, сделанный из бронзы» Вася. Он всегда выступал Дон-Кихотом в чистом виде – и по тому, как нарисовать «монастырь под снегом» или женскую жопу в степи; и, естественно, вся связь с внешним миром легла на плечи К.К.К. – гости, газеты, буфет и никогда не пришедшие слава и деньги. Как строитель египетской пирамиды, К.К.К. выкладывает «агиографию» В.Я.С. камень за камнем, от основания до верхушки. С самого начала ему пришлось разгребать безобразное и циничное вранье его учеников, адептов русского базарного китча, выдававших его за главное изобретение учителя, тупые происки брата «гебухи» и советы престарелой сестры, пустые пожелания анонимных московских искусствоведов. Груды рукописных шедевров эпистолярного жанра со всех концов мира, аннотация и трактовка художественных произведений, – все заняло годы тяжкого труда и не менее четверти века.

Великая книга коротко называлась «Вася» и вышла тиражом в 15 экземпляров!

 

* * *

Кто ты такой, «Вася-солнце», да и «Вася-туча»?

Уроженец ушедшей России (1915) Василий Яковлевич Ситников – большая загадка для дипломированных людоведов. В 35-м он попался на особый учет в двух людоведских учреждениях. Военкомат обнаружил у него заметный уклон от образцового поведения советского юноши призывного возраста – «антисоветский тип с манией величия» – («Глянь не в пределы тысячелетий, а в мильярды!» – призывник Ситников – врачу). А в художественной школе, сокращенно ВХУТЕИН, он рисовал сапожной щеткой, что не соответствовало методу социалистического реализма, принятому на вооружение советской культурой. В 41-м психбольной Ситников на рытье оборонительных заграждений не ковырял землю лопатой, а собирал в мешок огнестрельное оружие и листовки враждебного содержания. Кто донес «куда надо»: руководитель И. Э. Грабарь, «бдительный товарищ», или родной брат Коля, мечтавший о карьере в милиции? Четыре года он просидел в казанском дурдоме на голодном пайке. В 51-м, не имея ни соответсвующего педагогического диплома, ни патента кустаря, он собрал на пятиметровой казенной жилплощади подозрительных лиц для обучения нелегальному рисованию. С 55-го, без позволения компетентных органов, вошел в сношения с иностранными гражданами, аккредитованными в Москве, на предмет обмена вещами по ценам черного рынка, наказуемые статьей 154 УК РСФСР – «спекуляция». Неоднократно подвергался приводу на излечение в психиатрические больницы Москвы, но снова возобновлял преступную деятельность в педагогике, забракованной спецэкспертизой как не имеющей идеологической и академической ценности.

 Жизнь вне регулярного общества, каким бы уродливым оно ни было, – подвиг аскета и юродивого. До 59-го года В.Я.С. числился в советской казенной машине штатным фонарщиком кафедры искусствоведения, с гордостью носил кличку Васька-фонарщик, но однажды демонстративно и публично обозвал министра культуры СССР «ослом», за что был наказан увольнением с должности в художественном институте.

Лишенный гражданских прав и продовольственных карточек, он был совершенно исключен из рядов советских граждан. Началась жизнь отшельника, изгоя в сугубо личном географическом пространстве, но с постоянной угрозой насильственного заключения в психбольницу, единственное место его встречи с государством. Много лет подряд скупал русский антиквариат, главным образом иконы, у грабителей церквей и частных квартир. По сообщениям штатных опекунов – В.А. Мороза, затем сменщика А.Р. Брусиловского – его собрание русских древностей достигло столь громадных размеров, что русские иконы упаковывались в американские штаны на предмет обмена и продажи. В 62-м в американской прессе отмечен как «оригинальный художник нового видения мира» (Джимми Эрнст), хотя в списках МОСХа никогда не числился из-за полной профессиональной непригодности.

Кто покрывал его подпольную деятельность? С каким профессором психиатрии этот опытный обольститель делился выручкой? Штаны дырявые для понта, а молодые «жены» в жемчугах и норковых шубах. Квартиры, автомобили, дачи! А чем занимались опекуны? – Роль этих двурушников еще необхолимо выяснить. Почему сажали мелочевку, а эта зубастая акула безнаказанно разгуливала на свободе, прикидываясь малограмотным дурачком в рваных штанах? Наконец, куда смотрели штатные кремлевские мусора? Вот проклятые вопросы, требующие безотлагательного выяснения.

В 75-м подпольный миллионер, ловко ускользнув от правосудия, эмигрировал по так называемому «израильскому вызову» и пять лет прожил в австрийской деревне Кицбюль, окрутив мебельного фабриканта Фердинанда Майера. По письмам некоего В.И. Воробьева, адресованным московским корреспондентам, В.Я.С. там нищенствовал, собирая у прохожих туристов деньги на хлеб и краски. Расплатившись с хозяином большой картиной «Мешок денег», в 80-м вылетел в США по фиктивному приглашению слависта Игоря Мида из Калифорнии, но поселился в Нью-Йорке у эмигранта Л.А. Мильруда, наркомана и вора по кличке «Чаплин», бравшего с четырех коечников по 100 долларов в месяц. По доносам предателя родины Николая Гридина, убитого в Гималаях (1981), В.Я.С. жил на жалкие подачки ЦРУ и не работал в искусстве. Все его попытки научить эмигрантов рисовать сапожной щеткой шар в пустоте ни к чему не привели. На подворье художника В.А. Некрасова проживающий там шизофреник К.К.Кузьминский, изгнанный из американского университета за порнографический образ жизни, в 85-м устроил выставку его поделок, не имевшую никакого коммерческого успеха. Верный друг нашей страны доктор Нортон Додж его не покупал, а спекулянты Нахамкин и Глезер брали, но без оплаты за труд. По квалифицированному донесению товарища В.Я. Ситникова, бывшего сотрудника НКВД и редактора англоязычной корабельной газеты «Балтика», его старший брат страдал тоской по родине и был готов в любой момент поселиться на кладбище в Лебедяни. Этот пикантный запрос поставили на рассмотрение тамбовских органов власти, но в связи с внезапной кончиной В.Я.С. (1987) сдали в архив мировой литературы им. Максима Горького. В начале нового тысячелетия произведения В.Я.С. и его многочисленных учеников и учениц появились на престижных аукционах Запада и цены на них из года в год поднимались к миллионной отметке в твердой валюте, на что мы обратили особое внимание русских патриотически настроенных олигархов. Кроме этого, пришлось наладить производство фальшаков высокого качества и загрузить мировые аукционы, пока не угас интерес к этому психбольному искусству. Совершенно недопустимо, чтобы китайцы, индусы и прочие турки обошли нас в международной торговле подобным дерьмом.

Мировой финансовый крах 2008 года существенно подорвал русскую эстетику. Он больно ударил и по «фальшивым васям», сфабрикованным в кремлевских мастерских.

Говорят, что только оригиналы Ситникова лечат от затяжного поноса, но где их достать, если мошенник все продал за границу еще до эмиграции. Его неподражаемой и уникальной «волшебной дымки» в России нет.

Это заключение беспартийного «народного контроля» и обсуждению не подлежит.

 

* * *

Испанский рыцарь Дон-Кихот из Ламанчи, клинический идиот с манией величия, без присмотра врача и без прописки разъезжает по стране, топчет крестьянские поля, ломает мельницы и частные заборы, пристает к замужним женщинам, однако уже сотни лет любим всем миром, от старого до малого. На своей кляче, в компашке тунеядца Санчо Пансы, он украшает собой все театры мира, кинематограф и оперу, живопись и скульптуру.

Почему подобной участи не удостоились «рыцарь печального образа» Ситников и его верный оруженосец и пропагандист Кузьминский?

Батька-Махно К.К.К. – тунеядец и утопист с мизерной пенсией «по шизе» живет под американским мостом. Он много лет эксплуатирует труд своей жены Э.К. Подберескиной и клянчит подачки у слабонервных людей якобы на литературные проекты, а на самом деле на алкогольные напитки и табак. Из 70 лет жизни 35 он прожил в СССР на иждивении своей матери, заслуженной учительницы РСФСР, ведя паразитический образ жизни. Состоя на учете в психдиспансере, неоднократно лечился от психического расстройства на алкогольной почве. Считает себя поэтом, но в профсоюзе не состоял и не состоит и членские взносы никогда и никому не платил. В Соединенных Штатах получает от государства так называемый «велфер», паспорта не имеет и отказывается от собственности, как всякий антисоциальный элемент.

«Не дай Бог поиметь мне деньги или собственность!»

Гений-невидимка!

Опознав гения, ты сам превращаешься в гения. Почему из четырех полных досье – Шемякин, Нуссберг, Некрасов, Ситников – он выбрал последнего, зная его нос к носу всего четыре года? – Да, острый нюх привел к гениальности!

Архивный ящик гонимого искусства пуст – легенды и хохмы, разговорчики и один чудак Нортон Додж, (США), не подумавший обо всем коллекционер русской пестряди. Пустой ящик андерграунда по крупицам стал собирать бесплатный энтузиаст и шизофреник Кузьминский. Он понял, что любая промокашка и какашка тунеядцев гонимой культуры – перлы мировой истории.

