Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Моисей Винокур

ТРИ ВОСПИТОНА

Памяти Виктора Финкельштейна

по мне, так сент-экзюпери, ехал совсем не в ту сторону. романтик, бля… воздушный извозчик… это я не как писатель, а скорее как шОфер вам говорю.

в смысле — лучший публицист современности среди водителей танковозов…… но, — шутки в стороны.

мы в Ответе только перед теми, к кому привязались.

раз и навсегда. на свою голову… всё остальное литературные fantazy на книжных полках… писанина бессмертных классиков… «у любви, как у пташки крылья»… которая уже никого не ебёт!

БОРМОТУРГИЯ

……а пацаны по два раза становились первыми на ц. с. маккаби по-кадетам.

дрались на турнирах по-юнакам.

нормально…… не валялись на помостах. а потом вдруг взяли, и ни с того ни с сего, хором загремели в тюрягу.

Ихссс! за мохнатый сейф… позорная статья.

нет. ну что вы? — девочек не насиловали. малышкам самим хотелось как голым ебаться… просто по молодости пацаны элегантно здЫхаться от подстилок не умели… послали прямо. куда подальше… по-русски. и думали — всё.

а ссыкухи с досады взяли и нажалились мамашкам.

таким же свирепым, бестолковым, секулярным блядям.

попёрла джянАна! — в переводе с арабского — а фар брэн золстэ вэрын ви а файер -означает: СПЛОШНОЙ СУКАДРОМ….

дело обстояло вот как… Димочка в 57 и Витюшка в 63,500, тёрлись с двумя неразлучными подружками из «наших». овечки долли.

дискотеки… экстази… хуё-муё… и всё такое…

а Макси, гад, в 60 кг, крутился возле них дистрибютером.

как выяснили на суде — он и ту и эту ебал. Красавец!

таким образом кавалеры отправились отдыхать… за счёт налогоплательщиков не на долго. всего на 180 месяцев на троих.

Стоит заметить, по нечётным ходкам на зону, всем нам положен «шлиш ба ришайон». этого им забывать и прощать нельзя. ни в какую.

блатуйте и требуйте. качайте права + адвокат и победа будет за вами.

Главное не ошибиться. (бэбэхи отобьют……) в рассчётах.

по-этому ещё раз говорю: только по Нечётным ходкам.

короче, отвисела братва по 2/3 за хорошее поведение и выломились досрочно.

как то раз я себе стою занимаюсь с детишками.

день спаррингов. они себе лупцуют друг дружку с энтузиазмом… технично… по-правилам… всё так, но юшка… кровавые сопли… брызги…… блядь!! на белую майку.

адидас. почтикакновенькуюй-ю-ю-юю-ююююЮй!

— Готт! — думаю. — Лама?…- Лама азавэни?!

и эти лоботомные перехлёстные удары во встречном бою…

х-х-рясь! — кроссом через руку. по кумполу! и тут же троечку в догонку: тА!/тА!/тА!

дикость!!! а что вы хотите?

еврейские дети… по маме и папе. причём папа в генной инженерии ни бумбум. МашкантУт. 100%. как говорится ничего в ребёнка не доложил…… всунул шмок и вышел шмок……

клонированные. арихын дайным тотын-с тотын христос!

например, Я ставлю богдана. олега. никиту и ваську c погонялом «джянд» — обод колеса — за непробивную бОшку боксировать в синий угол, бэседер… так можете не сомневаться. и не пытайтесь… предугадать! нанЫ!

банда псефдофуфлёров… один в один… Масть! лже-никитка. богданчик. олежек. васёк — калган «джянд магнезиум», уже тут как тут. доЖИДАются..

ГОРЯТ! мудохать любого. до полусмерти. кого угодно…

как пить дать! такие же беспощадные и отвратительные

дети как и эти. Как ВСЕ дети……- только в красном углу. ужасно……

и ещё — ромочки. на мою голову…ТЕ, ЕЩЁ, ромочки ! ! ! !