Казалось, что в 1991 году рухнуло 70-летнее господство большевиков, – 10 лет сифилитиков из пломбированных вагонов, 30 – кровожадных деспотов с Востока, 30 – темных курских шахтеров. Сдохла «партия», умертвившая полчеловечества на глазах стыдливой демократии.

Весь мир дрожал, как воробей на ветке, когда пердели в Кремле, и вдруг облегченно вздохнул.

В 1992-м К.К.К. предложил (закинул удочку!) «перестроечной» России 20 картин и 80 «пустячков» покойного художника, но она отказалась от дара под гнусным предлогом: Ситников – никто! Его пачкотне место не в культуре, а на помойке!

Нью-Йорк молчит, Москва мычит!..

Почему в Кремле любят тощего испанского шизофреника, сломавшего мельницу, а не тамбовского мужика Васю Ситникова, закопавшего социалистический реализм?

Анархист без документов, «батька» без денег, послав всех на три буквы – и Россию, и питерскую гебню, захватившую Кремль, один принялся за «Васю» с особым остервенением. Однако, вследствие отсутствия средств, титаническое предприятие ползло медленно, как цыганский табор в непогоду. Озлобленный труженик со своим делом жизни поучал меня в 96-м: «пашем тут «васю» – мозги раком – в каждом его письме – жемчужинка, а без денег – ни на шаг, а их нет и не будет».

В новом тысячелетии Ситников стал чемпионом аукционных продаж, на спекулянтов посыпались большие деньги. Набросок – 25 тысяч «зеленых», холст – 250 тысяч, за «монастырь» первой эпохи – положите миллиончик, если хотите. Хорошие цены для профессионально непригодного художника, но могли быть и выше. Ведь В.Я.С. это – Питер Брейгель нашего уродливого времени, – и книга васиной жизни заметно продвигалась к своему завершению.

Многотысячная армия «инженеров человеческих душ» оставила после себя кучу навоза вместо духовных ценностей, а шизофреник русского авангарда оказался нужным и ценным.

Вася – жопа! Вася – книга!

Осторожные и продажные эксперты поспешно заключили, что это не столбовое искусство говенной современности, а «русский курьез». Прямо сказать, что Ситников – откровение, озарение, лечение и гомерический смех, у них не хватает ни духу, ни приказа сверху. Злободневные лжепророки, торгуя модными идеями, быстро выходят на деньги и славу. Картинщик В.Я.С. (холст «Жопа», нарисованный голубой сапожной щеткой – не просто пышный женский зад, а явление Христа народу!) остается непризнанным музейным официозом.

Его пылкий и дальновидный защитник Кузьминский, раскусив величие московского юродивого, считает его не только подлинным авангардом нашего времени, но единственно неповторимым и великим, как его предшественники Босх, Брейгель, Терборх.Таким он и показал его в «книге жизни», со всех сторон, сзади и спереди.

Гений обнажен и представлен на суд истории, но где деньги?

Если люди не последние скоты, то богатырский труд К.К.К. будет вознагражден. Небесное сияние славы он увидит при жизни .

Вечная память психбольному первой категории Василию Яковлевичу Ситникову!

Слава шизофренику и тунеядцу Константину Константиновичу Кузьминскому!

Да здравствует книга «Вася»!

 

4 марта 2010 г., Франция

 

Валентин Воробьев

 

ЗНАМЕНОСЕЦ АВАНГАРДА ГРОБМАН

 

Михаил Яковлевич Гробман!

Какое звучное, громоподобное имя: Гробман – могильщик Кремля! Гробман – генерал авангарда! Гробман – глава семьи! Гробман – Левиафан! Гробман – самодержец!

Я всегда восхищался Гробманом, с первого взгляда в 60-м году. Он появился в тихом московском дворе с бревном на плече. Естественно, шапка, фуфайка, валенки – сказочный персонаж из букваря. А чувашский поэт Айги прошептал за плечом: «Да, это поэт Мишка Гробман».

У пожилого литератора Аркадия Акимыча Штейнберга читали стихи все кому не лень.Гробман вошел без бревна, но – руки в брюки, великолепная стойка бульдога, вцепится мертвой хваткой – не оторвать:

«На полигоне красоты / Я был загадками обстрелян».

«Душа серебряного неба / В туманах, птицах и снегах / – Она, как узник в день побега, / Таит тревогу, боль и страх».

Для начинающего недурственное футуристическое начало. Его пытался поправлять Женя Терновский, поэт мистического толка, но Гробман отбрил критика:

«Не морочь мне голову, я сам себе бюрократ!»

Двадцатилетний Гробман женился на поэтессе Ленке Минкиной.

Поселок Текстильщики, 3-я улица, дом 17, квартира 7.

Летом 60-го он устроил в своем деревянном доме свадебный сабантуй. Я привел отборных женихов из ВГИКа, но невест не оказалось. Женихи с горя напились и попрыгали с деревянного балкона в канаву. Коленки невесты целовал поэт Генка Айги. Гробман обнимал пару приезжих чувашек, и вышла богемная свадьба с мордобоем. За фанерной переборкой тряслись от страха мама, сестренка и брат – а вдруг явится милиция и всех заберут в тюрьму? На сей раз обошлось без арестов, но невестка Ленка Минкина не привыкла голодать и топить дровами печку. Зимой она сбежала к маме под юбку.

Мишка рос в семье среднего достатка. Папа – главный инженер завода Клейтук, мама Инна Львовна, брат Захар, сестра Баська, квартирка в бревенчатом доме с печным отоплением. Все, как у людей. Увлечение литературой в этой семье не считалось преступлением. Маршак и Михалков достойно представляли советскую поэзию. Так мог бы и Мишка, подучившись у старших товарищей, но его жизнь пошла кувырком. Отец преждевременно скончался, Мишка связался с подозрительными типами, сочинявшими странные стихи, и домой приходил в стельку пьяным.

Кроме поэзии, он рисовал черным сапожным гуталином на оконном стекле диковинных зверей и зазывал к себе дружков и собутыльников. В Москве его принимали: сын знаменитого киношника Сашка Васильев, киновед, большой книголюб и фарцовщик, пианист изысканной барочной музыки Андрей Волконский и молодой композитор Вадим Столляр – все трое собиравшие картинки некоего Володи Яковлева, жившего у стены Бутырской тюрьмы.

На первый взгляд, гуаши Яковлева казались топорными, но чем больше взглядывался в них, тем глубже затягивало очарование. Смелый рисунок, энергичный мазок, решительная хватка. Московский гений с маху, в один присест, выдавал «цветок в стакане». Не пустой легкомысленный букет, а вещь, написанная обнаженным сердцем.

Ромашка в стакане – как приговоренный к казни.

Угрюмый и головастый живописец у них считался бесспорным гением изящных искусств и главой мирового авангарда.

Как я попал под эти знамена, объясню коротко – по бедности!

С четырнадцати лет от роду у меня был опыт платного натурщика и приживальщика на подхвате – сбегай в магазин, помой полы, погуляй с собаками. Первым человеком, открывшим мне дверь богачей, был скульптор Димка Шаховской, естественно – недобитый князь и зять гравера В.А. Фаворского. Сам Владимир Андреич вышел из попов­ской среды, но породнился с баронами Дервизами, богатейшими людьми России. В его доме постоянно крутился огромный очкарик, князь Илларион Голицын, кадривший внучку скульптора Ивана Ефимова; на чердаке жила молодая семья Жилинских, потомков польских магнатов; постоянно приезжали важные и титулованные гости – верхушка российской знати былых времен. Они все давно перемешались между собой, но ценили прямое родство с Рюриком и Чингисханом. Надо сказать, что тогда, в пятидесятые годы, отпрыски родовитых фамилий жили своей профессией и охотно принимали у себя разночинцев и пролетариев, соблюдавших их домострой «прогрессивных взглядов». У них я задыхался, они мне мешали жить и творить, и я укатился оттуда подальше в богему.

В кружке моих новых друзей царили непроходимая бедность, настоящая демократия и близкое моему сердцу равноправие. Никто не служил и не строил карьеру по старым стандартам. Там пили, но умеренно, ввиду полного отсутствия денег. На моей памяти было не более двух-трех случаев преждевременной алкогольной смерти.

У людей искусства, независимо от общественного положения, сами собой образуются «двор» и «дворовые». В Текстильщиках у Гробмана собирались люди, имена которых мне ничего не говорят: Тюков, Фанталов, Грибков, Коновалов, Богомолов, Семенов, Гуков, Слепков. Они несли к нему книжки, иконы, самовары, пластинки, картины, камни. Очевидно, его достойные и верные друзья, но я их не знал, их жизнь мне неизвестна.

Для меня там сиял один гений – Владимир Игоревич Яковлев!

 

Образцовый советский человек – домосед. Служба и телевизор. Пришел с работы, поел борща и смотри «голубой огонек». Так живут все, так надо строить коммунизм. Гробман с юных лет бродит, ищет, пьет, рисует, продает, покупает, меняет.