их у меня штук шесть. или семь. не помню………

идентификации не подлежат. ХАВАЛЬаляЗМАН

черт бы их всех побрал. это меня наповал огорчает… как педогога.

……и вот они ! ! ! вот они, Преступники…припёрлись… Димка. Витенька и Максим. шпана неразлучная из тель-мондской малолетки…

мордашки им там конечно порезали… рога пообломали…

а как же!! но по выходкам вижу — крутизна. сумели, не дали себя размазать…

— здоров, дядь Миш… — как живёшь? — заезжает на сраной козе Максимка.

— вот, снова у тебя тренероваться хотим. если можно…

и целоваться полезли. что я могу поделать….

привязались и всё…

но, вы слышите постановочку? «снова у тебя!»

это получается… если через жопу на всё взглянуть тверёзым глазом — так Я у них получаюсь в доле…

подельник…. яани, — пидафил!

— О, нет, НЕТ!! — закричал Я. ба офэн э, спонтани.

идите… идИтеидИтеидИте… — РАБОТАТЬ. УЧИТЬСЯ… Куда угодно! Дерзайте… на СТРОЙКАХ. Сварщиками!! почему бы вам не стать электросварщиками, Вашу мать!?

сварные прилично зарабатывают…на жизнь,по слухам.

— ладно, дядь Миш… не ерепенься. смеются пацаны.

мы уже и так агрономы. яани, крупные специалисты. по анаше.

ну что ж, раз такое дело, Я тут же прекратил занятия с командой. на хер мне неприятности с руководством… нагнал и велел до следущей недели близко не появляться: — ни в коем случае! идИте. сказал. Я должен окрепнуть…

как только последний спортсмен продрыснул из зала, я понял что, преступники умышленно не разошлись.

Я всё понял… они мне устроили «партию». Комбину!

из спортивных сумок подоставали… хорошего финского бухла; много! из мясного мы имели здоровенный ковалок паструмкелэ оду; салями; язык; любительская колбаса.

всё, — глат кошер. из лёгких закусок — селёдочка; маслины греческие; чёрные. в масле; смоленский ржаной хлебец из пекарни Анджел; а из зелени — зелёный лучок; рэпчатый; стаканЫ; прохладительные запивки; пиво; пачка беломора;… ПЛАН; мАцанка!

ливанский ноктюрн из синдрома дебюсси клод-ашиль в готовой ксессе… перелезли через канаты и накрыли — прямо на любительском ринге по ныне принятой в АИБЕ формуле боя (5 раундов по 2 минуты) — ПОЛЯНУ

М-да…..

И так, мы в темпе раскумарились и приступили к трапезе.

в рукопашную… как жрут все приличные люди в отдалённых местах…

Ох, блядь, телячий язык был изумительным…

у меня закружилась бошка… нет. не так… язык вскружил мою голову. сочный. хорошенько проваренный. в лаврушке.

в поваренной соле. в меру перчёный… и с чесноком. Горчицу я люблю как сумашедший. я как дорвусь до………

Засранцы! будто знали,что я ещё третьего дня не жрал..

на зубных протезах мне уже ни за кем не угнаться.

что да, то да…. я это знал. и они это знали. теперь и Вы это знАйте… обжоры. чтоб не получилось, что я от вас утаил…..

— э-э… да. — я как дорвусь до горчицы…

— так чё дядь Миш новенького в боксе?

…я долго и тщательно жувал хаванину вагонетками… меня их вопросы не занимали…

бредятина…

я снова понял: Дал Маху…

Чувствовал.

надо было заставить их сразу надеть… НАЗУБНИКИ… ещё в первом раунде.

блядский язык… он затмил мне мозги.

пока успел его навернуть — всё подмели. и греческие маслинки. чёрные. в масле… и селёдочку. и зелёный лучок. порей. и вообще..

от нечего делать полируемся пивком.

И ноктюрном……

— так чё дядь Миш новенького в боксе?

э-э… хорошего мало… правда, правила поменялись… в АИБЕ… к лучшему…

— расскажи.