До меня дошли слухи, что он развелся с Минкиной, не вынесшей холода и голода. Новая жена, Ирка Врубель-Голубкина, в уличном киоске «Мосгорсправки» читала запрещенную литературу и курила гашиш. Если Мишка походил на карело-финна с топором, то его супруга – на Клеопатру, фаюмский портрет новой эры, восточная красота с поволокой в глазах.

К ужасу пугливой мамы их дом сын Мишка превратил в «открытый дом», по его словам, а на русском языке – в «проходной двор», куда в непотребном виде являлись представители всех советских республик, автономных краев и областей, и не по праздникам, а ежедневно – жить, ночевать, кричать, пить. Лохматые, бородатые, грязные, пьяные. Как их терпели соседи, уличный коллектив – уму непостижимо! А за ними потянулись поляки, чехи, словаки, итальянцы, якобы коммунисты, свой народ, а попробуй проверь, что у них за пазухой? Такой бешеный темп могли выдержать лишь лица крепкого здоровья, привыкшие к пьяным посиделкам и ночным бдениям.

В тарусской выставке московских авангардистов (1961) Гробман принимал самое деятельное участие. Он привез туда багаж, набитый шедеврами самого высокого качества. Картины Володи Галацкого, гуаши Яковлева, композиции Пятницкого, папку своих монотипий.

Список составляли следующие лица: 1. Борис Свешников, 2. Иван Митурич, 3. Лев Курчик, 4. Анатолий Коновалов, 5. Надя Гумилевская, 6. Вл. Галацкий, 7. Эдик Штейнберг, 8. Мишка Левидов, 9. Валька Воробьев, 10. Миша Гробман, 11. Вл. Яковлев, 12. Вл. Пятницкий.

Выставка получилась скандальной. Адепты «вечного реализма» постарались прикрыть обсуждение и осудить ее как вражескую вылазку и порнографию. Директора дома культуры уволили с работы, художников ловили поодиночке и беспощадно били. В избе поэта Аркадия Штейнберга, где хранились картины, перебили стекла в окнах.

В 65-м на богемном банкете в «сталинском доме» (квартира редактора детской литературы Ирины Васич) Гробман мне сказал, что наконец-то он прорубил окошко в Европу.

Были и отдельные неудачные попытки – Слепян, Белютин, Неизвестный – проползти на Запад персонально. Настоящее окно в Европу прорубил Гробман, используя чешских друзей. Он повел за собой весь табун авангарда, тридцать пять человек, как пастух тупых овечек.

Гробман победил страх. Мы все тряслись при стуке в дверь. Ситников, Зверев, Рабин, Кабаков, Шварцман, Плавинский, Харитонов, Мастеркова, но не он. Он шел напролом и с открытым забралом. Пылкий новатор не лег на подпольное дно, не спрятался в безопасной щели, как его предшественники, а пошел в наступление на два фронта. «Восточный» он засыпал рассказами, стихами и картинками, попадавшими то в печать, то в запрет, а «западный» – нелегальными выставками и первой информацией о деятельности московского артистического авангарда, вызвав гнев кремлевских владык.

В 67-м году мне довелось его слушать публично на собрании московских художников. Своим красноречием славился график Борис Алимов, но когда слово брал Гробман, он немедленно превосходил его в диалектике и силе свободного слова, вызывая заслуженные аплодисменты.

Прекрасный оратор и полемист, отлично чувствующий аудиторию, он не раз выступал в защиту гонимого искусства, где фаворитом всегда был Яковлев, и все попытки лягнуть это необыкновенное творчество разносил в пух и прах.

 

* * *

В середине 50-х годов спесивый Запад узнал, что советская Россия умеет не только бомбить Европу, но и рисовать. Эта загадочная страна то и дело меняла свои идеологические ориентиры, запрещая одно и восхваляя другое, но, как помещик Плюшкин, сохраняла в своем сундуке сокровища самобытий русской культуры. По первой просьбе международных выставок Кремль давал то, что просили. В 58-м на выставке в Брюсселе показали супрематические шедевры Казимира Малевича, казалось бы, ненужные советскому народу, но тщательно хранимые в музейных запасниках. Как только приоткрылась страна, любопытный иностранец кинулся на розыски эстетических сокровищ. Появление англичанки Камиллы Грей стало хрестоматийным фактом, а ее сумбурная книжка «Великий эксперимент» (1962) первым путеводителем для искателей художественных ценностей.

Наши польские и чешские друзья, пользуясь привилегией соратников по борьбе с мировым империализмом, смело шли на контакт с живыми людьми, без различия субординации и профессий.

Погрибный и Станиславский, Ламач и Падрта, Кукл и Шпильман, Халупецкий и Шетлик, Осиска и Дубравец, Кагоун и Конечный, Погорский и Козакова.

Зачем чешскому журналисту дом Гробмана с кривыми окнами?

Гробман – музей и ликбез, писатель и демократ.

Желанные братья-славяне с Запада сразу попадали в цепкие руки передового художника с личным телефоном и обширными связями.

Да здравствуют страны народной демократии!..

Да здравствуют вещи!..

А где деньги? – Денег нет!

В Москве Гробман занимал видное положение биографа. Он стал не только организатором «чемоданных выставок» в странах народных демократий, но и единственным писателем, грамотно излагавшим концепцию московского авангарда. Высокое положение в подпольном мире ставило его в сердцевину артистической элиты, в гущу московского модернизма.

Он бесстрашно сочинял обзоры квартирных выставок и публиковал их в журналах «Витварны праце», «Пламен», «Эспрессо».

В гнилом подвале эстонца Юло Соостера на Малой Бронной собирались по вторникам пить чай и водку. Не успел я войти, как хозяин, путая русский с эстонским, спросил: «Картины есть?» Я выдернул из кармана блокнот с зарисовками. «Отлично! Сейчас придет Ламач и заберет. Готовится очень важная выставка в Европе!» Ввалился толстый мужик в потертом пиджаке, с видавшим виды чемоданом. Отборные московские авангардисты, толкая друг друга в бока, забили чемодан картинками. Толстяк, как заправский кладовщик, переписал имена дарителей, вытер вспотевщую шею и скрылся с чемоданом в Европу.

Через полгода я с удивлением листал каталог на оберточной серой бумаге с бледными картинками москвичей и теоретическими заметками Гробмана.

Больного живописца Володю Яковлева считали чемпионом квартирных выставок, но это были неуклюжие показы без всяких объявлений, по слуху, для своих. То, что устроил для него Гробман 28 марта 1968 года в зале официального Дома художников в Ермолаевском, стало явлением публичным, с вернисажем, до предела забитым знатоками искусства и в присутствии самого мастера. Порядочного нейтралитета держался председатель столпотворения Д.Д. Жилинский. Картины горячо обсужали и осуждали, но равнодушных не было. «Это было большое событие, триумф гениального Яковлева», – вспоминает былое М.Г.

Дурдом – неотъемлемая часть русской культуры.

Подпольный художник, страдающий шизофренией, стал духовным вождем московского авангарда, а Гробман – его верным знаменосцем.

К сожалению, современное поветрие фальсификаций биографических данных не миновало художника Э.А. Штейнберга. Приглашенный на выставку Гробманом, никому тогда не известный живописец сегодня забыл о своем покровителе. В угоду русским толстосумам и западным властителям мира он вычистил из автобиографии лучших друзей своей нищей молодости, более двадцати лет тянувших его «в люди», но вырубить их из искусства у него и кишка тонка, и денег не хватит.

Гробман стоял и будет стоять на корабле современности.

В подпольном мире много пили, но еще больше работали. Правда, были случаи удивительного превращения трезвенника и спортсмена в богемного артиста и алкоголика. Расскажу о горькой судьбе нашего общего друга, могучего уральца Игоря Ворошилова.

Среди фаворитов М.Г. он занимал не последнее место в коллекции его нелегального музея.

Раз я заехал в Текстильщики. Комната и коридор были битком забиты картинками Ворошилова – от пола до потолка. Поэт и художник Гробман стал видным московским собирателем его работ. Тут же рядом, подстелив на пол газеты, дремал сам Ворошилов.

 

* * *

Жить с кем-то в одном помещении – не значит любить и дружить, но стены сближают.