— э-э, теперь не только рефери будут драться в бабочках на ринге… но и боксёры…

— ЭТО ещё что за «новость»?! на голую шею?!!!

— да… лучше всего. в федерации считают… если должным образом перетянуть, дольше сохраняется эрекция…

…как я уже говорил, мы в ОТВЕТЕ только за тех, кого подпускаем к сердцу. близко. до слёз… Отвечаю за базар, несмотря на то, что выбора нет… в детопрокатном деле… судите сами… или, — дочь проститутка – или, сын педераст…… третьего не дано.

и не знаешь кого любить…

больше…

Самым путным оказался Витюга. сходу поступил учиться в университет.

на бакалавра! Единственный Сын. мама с папой на бабки не поскупились. душу отдали…

Димка пошел на курсы электриков.

успешно закончил и зашибал себе на кастрюлю своими руками пару копеек…

а Макси, гад, никак не мог найти занятие по душе.

Отовсюду его выгоняли…

только что мать с сумасшедшим трудом устроила дурака в авиационную промышленность. ПРЕКРАСНО!!! Товим ле Тайех!..*…………………

буквально через два (2) дня — выпиздили.

встречаю утром. в пивной… среди бела дня!!!

опять попадаловка за две кружки.

ЕСли бы!!!!

а я сам хуй сосу на пособии…у битуах а, леуми…

(это я образно, а внатуре — допустим, Я написал роман. опубликовался. шнырь накатал на него телегу… пасквиль… паллАвру…… ложкомойнику издательство заплатило, а!? А?!!…..а МНЕ — нет… НЕТ!

— ни разу… НИКОГДА!!

был бы бабой, — с горя попёрся бы на панель. блядь буду.

— здаров, дядь Миш……

— нУ— говорю — ма кара в этот раз?

О,дядь Миш. не поверите. турнули за ПЕРЕРАБОТКУ

— ?! — думаю. мноГоГо я повидел на свете, что не подвластно и сионским мудрецам… такого я ещё не встречал. невЕдал. он врёт мне в глаза…. хуже. Он мне морочит яйца.

а, а, А? — говорю. Ке мо во сне… в тургеневских немых сценах… и меня разбирает невысказанный, поскольку ещё беспричинный, скорее невинный нежеле наивный подростковый дурацкий смех. ЦХОК

какой то ХАХАХАХУЙ напал…… честное слово… с вами не бывает?

целебный, между прочим…… с первым утренним бангом.

Иначе — хер выживешь… среди людва.

— а-А-а? — говорю… не расслышал

— да я, дядь Миш, на работе вола ебал.

— так я и думал. — говорю. ТАК я и думал… коротко и ясно… буквально закинул меня в раздумье…… и ни туда ни сюда….

мысли стали неуправляемы… буксовали.

…вдруг, внезапно меня вышвырнуло на встречную полосу… в час пик… оказалось, я легко отделался.

меня поволокло дальше… юзом… на те участки рассудка, на которых давным давно развешаны «кирпичи» и ведутся дорожно-строительные работы… как они умеют… спустя в рукава.

……Дальние пастбища помните… «песнь песней».. сцена в кабине… с вышвыриванием дамы пробздеться под луной…

..я полагаю, это одно из самых жестоких моих воспоминаний. я принуждал любимицу ссать на ходу.

помните… на спуске… он устроился в жопу ООНовского бензовоза и совсем было закунял с недосыпу, а Тулинька валялась в коме после близости на заднем диване кабины.

в оригинале я написал:

«Я кончил.. Бездарно!…… Осатанел…… Справился.. Взял Себя в руки.. украдкой вытер хуй ей об волосы… на почве ревности… и вышвырнул из кабины… Женщину!!!!!… успокоился… поссал в банку… пыхнул… цингелэ Ерушальми.. и,

леат-леат… шувайя-шувайя… иззи-иззи… поволенькэ… совсем было закунял с недосыпу» тем самым давая набой читале, либо читалице — как мы ишачили. остановить семитрейлер дабы, простите помочиться — у водил «Таавура» считалось западло.