Парень богатырского роста, с огромным  кривым носом приехал из уральской дыры учиться в Москве. Он стал студентом модного института ВГИК, а в 58-м, когда я появился в его комнате по указке коменданта, он сочинял вальс, стуча по клавишам аккордеона. Примерно через месяц, пораженный видом моего этюдника с пахучими тюбиками масляных красок и щетинных кистей, он начал рисовать, сначала робко – в свою рабочую тетрадку, а потом на картонках остатками моих красок. Его страсть замазывать все, что попадалось под руку, росла на глазах. Выбираясь в московские музеи, мы бежали смотреть самых красочных французов – Ван Гога, Гогена, Сезанна, и по московским квартирам Васильева, Столляра, Гробмана, где главным был Володя Яковлев, постоянно попадавший в дурдом по просьбе родителей. Игорь благополучно получил диплом киноведа и службу в хранилище фильмов, Госфильмофонде. Там, вместо сочинения трактатов о величии советского кинематографа, он день и ночь рисовал картины, совершенствуя свой персональный стиль. В 62-м он показал свои первые опусы на квартире композитора Столляра и сразу стал знаменит. О нем заговорили в кружках знатоков как о самобытном и совершенном мастере. Потребитель его творчества Гробман всячески тащил его на мировую славу, однако продуктивно распорядиться таким расположением художник не мог и постепенно опускался в богемное пьянство. В 64-м я навестил его в поселке Белые Столбы, где он жил и работал. Вместо богатыря и спортсмена навстречу вышел заросший густой щетиной мужик, измазанный красками. Я что-то схохмил по поводу его вида. Он грубо прервал: «Не залупайся, старик, а тащи поллитру».

Тогда ничего не предвещало, что бравый спортсмен, музыкант, знаток кино и философии, ничего не пивший кроме молока, умрет от затяжного алкоголизма.

Потом мы встретились в Москве, в Ботаническом саду. Он опрятно приоделся и протрезвел. Я вел его свататься к богатейшей невесте Москвы, дочке сталинского лауреата по живописи Оксане Обрыньбе – с огромной квартирой на проспекте Мира. После первого стакана его воображение разыгралось, говорил он ярко и образно, невеста была очарована, и двери ее жилища распахнулись настежь и в любое время. Как-то я заглянул к ним и обомлел. Просторная квартира превратилась в трущобу нищих людей. Есть нечего, ни чая, ни хлеба. Горы пустых бутылок и одно спасение – персональный телефон. Склонная к полноте Оксана раздулась до неприличных размеров и требовала от сожителя свежего пива. Ворошилов звезданул ей по уху и с криком «Мирра, Миррочка, где ты?» вылетел на улицу.

Мой долг наставника и свата закончился самым печальным образом. И.В. действительно сбежал на Урал к любимой Мирре, потом снова появился в Москве. Кочуя с одного места на другое, он опускался все ниже и ниже, везде буянил и дурачился.

Забегал он и ко мне. Бросит пару картонок и просит трояк на поллитру. Его вид вызывал глубокое отвращение. Он ничего не ел и высыхал на глазах. Если у меня были деньги, то давал. Раньше мы говорили о Боге, Шёнберге, Пастернаке, а теперь он что-то мычал о злой милиции и трясся с похмелья.

В 70-м Ворошилов уже не годился для таких духовных бесед. Он напивался до скотского состояния, мычал, рыгал, бесился и мешал людям жить. Попытался обосноваться на Урале, не вынес провинциальной скуки, вернулся в Москву и умер на улице.

Большое количество его оригинальных произведений сейчас постоянно выставляется по всему миру.

 

* * *

Год 1967 – год Яшки. 27 марта Ирка родила сына, названного в честь деда.

«Олицетворение абсолютного добра и нежности», – как сказал папа Гробман.

О появлении Яшки на белый свет знала «вся Москва». Теперь Гробман показывал картины и сына.

Ребенок осветил холодную барачную жизнь, как солнечный луч глубокую тьму. М.Г. в постоянных разъездах и встречах, хлопотах и работе – собрать деньги для больного Яковлева, нарисовать афишу, поговорить с чехами о выставке.

У гнилого крыльца загудели вражеские моторы империалистов – англичан, американцев, греков, израильтян. К доносам Гробман привык. Доносили коллеги начальству Союза художников; соседи и конкуренты тоже доносили куда следует. Унылое советское болото.

Преступный сговор!..

Не обошлось без Г.Д. Костакиса. Он осмотрел впечатляющее собрание Яковлева и с горечью признался: «Да, я ошибочно считал его слабаком, а теперь вижу, что это художник Божьей милостью».

Высокий духовный взлет!

В 60-е годы национальные вопросы решались на уровне пародий легендарного «армянского радио» и неисчислимого множества еврейских анекдотов типа – «папа – рикша, мама – гейша, а сын – Мойша». На официальном уровне что-то писали о еврейских погромах в царской России (романы В.П. Катаева) и ни слова о шести миллионах евреев, истребленных в Катастрофе. По-моему, и сейчас, в годы безбрежной гласности, власти уклоняются от такой колючей темы.

Мой анархизм и вольтерьянство не мешали любить Библию и постоянно ее перечитывать, восторгаясь могуществом и мудростью царя Соломона с его царицей Савской и гаремом из семисот жен, чтить Будду за гимнастику секты дзен, лечащую от мигрени, удивляться Египту за колоссальные пирамиды, обожать православие за парную баню с березовым веником и католиков за остроглавые соборы до облаков, но лавировать между острыми камнями, как Вася Полевой ( Великая Украина), Сашка Проханов (Великая Россия ), Мишка Гробман (Великий Израиль) было нелегко.

«Мы окончательно решили переехать в Израиль» – сказал М.Г. в 1969 году.

Что значит переехать?

Купил билет и полетел!

Из советского рая с дровяным отоплением и атомной бомбой просто так никто не вылетал, да еще в капиталистический ад с горячей водой.

Вечная Россия, «святая Русь» – страна махрового, от народной гущи до кремлевской верхушки, расизма («черножопых на мыло!»), воинственного шовинизма («япошек шапками закидаем!») и примитивного антисемитизма («бей жидов – спасай Россию!») твердо стояла нерушимой вековой крепостью. Лозунги мировой революции, указы большевиков о равноправии наций ей были как об стенку горох.

Выбраться из такого рая было не так просто. Выпускали после пыток на износ. Вынес – прорвался, нет – сдохни в раю. Кремлевские режиссеры нашего либерального времени нехотя выпускали комсомолок, прикадривших в московской общаге вождя африканского племени, зубрившего марксизм, и попадавших в благословенный гарем.

Танцор Рудольф Нуреев не вернулся с парижского спектакля. Пианист Владимир Ашкенази застрял в Англии в постели любимой девушки. Живописцы Олег Соханевич и Генка Гаврилов вплавь и без билета подались в Турцию. Писатель Аркадий Беленков, усыпив доверие товарищей, стал невозвращенцем.

Вот такими маневрами выбирались отчаянные одиночки из советской России в начале шестидесятых.

Спонтанно, но шумно – «отпусти мой народ!» – выступили советские евреи всех областей и республик. Их выпускали по выбору, обдирая как липку. Выездных виз не получали ученые люди: физики, инженеры, математики с хорошими мозгами. Они пытались штурмом брать самолеты и получали большие тюремные сроки за нарушение советских правил.

За год или полтора до эмиграции Гробман психологически разделился на две половины. Одна гуляла по парижским бульварам и широким американским дорогам, а другая рубила дрова в Текстильщиках. Мало этого, Ирка родила дочку Златку и прибавились заботы и проблемы жилплощади.

С получением вызова из ада – 17 марта 1971 года – начиналась бюрократическая пытка на износ под кодовым названием «оформление документов». На сцене появились персонажи Гоголя и Салтыкова-Щедрина вместе взятые. У стола так называемого Отдела виз и регистраций (ОВИР) после трех часов ожидания чин в синем мундире выдавал ничтожный листок бумаги с таким важным видом, как выдают банковский чек на солидную сумму. Эти синие нелюди употребляли все пыточные средства, чтобы притормозить дезертира райской жизни, то зловредно придираясь к каждой букве «анкетных данных», а то и с лицемерной улыбкой отфутболив вас к началу «оформления» – не того цвета чернила, неразборчиво заполнено, год и место рождения родителей ошибочны, нет справки с места работы, отсутствует печать профсоюза.

И, как водится, поток грязи от родни!

За женатым тунеядцем Гробманом, жившим вызывающе открытым образом, давно велось наблюдение. Его сионистские взгляды раскусили коллеги по рисованию и вовремя донесли. О его желании эмигрировать в Израиль не знала разве что курица во дворе.

С завидным хладнокровием он обошел все препятствия и получил разрешение на выезд из советской страны, устроил шумные богемные проводы в Текстильщиках, собрав большую толпу, и в канадском посольстве – для самых близких друзей.

В 1958 году М.Г. поднял знамя московского авангарда – Владимир Яковлев! – и не выпускал его из рук, отбиваясь от атак оголтелых академистов и консерваторов всех рангов и положений, лукавых и завистливых друзей. Ему удалось спасти творчество великого художника от гибели в советской коммуналке и вывезти ценный архив по искусству в Израиль.

 

* * *

Первоначальный израильский этап семьи Гробмана ускользнул от моего внимания, но его можно проследить по дневникам М.Г. Это: устройство на новом месте, освоение языка, первые легальные выставки, и организация художественной группы «Левиафан» с одноименным бюллетенем ручной работы.

Изображая в своей неповторимой манере марку «Левиафана», Гробман постарался. Черное (цвет вселенского могущества) на Красном (символ огня и жизни) безукоризненно по пластике. Рисунок стал фирменным знаком не только объединения, а всего русского авангарда. Теперь яркая марка гуляет по всем учебникам человеческой культуры.

В Израиле М.Г. оказался в положении возмутителя спокойствия. Русские репатрианты-деятели искусства держались консервативного реализма и бездушного ремесла. Песенки Симонова и Евтушенко считались последним криком русской словесности, в то время как Гробман предлагал культуре авангардный путь Велемира Хлебникова, барачные стихи Холина, заумные верлибры Айги. В живописи царил подобный же застой. Работы Яковлева никто не принимал всерьез.

Экспериментаторов нового московского авангарда М.Г. упорно толкал в народ и пробивал!

Далеко от Москвы он командует, учит и творит.

В 75-м в Москве я заглянул к поэту И.С. Холину. Квартира завалена вещами. «Это на обмен, а это на продажу», сказал он мне. Кресты и кадила, иконы и книги, оклады и картины, ковры и шубы. Поэт принял эстафету обмена вещей от Гробмана и умело действовал на этом поприще. Непрерывно трещал телефон, приходили и уходили странные люди с мешками на горбу, с тяжелыми чемоданами и свертками.

«А это подарок Гробмана», – сказал Холин, развернув голубые заграничные штаны.

Московских друзей новый израильтянин не забывал.

«По гроб ему благодарен, – пишет мне кинетист Лев Нуссберг. – Гробман выслал мне тринадцать, если не четырнадцать, израильских вызовов».

Подпольный очаг московской культуры, перекочевав в Израиль, действовал вовсю.

В 79-м году он спас в Германии (музей Бохума) выставку авангарда от позорного провала. В результате предательского бойкота парижского коллекционера А.Д. Глезера, отказавшегося дать картины, образовались экспозиционные дыры, немедленно заполненные гробмановским собранием лучших яковлевских работ. Сам спаситель, рисовавший в Москве темперы и монотипии, представил монументальные вещи, композиции большого формата в новой технике. Участник множества выставок, Гробман спокойно, как океанский пароход, плыл в будущее.

Мы дружески встретились после длительного перерыва, восстановили отношения и переписку.

Я получал от него рукописный «Левиафан» и отправлял с туристами в Москву, держал его в курсе скандальных парижских событий. Он описывал свои похождения.

В 84-м мне выпала честь выставляться с В.И. Яковлевым в Лондоне. Организаторы решили, что три русских «экспрессиониста» – туда ввели и А.Т. Зверева с подачи Костакиса – достойно представляют это устаревшее течение в передовой Европе.

Гробман написал короткую, но прекрасную характеристику Яковлеву, где были пророческие слова: «Картина Яковлева не украшение стены, а твой собеседник, соучастник и член семьи. Придет время и начнется бешеная погоня за его именем, за частями его души, рассыпанными по миру и доступными в своем величии только избранным».

Время пришло и Яковлев прославлен, но ни до, ни после никто не говорил о художнике так проникновенно.

Русскую политическую перестройку с радостью приняла вся эмиграция. Открылась навечно запертая страна. Первая радость немыслимых встреч была горячей и искренней, но и парадоксальной.С постаревшими московскими коллегами мы говорили на одном языке, пили, обнимались, но в слова и понятия вкладывали разное содержание. И в Париже, и в Нью-Йорке, и в Иерусалиме русские гастролеры думали о приватизации казенных квартир и постройке дач в Тарусе. Они набивали чемоданы шмотками и колбасой и улетали к себе ловить рыбу, в то время как эмигранты, потерявшие прошлое, разбегались по своим делишкам в противоположном направлении.

Атмосфера чужбины и вражды!…

Ох, эта Москва!..

Возвращение не всегда поражение. Вспомним победоносного Ленина на броневике!

На моих глазах начался авантюрный курс на Восток к истокам и большим деньгам. Известный художник Виталий Казимирович Стацинский добился французской пенсии в тысячу евро, купил дом на высоком берегу Волги и провел там счастливое «бабье лето», собирая в лесу ягоды и грибы. Стоило ему вернуться по делам в Париж, как сообщили, что дом его сгорел дотла, а в московской мастерской ночуют бомжи.

Возможно, это случайное совпадение, но я думаю, что жить везде и на всех стульях не получается даже у самых проворных и деловых людей.

К открытию в России всевозможных «центров», «винзаводов», «гаражей» надо относиться с большой осторожностью, никогда не забывая, что Россия – страна особого аршина и «умом ее не понять».

В начале 90-х супруги Гробманы принялись за издание иллюстрированных журналов: «Знак времени», «Звенья», «Зеркало», публикуя материалы исторического значения, как, например, беседы с Н.И. Харджиевым, поэтом Красовицким и Яковлевым. Я, сочинявший некрологи, с удовольствием писал для них рассказы о парижской богеме. Еще в 67-м проницательный ценитель Гробман открыл во мне литературные способности.

«Мы вместе со всем Израилем очень любим твои очерки, – писала мне Ирка Врубель-Голубкина, – и надеюсь, что будешь писать для нас».

От таких похвал волей-неволей возьмешься за перо вместо кисти.

После долгого перерыва мы увиделись в Израиле (октябрь 1995). Передо мной стоял не бородатый хиппи, а стриженый и помолодевший Мишка шестидесятого года.

Культ насилия, револьвера, китча и порнографии, поставленный на пьедестал злободневного успеха, не коснулся московского авангарда.

Знаменосец Гробман победил!

В.И. Яковлев официально, по всем русским календарям, признан ве-ли-чай-шим художником нашего времени. К сожалению, он не дожил до своего триумфа – в 1998 году умер в московской больнице 65 лет от роду, не побывав ни в Европе, ни в Китае, куда мечтал попасть в детстве.

О новом XXI веке, принесшем много сюрпризов, следует говорить отдельно. Свой гимн Гробману, знаменосцу русского авангарда, я закругляю на ХХ веке.

Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают.

 

7 декабря 2009 г., Париж

 

Валентин Воробьев

 

БЕЛОЕ НА БЕЛОМ

 

«Я учу живописи, а не индивидуальности».

Владимир Вейсберг

 

 

Ореол величия сиял над его стриженой головой.

Светоносный артист!

Мистик высших сфер!

Нетленный образ красоты!

Владимир Григорьевич Вейсберг – центральная и масштабная фигура современного искусства России. Он умер давным-давно (1985), но до сих пор у него нет прочной репутации классика современности. Одни считают его «пустым» и «сухим архаистом», «поверившим алгеброй гармонию», другие – «гениальным шизофреником и новатором», не поясняя, что это значит. Последние свидетели его необыкновенной жизни уходят в мир иной один за другим, не оставляя воспоминаний.

При жизни о нем сочиняли лишь скабрезные легенды, а после кончины адепты новых интеллектуальных направлений, отвергающие ремесло художника как таковое, записали его в лагерь академического мракобесия и отсталости.

Мой сугубо личный мемуар об этой удивительной и яркой личности 60-х годов – не протокольный перечень его выставок, а дружеский шарж верного почитателя. Я пишу то, что знаю, что видел лично, не сгущая краски и не копаясь в эстетике.

На долгие времена Вейсберг останется профессионалом высокой пробы, фанатиком не сумбурной, а системной работы и ярких, необычных пластических достижений.

Господа авангардисты, Вейсберг не устарел!

Его не сбросить с корабля современности, и вот доказательства.

Вейсберг – это чудо!

Вейсберг – урок свободного творчества!

Белое на белом – это он в искусстве!

Об этом надо писать!

 

*  *  *

Год 1924-й. Если не считать смерти В.И. Ленина, ничего хрестоматийного, разве что в семье молодого педагога Григория Петровича Вейсберга родился сын Володя. Мать, Мария Яковлевна, из сибирской семьи Бурцевых, – библиотекарь в Институте труда и гигиены. Адрес: Спиридоновка, особняк модной архитектуры, реквизированный у банкира С.П. Рябушинского.

В 20-е годы, папа, свободно владевший немецким языком, увлекался модными идеями венского доктора Зигмунда Фрейда и с кучкой товарищей внедрял их в практику советского строя, публикуя брошюры с предисловием Льва Троцкого, мечтавшего поставить фрейдизм на службу мировой революции.

Сублимировать секс на трудовой фронт!

«Без працы не бенды кололацы!»

Братцы, да это же не фрейдизм, а чистой воды фашизм!

Советские фрейдисты сидели в особняке Рябушинского, пока их лавочку не прикрыли, поселив туда в 1931-м году эмигранта Максима Горького с домочадцами.

Пролетарская власть долго с ними возилась, оплачивая бессмысленную деятельность, а в 1937-м адептов «сублимации народных масс», припомнив им цитаты из Троцкого, вычистили из партии и упекли в Сибирь без права переписки, откуда они никогда не вернулись.

Отважный и ловкий Гриша Вейсберг очутился в разряде «полезных товарищей».

Был приказ Кремля: «Этого побить, но не убивать!»