ВСЕ ссали в банки.

однажды диспетчер Рафи (пусть земля ему будет пухом) меня заебал. на мувиле. так на иврите они называют машины для супергрузов. в данном случае-танковоз.

по визе. оборонный заказ. вы только послушайте. из Рамле я пустой побежал в Шизафон. это не ближний свет. Отнюдь.

из Шизафона попёр армейский бульдозер ДИ-9 с бронированной кабиной на озеро Карун ..в плугу Бэт. к сапёрам.

тут, думаю, я отосплюсь… пока трактор упирается…

—  hуй в рот. подбрось «меркаву» в Гамлу. ну что ж, залил под завязку все баки соляркой за счёт вояк и не жрамши не срамши шурую в Гамлу. а там говорят — ни hуя. это подбитый танк. нам такого не надо.

вези в Джулис.

вы вообще понимаете о чём я? представление хотя бы имеете?

что Карун в Ливане… а Шизафон неподалеку от Красного моря… въезжаете? семьдесят воОот с таким вот штрунгулем тонн на платформе и спуск-пике на рассвете из Гамлы к озеру Кинерет… его евреи называют любовно: глаз Б-га. Говорят, озеро Карун — второй глаз Б-га..

так говорят… за то теперь я точно подкнокал — у моего Владыки синие глаза…

…… спуск Гамлу… на пошарпаном МЕКе. ди-эм-800.

а за юр аф майнэ сойнэм…

первая-пониженная… ДИП! заблокированы мосты… всё что можно… всё что Возможно.

и НЕВОЗМОЖНО.

Горят speed — bands… вонище! дымище! Jacobs – brakes взбесился… не держит…

Trailler – brakes сблядовал… а в рессиверах тормозов кончается воздух… мужество! ! ! понос по ляжкам… АТАС! и мальчишку-танкиста клинит на подвиг.

Жить хочет, зараза… через выпуливание из правой калитки..

ДИРРБАЛЛАК! — ору…… — Ибын-пустЭма… (сын недалёкой)

— а то мамке всё залегавлю… когда нибудь…

да я и сам был совсем не прочь ломануться к ибени-фени…

стадное чувство… чего греха таить…… думал не выкарабкаемся… пропадём.

Эй, карту в белоручки возьмите, а? карту шоссейных дорог. Пройдитесь взглядом…

прикиньте хуй к носу… вы, Вам, ВАС!

тошно и нудно не стало?…

а, муторно? Тов! прибегаю в Джулис…

разгрузился. поменял панчер на трейлере… угадал в самый раз. во внутренном ряду- правый внутрянный скат…

умудохался в сраку…

кто меня понимает — тот не виноват…. простите за пошлятину: как белка в колесе..

подтянул по ходу трещётки тормозов… так и так изговнялся… залил масло в мотор.. пошел подписывать визу.

— сосать! Отвези исправный танк в Гамлу. Возвращаюсь в Гамлу… той же дорогой… — НЕТ. там танк не нужен. Вези откуда взял… на Карун. Моё дело телячее….

накарУнтакнакарУн… там высплюсь.Только подъехал, а тракторист, пидарас, как раз перестал ковыряться. Ему домой надо. В Шизафон… (вас пробило, что я работягу обозвал пидарасом. О,кей… попался под горячий эпитет… слиха… но вы же не станете отрицать, что у механизатора была жопа? )

— ах, так! второй раз пизжу солярку… пока не грэбцнуло из горловин… по коробке и по новой… через всю страну… два бугра… Гамла… Сдом! ! ! а, макэ дем, тотын!!!

…Туда и Обратно…

прибегаю, кажись, на пятые сутки в Рамле. в гараж Таавура.. пустой.. поменять тормозёнки… думал, пока слесаря уродуются, пожру и покемарю в кабине… окрепну…

ага!

подлетает мар Бонди… хозяин. кипит! зугтэр:

— МОЙШАЛЭ…..ты Ждёшьопозорить фирму?!

— ШАЛОМ, БОНДИ! Что стряслось?

— Иххсс! на кого ты похож… на ШЛЭПЭРА ты похож… на бандита… следить за собой надо, хамУди…

вот ключ от «мерса»… полсотни… поезжай, сейчас же поезжай — побрОйся… БЕГОМ побеги!.. одна нога здесь — другая там..

ИХхсС!!!! ……на тебя противно смотреть…

я в ту пору, гад, брил ряжку… хучь в сионисты отдавай… дурак..

простите меня, евреи. я больше не буду. блядь буду.

о, Бонди…Бонди…..Авраам Ливнат.

на тюрьме меня навестил… эх… было дело…

можете верить, можете нет — мне поебать…

заплакал… мужик…

с ним ещё один чин был… большой. по две «ТОННЫ» нержавейки на ментовских погонах.

Бонди ему говорит …… — да, вы чё, вы? чёвычёвы — чё вы падлы с моим парнишкой понаделали?

Ую-ю-ю-ю-ю-ю-ю-юёбанЫйвашрот… кого я вам дал подержать?.. ты знаешь? Лучшего водителя Современности среди писателей танковозов!!!

вы чё, его… фарфУры, приморили?

Сколько стоит ларёк?.. в месяц!!?.. А-а?.. чтО?.. триста шекелей?.. «потолок», говоришь?

…… и Бонди отстёгивает чек. Козырно… 2 раза не думая. как с куста… за два года… в гору…………………… и, этому… Этому….

НИКОМУ…. нет… неправда… — шнырю… лакею… — привезёшь кабалу…  и расписку…

Слом, велел легавому погулять… а поскольку мы остались наедине, — отпустил тормоза.

— ХалИла!!! — погнал старичок…… но лучше бы ты на кого нибудь… скажем — Наехал… задавил… землянул… размазал…

сделал «маню»… РЭЦАХ! что-нибудь, Уголовное… было б легше… — ты бы у меня горя не знал… Я б тебя вытащил… по подписке… к себе… 100%! Ты хороший парень… с кем не бывает?…

случилось, — случилось..

что-О?… ты кого то уби-и-ил?.. бывает……

вон тот бы, а?..Тот бы… своими ногами вывел бы нас отсюда… а, а, Щяс!!.. ты меня за столько лет знаешь, правда?……

но ЗАЧЕМ идиёОт ты попАлся с ракЕтой ю-ю-ю

-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-Юуй..??? несколько раз так повторил… раз семь… и довёл сам себя до слёз… а, меня… хлебом не корми — дай нарыдаться…

Ты пОнял, скотина!?… заорал Мой Золотой… Я ничем не могу помочь……… Ш А Б А К.

………………………………… и на дерзких глазах старика Авраама – нелепые капли.»»

Этот эпизод вымарала из текста Ирочка Врубель-Голубкина-Гробман. издательница… во имя Мишки… мужика своего. Он по жизни тяжелее известного органа ничего руками не поднимал… художник… рисует, сучий потрох, изображения людей… на их погибель в мире грядущем… не понимает ше, Асур!… с точки зрения иудаизма!

так вот этот маляр случайно прочитал вот этот вот самый кусок и на неделю залёг отсыпаться… без задних ног… так его пробрало… душевный видать мужик.

бывало проснётся, — жалилась Ириша по телефону, — не жрамши не срамши хватается за кусок… и за карту.

вникать… сверится… покумекает… поссыт в банку… и мигом

на боковую. с перегазовкой… под красный свет… шурует.

— я его умоляю… Мишаня, одумайся… отдохни… всех денег не заработаешь, всех баб не перее………… никакого ответа… ни привета ни ответа… ни да… ни нет… его Нет.

тю-тю!.. след простыл.

— ты себе можешь представить,мой Гробман мчится

— нет.