Григорий Петрович довольно ловко сманеврировал от Фрейда и Троцкого к Сталину и Макаренко, от секса к труду, от абстракции к реализму. Из Наркомпроса, где он работал под покровительством знаменитого бородача Отто Шмидта, его перевели на преподавательскую работу, где он показал себя прекрасным наставником студенчества и ответственным  редактором педагогического журнала. Партийные чистки людей науки миновали его на редкость удачно, он выскальзывал из самых хитроумных ловушек. 

В начале 60-х с возникшей модой на оккультизм, фрейдизм и метампсихоз сын всякий раз подчеркивал крупную роль своего отца в этой эзотерической области. На самом деле вклад Григория Петровича в психоанализ был довольно скромным. Редактируя журнал «Советская педагогика», он лишь осторожно пропускал статейки знатоков вопроса в печать.

 Сын характера беспокойного – у него секс, труд, утопия смешались в одну кучу; в школе 1-й ступени учился плохо, пытался сбежать в Испанию драться с франкистами, но в одесском порту его выловили и под конвоем доставили в Москву на «Канатчикову дачу», где содержались «трудные дети с отклонением от нормы». Там ему довелось сидеть в одной палате с буйным  Васей Ситниковым, бившим надзирателей по морде.

Психоанализ детской души.

Шапки и ватник, свинарка и пастух, утописты Вася Ситников и Володя Вейсберг!

Мама Мария Яковлевна теперь вместо брошюр Фрейда выдавала пациентам «дачи» сказки А.С. Пушкина.

Бытует легенда о героических подвигах Володи на фронтах Великой Отечественной войны. Правда, он рвался на фронт, но неуравновешенного юношу признали негодным для войны и отправили на рытье противотанковых рвов. Во время бомбежки его так сильно контузило, что он стал заикаться и нуждался в постоянном наблюдении у невропатолога. Периодически ложился в больницу, но не возобновлять инвалидную пенсию во ВТЭК (Временная Трудовая Экспертная Комиссия), а потому что физически и душевно страдал и нуждался в лечении.

Поразительно, что в Москве военного времени, холодном и голодном городе, люди учились рисовать.

«Рисуй, ты – Рембрандт!»

Рисунки психов Москвы.

В 1942 году отощавший и депрессивный Вейсберг записался на курсы рисования, где десяток окоченевших от холода фанатиков всех возрастов под руководством академиста Сергея Николаевича Ивашова, человека старой культуры, склонного к мистистическим озарениям, тушевали гипсовые шар, кубик, конус, розетку. Живопись вели некогда знаменитый «сезаннист» Илья Иванович Машков, а после его кончины не менее прославленный «формалист» Александр Александрович Осмеркин, уволенный из центральной академии художеств за разложение советской молодежи.

Надоели грязь, нищета, тараканы!

Осточертели тюрьмы, застенки, расстрелы. Потянуло на паркет и танцы!

В 45-м мы победили. От радости затянули страну в мундир. Погоны. Лампасы. Ремни. Затянули, но не до конца. Читали модные романы «Буря» и «Девятый вал» Ильи Эренбурга, играли в шахматы Ботвинник с Бронштейном, танцевали в «Лебедином озере» Лепешинская и Плисецкая, строили небоскребы Иордан и Черниковер, снимали фильмы Эйзенштейн и Райзман, зло шутили Штепсель и Тарапунька, рисовали Фонвизин и Тышлер, в Сандуновских банях парились Ситников и Вейсберг.

А как играли в футбол! Сразу пять команд высшей лиги в одной Москве: «ЦДКА» и «Динамо», «Торпедо» и «Локомотив», не говоря уже о «Спартаке» с бессмертными нападающими братьями Старостиными.

А кто сказал, что тесно жили по баракам и подвалам? Спросите у Додика Маркиша, сколько у них было комнат в мраморе, бронзе, паркете?

В музеях висели «французы». Копируй, изучай мировой опыт.

Вековая жажда Запада!

В непогоду в профсоюзной Изостудии мусолили гипсы с вечной и неприступной головой слепого Гомера или Давида Микеланджело, а с наступлением тепла учеников выпускали на пленер, где они рисовали то высокое дерево, то кривой забор, то уличную перспективу.

В 1946-м Художественный институт им. В.И. Сурикова по возвращении из эвакуации
возобновил академические занятия. В первый послевоенный набор Володя Вейсберг и его приятель Вася Ситников не прошли по конкурсу.

Недостаток специальных знаний? Слабость общего образования?

  Туда прошли люди, знаниями и талантами не блиставшие: Лев Кербель, Ефрем Зверьков, Эрнст Неизвестный, Дмитрий Жилинский, Элий Белютин и сразу пара братьев Ткачевых. Значит, душевнобольным институт – не судьба!

Но, больной – личность!

Вася стал фонарщиком искусствоведения, а Володя работал натурщиком, подкармливая свои никому не нужные живописные опыты.

Рослого, горластого красавца знал весь институт, но самое поразительное, что натурщик знал «всю Москву», а такое знание – качество чрезвычайное у лиц творческого труда. Он пристально наблюдал за всеми битвами «реалистов» с «формалистами» в искусстве, однако лично оставался выше склок.

 

*  *  *

Неужели большевики истребили высокую эстетику?

Позвольте усомниться. Она оказалась неистребимой и в 1927-м, и в 1937-м, и в 1947-м. Как только ее вырубали в одном месте, она, как сорняк, поднималась в другом. Жаль, что советские писатели, освоившие быт кубанских казаков и шахтеров Донбасса, заводы и корабли, не оставили потомкам ни портрета московской бани, ни описания паркетных квартир с гранитными подъездами.

Москва без бань – не Москва!

Из шестидесяти московских бань Сандуны славились парилкой и дворянским бассейном с мраморной облицовкой. Бани назывались в честь некогда знаменитого актера Силы Сандунова, но никакая смена власти не порушила традиционного названия этого дворца мытья, где парились Пушкин и Денис Давыдов, губернатор князь Долгоруков и драматург Шумахер, Чехов и Гиляровский, Ситников и Вейсберг.

В Сандуны шли с душистыми березовыми вениками генералы и солдаты, профессора и студенты, богатые и бедные. Их объединял один банный идеал – свобода, равенство, братство в густом пару.

По субботам, в банный день, приходили два шизофреника: мускулистый и носатый Ситников со Сретенки и длинный дылда Вейсберг с Покровки.

«Вот твоему тупому долбоебу Сезанну!» – хрясь, хрясь по жопе!

Натурщик пыхтел от удовольствия под крепкими ударами фонарщика.

«А я вытру из тебя волшебную дымку с гуталином – шайкой, шайкой с кипятком!»

Фонарщик стонал и кряхтел под шайкой натурщика.

Репатриант из Сербии граф Олег Толстой в парилке безапелляционно замечал обоим противникам, что манера Леонардо пролетариату не нужна так же, как и небрежный французский «импрессион» Сезанна.

Потом втроем мирно плавали в бассейне, а в буфете расслаблялись за душистым жигулевским пивом.

Незабвенный Василь Яклич Ситников, «профессор всех профессоров», любил записывать в свою домашнюю академию всех посетителей подряд, создавая невообразимую путаницу в биографии. Нельзя считать Лиду Вертинскую или Яна Левинштейна, раз заглянувших к нему в берлогу, его верными учениками.

Приятель Вейсберг – любопытный посетитель, а не ученик, а вот гипнотизер В.Л. Райков, рисовавший под палкой фонарщика «подонок, не заплативший мне ни гроша» (В.Я.С.), многим ему обязан.

На выставке китайца Ци Байши (1951) у свитков высокого мастерства виртуозной восточной кисти Вейсберг принял наставления Ситникова с условием – не забирать работы себе. На Рыбниковский к Васе он пришел не один. Его сопровождал любопытный, молодой невропатолог Виктор Леонидович Райков, впоследствии написавший книгу «Терапия психических заболеваний», отдав должное лечебному методу художника В.Я. Ситникова.

Фонарщик не учил, а лечил!..

Не стоит Вейсберга закутывать в «волшебную дымку» Ситникова. Он – социально опасная фигура иной фактуры. По четвергам он ходил в музей как на молитву и часами, как завороженный, простаивал перед «Голубой вазой» Сезанна.

«Вот она форма, вот оно пространство!»

– А вот и «формалист», – думал я, с испугом глядя на высокого дядю, стриженного под машинку.

Я не искал с ним близости и смотрел издали, как на монумент.

Артистическую технику, мировые секреты мастерства Вейсберг познавал самоучкой, без профессоров и наставников.

Весь мир под присмотром кремлевских мудрецов.

С 1952 года я постоянно навещал Москву. Отстрел «сионистов» и «космополитов» казался незаметным пятном на фоне физкультурных парадов и походов великого китайского народа.

Студенческий билет давал право бесплатного посещения музеев и выставок. На первой выставке под названием «Молодые художники» (1954) я впервые увидел натюрморт В.Г. Вейсберга и работы его единомышленников: Миши Иванова (сын писателя Исаака Бабеля!), Бориса Биргера, братьев Никоновых, Натальи Егоршиной и Николая Андронова, «селедки» совсем юного Кирилла Мордовина – адептов «сезаннизма московских красок».