— не перебивай… на танковозе безрогой безропотной скотиной в районе бейт-Кама, а ваш Рафи-диспетчер, ему не доверяет… большие грузы… даже сенокосилки — возить не даёт… ВЕСПЫ — говорит, пока транспортируй… мопеды… по одной штуке… хайфа-тель-авив……

а вчера в Шизафон повезли пакпак… — я была в том самом платьеце, кое мне ещё юной пошил подросток Савенко… только Мишке не говори…

— Пакпак?!

— да… наплечный переносной генератор… и по дороге его потерял!!! вместе с крепёжной цепью, бумером**, и Букером***…

— ЭЭ!?

— вот тебе и-«Э-Э»… а мотивирует, что «сандали» разгрузочные позабыл пристегнуть… они и откинулись..

— Стало быть и сандали тю-тю?!

Плачет…

— за ради семейной жизни — вымарай, Зямыч.

и не сердись…… сам знаешь… своя рубашка бли тю-тю-тю-тю-тю-тю-ту… короткие гудки…… Да. короткие гудки………… совсем короткие

и Я понимаю, что Я в ответе за тех кому доверяю печатать Свои рассказы…

— да не убивайся ты так, дядь Миш. — шуганул мне ЭПИСТОЛЯРНЫЕ гонки гадёныш… — давай, ещё по одной кружке накатим, а?… и забудем об увольнении… ба офэн э, спонтани.

НЕНОРМАЛЬНЫЙ…… думаю… Метумтам… так отвечают старшим… «за перерабОтку!!!!!!»

спрашивается: за что я этих уродов вообще люблю… понятия не имею… надо обследоваться… машегу по, — патологи…

Поскрёбтум.

однажды Зоинька,чудесная тель-авивская дива с прекрасной жопой… милой улыбкой на умном лице… в самом соку и маген-Давидом промеж бойцовских восьмиунцовых очаровательных персей. АХ!!! — именно по такой, я думаю, сохнет всю жизнь в своей Югославии, наш Милорадушка…

будто выпрыгнула царственная зверюга из Хазарского словаря побродить по Аленби, дабы окончательно свести с ума падких на красоту евреев — бросила мне ба парцуф…

прямо в книжном магазине Лейбовича.

зугтэр: Я бы не задумываясь… когда нибудь тебе разок отдалась, Моисей Зямович… как ТЫ хочешь! ! ! но только за подборку «светлые рассказы»…

Вот, Лейбович свидетель. Даже за один короткий, но очень очень СВЕТЛЫЙ рассказ.

Я не успел сказать мяу…

— Всё… — тут же всунул свой нос пройдоха Лейбович… — Тебе её не выебать никогда. как своих ушей…… сволочь! он всё высчитал. проще простого ……

ближе к 60, я думаю, до большинства ненормальных людей — писатели, например… волей-неволей начинает доходить, я бы сказал по-простецки: осознание Великого Рубежа… когда желание творить превалирует над склонностью ебаться. только и всего. не надо паниковать, ублюдки!!

Ликуйте!!!

АЛЛИЛУЯ.

что мы в пизде ПОЗАБЫЛИ?!!

ста-а-м!.. стам, фаддиха… суицидный ульпан…

помпа;… митпомпЭм;… итпомпАмти; …темтУм;……

к тому же,.. раз базар идёт за писателей.. то и в юнности оказывается, ебарем я был никудышным… я только не терял надежды… нет. авось сростутся… потерянные половинки.

и будет…

в городском саду моего детства… звуки грустного вальса…

Невероятно!…… От сопок Маньчжурии до дюн Реховота

…… когда тихо и торжественно в блеск надраянной меди шофаров вступают басы… ум, па па… ум, па па… ум.

ну что ж, в конце концов мужики придумали виагру. ТАЙГЕР! по части похоти,это зелье смахивает на мой выдранный с мясом кольт-9мм… на аресте… с удлинённым стволом.

Единственный удачный прикуп за всю мою жизнь…………

«гавэрмент». отомати. модель — 70. нумер – 110053.

Такая прелесть! Частная собственность, между прочим… не следует забывать…

сионисты мне его никогда не вернут. никогда… никогда…

никогда. никогда. никогда… никогда………..

даже когда последний поц побежит выключать Шальтер моей страны… Не вернут. Козьи рожи!

ибо тайгер и кольт уравнивает в правах. тайгер — на харивографию стариков с недотрогами…кольт — на право еврея достойно подохнуть с оружием в руках… ах! ах!     у себя на родине, хе, хе.

ПАНОПТИКУМ. … куда я попал?!?!

ни одного кошерного дома… ни одной порядочной улицы..

ни одного приличного садика, если вникнуть… Самопальный Домострой… одни мавзолеи… за примером далеко бежать не надо

Канайте и обрящите… стоит только шмыгнуть налево.

И за углом… бейт-Табэнкин; Эбенкин; ПереЭбенкин; Моцкин; Оцкин; Перевертоцкин; Бейт-БЕРЛ! (марксизма-ленинизма) бейт-Дарас; бейт-Пага-у-Барах;… с места указанных Б-гом событий…

основоположниким, блядим, кулям ми руссия…… больничке Бейлинсон – старейшей еврейской больничке — всучили девичью фамилию… рабиндранат тахор… никто и не пикнул… хи, хи, хи, хи… ба офен э, спонтани.

Шуруем дальше…… цомет-Сиркин; Cмартуткин; Подлянкин;

Через Гоп-Stopкин; Уссышкин; Усрачкин; унд Ологафренкин;

и вас заносит Формула – 7.40… прямо в бейт-Цнихат РЭХЭМ… Андраломуссия… (все в тогах, ВЫ — в бананах)… в просторечии: Бейт-Мишпат…

Высшее чистилище справедливости.

это не всё. Вам ведь надо из него и назад выбираться…

если отпустят… когда нибудь…

а КУДА? Я СПРАШИВАЮ- КУДА ЛОМИТЬСЯ?!

Куда ни лукнись – КЕНТАВРЫ…ПОЛУжидыПОЛУгои…

НЕХРИСТЬ!!!

честное слово. и к бабке не ходи…

я полагаю, вам понравилось путешествие..только держитесь тучно..от адвокатов… они вас доведут… до цугундера

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ БИТКОМ ЗАБИТЫХ ТЮРЕМ на крошечную Державушкелэ… ЛОНОРМАЛИ! Сады Цукермана на въезде в Иерусалим… А как же! ФИРМА. не какой то задрипанный хасид — толмуддист… а знаменитый Учёный. нобелевский лауреат… этот пидор бомбочку сочинил… родному товарищу Сталину…

Водородную!!! на ваши косые головы… никто не забыт… не бздите… Демократ откинул копыта…… йёффи! но дело его живое… чушка ещё в бункере… на боевом взводе… если всё пойдёт как удуманно… в скором времени за садами Сахарова раскинется Рабинград…

Не сомневайтесь!… впрочем, меня не колышет…

Я по-любому к моим пейсатым братьям сбежать хочу… к Народу КНИГИ. и сбегу!!!!! в Хеврон!

там мои библейские Мама и Папа… в усыпальнице Махпела…  и  могилка  капитана  мед.   службы рава Баруха Гольдштейна… Адонай Инком Дамо****.

И мордахи путёвых парней, знакомых по отсидке….

все свои…

жить и заново Учиться с правильными мужиками Правильным понятиям… КАЖДЫЙ Б-ЖИЙ ДЕНЬ… вернуться к Ответу..

и помереть в Хевроне хочу… в свой черёд…

а насчет того что пока мну жопу, так в Хеврон без путёвой бабы нельзя. не пустят. Не Еврейское это житьё без достойной подруги… даже в том случае когда речь уже не идет… о продолжении рода…

Так что Там у меня все дела… не в Иерусалиме…

но вернёмся к нашим боксёрам и закончим базар.

… Димочка в 57, Витюшка в 63,500, и Макси в 60,- всем уже по двадцать, — не успев закончить условный срок, — по-новой раскручиваются в Непонятку… на ровном месте.

едут к корешу в кирьят-Моше кассеты послушать.