Бывший футурист и старый чекист Федор Семенович Богородский правил московским «изофронтом» в пять тысяч членов. Сразу после войны учебные заведения Москвы выпустили огромный отряд дипломированных художников. Запустить их в кормушку госзаказов было невозможно. По предложению хитроумного Богородского их завернули в отстойник «молодежных выставок», где они годами ждали заказов.

Поль Сезанн снова вошел в моду. Он не умел толком рисовать, писать, компоновать, а стал реформатором мирового искусства. Самоучка, рисовавший кривобокие яблоки и деревянные лица, завернул искусство на ухабистый и скользкий путь.

И Мондриан, и Кандинский, и Пикассо, не говоря уж о русском «Бубновом валете» 20-х, в один голос признают учительство Сезанна в их разноликом творчестве.

Признали его авторитет Вейсберг и его сообщники, составившие выставочную группу «Восьмерка».

Сезаннизм как «школа» охватил огромный слой советских профессионалов от Еревана до Риги. Причем академический официоз считал это явление если не полезным, то безвредным для советской доктрины приблизительного реализма. Постоянно посещая эти «молодежные выставки», а с шестой (1961) став их участником, я видел бесконечные ряды «букетов», «горшков», «селедок», «голов», где непременно был и Вейсберг, но мне в голову не приходило, что он выскочит из этой густопсовой кучи либерального совка.

Его выставка на квартирке Алика Гинзбурга перевернула мое представление о нем как о верном эпигоне Сезанна.

Он решительно перешел в другой мир, к иным людям, в мир обысков, арестов и ссылок.

* *  *

У студента МГУ Алика Гинзбурга начисто отсутствовало чувство страха, свойственное простым советским людям.

Студент любил поэтов и художников. Одних он собирал в тетрадку под названием «Синтаксис» и распространял ограниченным тиражом, а других выставлял на Полянке, в комнате мамы Людмилы Ильиничны, разделявшей увлечения сына. Туда они нагоняли гостей и зрителей без разбора.

«Дело было новое, никто за это еще не сажал, и хорошо пошло», – вспоминает былое А.Г.

В своем «салоне», заваленном хозяйственным барахлом, он умудрялся показать фантазии фронтовика Николая Вечтомова, абстракции Льва Кропивницкого, бывшего зэка из поселка Лианозово, начинающего кинетиста Льва Нуссберга.

Подозрительную и нелегальную возню заметили идеологи власти, прокатив в фельетоне «Бездельники карабкаются на Парнас» («Известия»,1960).

Там же появился и В.Г. Вейсберг.

Почему крепко стоящий на ногах художник, неуязвимый со всех сторон член МОСХа, постоянный участник официальных выставок, преподаватель изокружка, решил показаться в конуре студента Гинзбурга? Ведь не рвались туда Егоршина и Биргер, Иванов и Мордовин!

Сговор врагов народа – это понятно, но такой странный шаг в другой мир грозил отовсюду исключением за нарушение советской дисциплины, да и в психушке найдутся ядовитые лекарства для такого пациента. Показали пару натюрмортов и пару портретов самого Алика и его мамы, но шум вышел большой.

Ни исключения, ни насильственного привода в дурдом! Как с гуся вода и всемирный триумф!

Вейсберг всех победил!

И как на такой зигзаг смотрели коллеги по «Восьмерке»? Советские художники творили в горделивом одиночестве, никого не принимая кроме закупочной комиссии. По опыту натурщика я знал, как они живут. Полгода красят заказной холст с изображением доярки или тракториста, потом отдыхают с семьей на казенной даче.

В 1961-м на 6-й выставке молодых критики записали меня в «формалисты» в одном ряду с Априлем и Андроновым, друзьями Вейсберга по выставкам. Мне очень хотелось познакомиться с ними, и как-то раз подпольный поэт Генрих Худяков привел меня в мастерскую прославленного «формалиста» Николая Ивановича Андронова. Лифт доставил нас на чердак огромного дома на Чистых Прудах. Дверь открыл кряжистый мужик с проседью в бороде. Свитер грубой вязки, замазанные краской штаны. Он кивнул и усадил нас перед  незаконченной картиной, где черным углем фронтально и монументально изображались рабочие с головами как ведра и ногами, похожими на бревна. У подножья старинного мольберта с толстым металлическим винтом лежало несколько мрачных этюдов. Чтобы сделать такую мазню, за казенный счет он ездил в Архангельск, мерз там в порту, рисуя натуру, и было видно, что горд такой работой. Апостол московского «сезаннизма» молча расставлял северные этюды, где зеленой и коричневой краской изображались какие-то виды Белого моря, похожие на мрачные пещеры. Судя по всему, этот дядя не считал нужным что-то пояснять, по принципу –  подлинному художнику довольно одного мычания, за него говорит искусство, которого я не обнаружил.

Если коллеги по «Восьмерке» к себе никого не впускали, то Вейсберг открыл себя настежь.

После появления на частной квартире Гинзбурга он стал знаменит. В его жилье в Лялином переулке повалил народ в порядке живой очереди. Приехали главный грек Георгий Денисович Костакис и главный турок Назым Хикмет, большие любители незаконной гениальности. Турком в Кремле дорожили. После турецкой тюрьмы он выбрал не Запад, а Восток, советскую страну, Москву. Грек научил Вейсберга не дарить, а продавать картины. Он первым предложил ему деньги – 50 рублей за холст, а такое на улице не валяется.

Иностранного покупателя Вейсберг не искал, тот сам к нему проник без публичного объявления.

Отметились – и Ольга Карлейль с мужем, и Марина Грей с мужем, и Лиля Брик с сестрой, и Анна Зегерс с переводчиком, и Генрих Бёлль со свитой, и Карл Проффер с женой, и Виктор Луи с женой, и Нина Стивенс с мужем, и поэт Роберт Фрост, и критик Мишель Рагон…

Тогда у него появилось нахальное и знаменитое: «А деньги у вас есть?»

Он растет, ищет и находит!

Со своим расторопным ровесником Элием Белютиным он цапался не раз. Давние профессиональные счеты. Он считал Белютина дилетантом и провокатором, не способным понять величие системы Сезанна, а тот в свою очередь не искал дружбы с чокнутым торгашом святого искусства. В «Манеже» 1962 года, освященном скандальным визитом Хрущева, они оказались в разных лагерях. Вейсберг со своей «Восьмеркой» висел в главном выставочном зале, а Белютина с выводком «белютинцев» заперли на допрос в буфете.

 В 1963-м в картинах появилась новинка – «белое на белом». Худспецы вероломно шептались, что Вейсберг украл белизну у итальянца Моранди. А я думаю, что плотная группировка вещей в натюрморте идет у него от И.И. Машкова, а Моранди он не знал и не видел наяву никогда.

Смотреть нового и «белого» Вейсберга кинулась «вся Москва». Гостей он принимал по часам, и главным образом женскую половину человечества. Мне доводилось видеть Вейсберга, но всегда на выставках, в толпе. Теперь предстояла личная встреча за парой широких женских спин – недотрог Аси Лапидус и Тани Киселевой, обладавших сильным антигипнотическим ресурсом против навязчивой мужской доблести. Хозяин, ослепленный красотой девиц, расплылся в улыбке, к моему удивлению перецеловал им ручки и усадил на белые больничные табуретки. Мне же сразу влепил выговор:

«Вы опоздали на полчаса, следовательно, покажу не двадцать, а десять картин».

Я содрогнулся! Какой педантизм! Какой военный режим!..

Удостоверившись, что я люблю Сезанна, своим необъятным пузом он задвинул меня в темный угол с иконой Богоматери и приказал не лапать грязными пальцами его картины. От злости я чуть не лопнул, но вынес незаслуженное наказание полчаса, стоя в «красном» углу.

Обычная жилая комната с высокими антресолями, забитыми картинами, служила ему мастерской. Суетиться, бегать и кричать никому не позволялось, и только в гробовой тишине один за другим на старинном мольберте появлялись белые и кремовые холсты.

Объяснить «белые грезы» Вейсберга трудно, но можно. Это не холст, замазанный белой краской, а взаимодействие полутонов, создающих волшебный туман. Духовная гармония, абсолютное молчание, фантом чистоты и невинности.

Привычные вещи, составлявшие их содержание, исчезли в светоносной волшебной дымке.

Вейсберг перешагнул Сезанна!

В черных тренировочных шароварах и белом халате, похожий на санитара дурдома, он, стоя у мольберта и уделяя каждой картине минут пять, крутил стриженой головой, пыхтел и потирал оголенный пупок. Иногда он конвульсивно дергался, что-то бормотал, пускал изо рта пузыри и не сводил взгляда с гладких коленок рыжей Аси и белобрысой Тани. Мне очень хотелось положить ему на пузо лягушку, но обуял безотчетный страх: а вдруг этот верзила рухнет на пол и будет дергаться и визжать… Вызовут врачей, милицию, и тут тебе «Ваш паспорт, гражданин!» – а я его потерял на вокзале. Визит обошелся без драки, девицы договорились о сеансе позирования. В двери звонили посетители, и только на воле я облегченно вздохнул.

Его встреча с Асей кончилась тем, что художник полез под юбку недотроги и получил решительный отпор, а придя в бешенство, распорол себе мастихином живот. С Тани Киселевой вышел отличный кремовый портрет, очевидно девица ответила ему взаимностью, не допустив резни и обморока. Супруга живописца Светлана Викторовна, не раз накрывавшая мужа в эротической ситуации, развелась с ним, прихватив часть картин. В результате акробатических обменов и разменов жилплощади Вейсберг перебрался с новой женой Галиной Ерминой на Арбат, в отдельную квартирку с паркетным полом и высоким потолком.

Алика Гинзбурга упекли в тюрьму за тунеядство, но на горизонте появился еще один студент – отчисленный из института Андрей Амальрик. Он жил фарцовкой, бесстрашно кадрил фирму и торговал картинами. По-моему, это был первый доморощенный дилер московского подполья, помогавший художникам жить и работать. В этом деле ему помогала жена Гюзель, вечная ученица В.Я. Ситникова. Они собирали картины подвального стиля и аккуратно и секретно продавали их у себя на дому, а выручкой делились, что было большой редкостью в безжалостном мире торговли.

Амальрики продавали и Вейсберга, ставшего центральной фигурой московского андерграунда. Литературно одаренный Амальрик начал писать первую биографию живописца. Не знаю, что он написал и для какого голландского журнала, но однажды его поймали на валютной сделке и выслали в Сибирь за «паразитический образ жизни».

Не забывал Вейсберга и первый летописец андерграунда Михаил Гробман. «В Вейсберге чувствуется некоторая внутренняя пустота» – довольно радикальная критика, но она не мешала им общаться, спорить и уважать друг друга.

Вейсберг, окруженный тяжелой артиллерией прогрессивного человечества: Илья Эренбург, Генрих Бёлль, Игорь Тамм, продолжал алхимичить белое на белом без помех.

 Казалось бы, с таким радикальным поворотом в творчестве, забвением заветов «святого Сезанна» он лишится места в официальной «Восьмерке», рисовавшей монументальные колхозы и фабрики, но нет – как только объявлялась их выставка, там всегда висел и Вейсберг со своим белым геометрическим натюрмортом или женским торсом в белой кофточке.

Его попытка создать школу подражателей увенчалась полным успехом, хотя, как известно, научить живописи нельзя. То что мне довелось видеть, – а учеников было не менее сотни: Андрей Тукманов, Яков Лихтенберг, Борис Касаткин, Алексей Калугин, Ян Раухвергер – это эпигоны, ничего оригинального не выдавшие, кроме надоевших «букетов», «бутылок», «кубиков», и навсегда застрявшие на полдороге от Сезанна к Вейсбергу.

Учитель выполнил свой план сполна – «ставил глаз» без индивидуальности и живописи.

Его объяснительная записка в Академию Художеств о «новых правилах хроматической живописи» напоминает причудливые объяснения Василия Верещагина к его огромным батальным картинам. Такие записки чрезвычайно вредны для начинающих и никакого значения, кроме курьеза в искусстве, не имеют.

 

*  *  *

Иностранцев Вейсберг не боялся. Они у него появились сначала в сопровождении советских граждан с положением в обществе, а потом и по отдельности. Молодые модернисты вроде Нуссберга, Чернышева и Брусиловского считали своим долгом направить доходных иностранцев к нему, как паломников к святыне.

Чешские студенты, итальянские и французские коммунисты, британские дельцы и американские журналисты, – все прошли вейсберговское чистилище, неподвижно сидя на больничных табуретках.

Жизнь в двух враждебных мирах.

Гариг Басмаджан, кругленький и рыженький армянин из Ливана, попал в Москву в 1969 году и сразу прошел культурную обработку на чердаке у А.Р. Брусиловского, где собирались самые радикальные модернисты Москвы. Оттуда его направили к Вейсбергу и тот его очаровал и картинами, и голым пузом. Если не считать нескольких рисунков Мартироса Сарьяна, купленных на скудные средства «иностранного студента», у Басмаджана ничего не было, но в 1972 году он семейно осел в Париже, средств стало больше и, навещая Армению и Москву с женой и детьми, он делал значительные закупки картин советских художников, и в первую очередь Вейсберга. В конечном счете он собрал большую коллекцию, где было всякой твари по паре, включая пятьдесят картин В.В. маслом.

Советские чинуши сразу смекнули, что под крышей магазина Басмаджана можно обтяпывать и свои темные делишки. До этого они потеряли магазин Нади Леже, время от времени выставлявшей мусор соцреализма, а теперь взяли в оборот армянина. За десять лет до краха коммунизма выживший из ума Кремль упорно тащил на Запад идеологическую халтуру Налбандяна, Глазунова, Шилова, Ромадина.

В это же время в Москве появился настоящий граф, Степан Николаевич Татищев, потомок русских эмигрантов, представлявший французскую культуру в Москве. Отличное знание русского языка и родовитость открыли ему все московские двери. Степа храбро раздавал эмигрантские брошюры «Имка-пресс» с христианским содержанием, выполнял секретные поручения А.И. Солженицына и плотно сошелся с нелегальными художниками. Не располагая ни средствами, ни вкусом к современным искателям, свои связи он передал сотруднице Элфриде Филиппи, корсиканке родом и эстетке по призванию, сразу попавшей под гипноз Вейсберга. Он ей рисовал, дарил, продавал  «при условии, что вещи не будут висеть лицом к стене». В результате она вывезла во Францию несколько десятков его холстов и кучу рисунков.

Красавец граф так нагло крутился на виду у властей со своими православными брошюрами, что его выставили из Москвы раньше срока (1974).

Об эмиграции на Запад не могло быть и речи. Домосед Вейсберг так прирос к Москве, к Арбату, а они к нему, что разорвать эти узы было невозможно. Доктора В.Л. Райкова он держал при себе. Очень сильному гипнотизеру удавалось снять головные боли и настроить на продуктивное творчество. Если кто-то из знакомых звал к морю или на дачу, Вейсберг отвечал: «Пока есть Канатчикова Дача, я на другую не поеду». Однако ученики и знакомые уезжали на чужбину.

Один из верных и серых учеников Вейсберга, Ян Раухвергер уехал в Израиль, (1975), прихватив десяток картин своего сурового учителя. Там ему первому удалось показать эти вещи в главных музеях. Он пытался привлечь к благородному делу искусствоведа Асю Муратову, хорошо знавшую художника, но по неизвестным причинам, скорее всего из-за отсутствия средств, выставка не осуществилась на достойном уровне.

Басмаджан работал иначе. Он начал с коммерческой выставки армянских живописцев (1978), арендовав помещение в торговом центре Парижа. Предисловие писал знаменитый американский прозаик Уильям Сароян, и часть выставки удалось продать. Через год он рискнул снять помещение на свое имя и назвал его «Горки Галлери» в честь зачинателя американской абстракции Аршила Горки и писателя Максима Горького.

Чтобы обеспечить себе свободный проезд в советскую Россию, он умело компоновал закупки совершенно официальных художников с неофициальными, по его словам – «как бутылку водки и гнилые консервы в придачу». Так и висели у него на стенах Грицай и Шерстюк, Ромадин и Куперман, Тулин и Целков, Сарьян и Вейсберг, Налбандян и Краснопевцев…

Едиными были подрамники, но не содержание картин!

К персоналке Вейсберга готовились года два. Для каталога тщательно собирали биографические сведения, короткие воспоминания о встречах с художником написали Ася Муратова, Юрий Куперман и сам Басмаджан. Осенью 1984 г. открылась первая в жизни московского мастера персональная выставка – и не в Москве, а в Париже.

Художник получил приглашение от галереи, но ехать на свой вернисаж отказался, опасаясь провокации властей. Тогда выпускали непокорных и отчаянных, как он, кричавших «коммунистов на осину!», и сразу лишали гражданства и возможности возвращения в любимую Москву. Случаев было достаточно и среди близких: Солженицын, Ростропович, Рабин, Аксенов, Лев Копелев…

Пришлось ему смирно сидеть на Арбате и любоваться парижским каталогом.

Париж – город-светоч, страна любимого Сезанна!

Сообщение о смерти Вейсберга 1 января 1985 года застало Басмаджана в Лондоне. Он привез часть его картин на международную ярмарку искусств. Цены на эти вещи сразу подскочили.

Вейсберг – расчетливый алхимик. Магазинный тюбик краски он превращает в нетленную красоту. Его белая картина в ряду тихого безмолвия. Он – светоносный.

Художник умел рисовать вечность!

В Москве выпал глубокий белый снег, когда он умер. Отпевали его в известном храме Ильи Обыденского на Пречистенке. Было малолюдно и тепло. Старые друзья по «Восьмерке», пара учеников и кучка людей гонимого искусства – Немухин и Штейнберг с женами. Поминали на древнем Арбате, в белой мастерской художника. На мольберте возвышались белые грезы великого мастера!

 

4 мая 2010 г., Париж


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32