…… кассеты послушать, вы слышите? кассеты послушать.

Ваню Кучина.

а по дороге их цепляет местная банда отморозков.

завязалась драка по-чёрному.

били арматурными прутьями. камнями. колами… по восемь на каждого моего зверёныша… а пацаны давали им оторваться в оборотку…

кулаками. зубами. когтями… уже в куче-мале брыкался сбитый с ног лоботряс Максимка…… …Димочке чернобыльскому заморышу, электрику, снесли полмордахи доской… увалили. топтали. не знаю за что?

Не спрашивайте меня! С сионюг спросите……рабин тогда блатовал. С него.

…А Витюшка- студент, ещё сражался в высокой стойке.

СТОЯЛ паренёк за милую душу…фронтально. зашпоры боевого шока прошли… отпустили… да и болевого — тоже.

теперь Он всё видел. чётко. конкретно. и соображал.

Мой Зо-ло-той!!!

и они бы у него отсосали. за обе щёки… 100%!!!

даю вам слово…если б один придурок не выхватил «плётку» и в приставку, с нулевого расстояния от виска… не спустил курок.

————————————————

* Товим ле Тайис — Лучшие — в полёты! (лозунг). Товим ле Тайех — Лучшие — в штукатурщики! (местная шутка).

** Бумер — стягивающее устройство.

*** Букер — литературная премия.

**** Г-сподь взыщет кровь (иврит).

Наум Вайман

ТЕЛЬ-АВИВСКИЕ БЕРЕГА

1997

30.3. Позвонил Гольдштейн, сказал, что перечитал публикацию и она ему понравилась еще больше, он увидел вдруг летопись несбывшихся надежд, почти «потерянное поколенье». Я взбодрился.

А потом позвонил Бараш и крайне раздраженным голосом сообщил, что у меня странная манера искажать действительность.

2.4. Лена Трофимова прилетела в Иерусалим на очередную книжную ярмарку. С ней круглолицая Света – секретарь союза писателей России. Вместе пошли на вечер: Лосев, Шварц, Кривулин. Лена представила меня Кривулину. А-а, сказал он, я только что читал вашу вещь, она мне очень многое объяснила, кажется, я понял, как вы тут живете. Ну, говорю, большего комплимента мне не надо.

Лев Лосев выглядел академично: рыжая борода, благообразен, ироничен, сдержан. Без пророчеств. Лена Шварц нервно курила пахитоски. Кажется, была хорошенькой, но уж больно измучена. Такая нервная декадентская куколка. Завывала и простирала руки. И стихи декадентские, совсем не то, что мне казалось, когда читал ее публикации, тогда было впечатление жесткого, хоть и нервического модерна, а тут… Кривулина я воспринимал уже утомленным и ничего не запомнил, только горящие глаза, всклокоченные седые патлы, вскинутые руки: оперный пророк, много «ррр», голос напористый, гневный, штурмующий, безостановочный.

16.4. Вызывали в школу к «советнице». Юваль водится с «неблагополучными», не исключены наркотики. Только вы поаккуратней, говорит, без криков и истерик, постарайтесь приблизить его, куда-то вместе поехать.

Решили на Пасху взять его в Амстердам. С трудом уговорили.

26.4. Шлялся по Рейкс-музею. Устал. Ну Рембрандт. Ну Вермеер. Устал. Сегодня хороший день, прохладно и солнечно.

Сижу у канала. Воротник поднял. Публикация, конечно, – успех. Мой первый литературный успех… Верник перед отъездом звонил, хвалил и поздравлял. Понравилось. Про жену смутило его. Леша Цветков то ли не прочитал, то ли не пожелал ругать: молчит. Литдевицы, Лена и Света, «осудили», за жену. Лена говорит: я б за такое со своим развелась. И еще говорит: ужасно думать, что вот ты человеку доверяешь, а он про тебя такое думает.

Верник что-то намекал про перемены в личной жизни. Еще бы, на два года от жены с тремя детьми уехал, и чтоб без перемен… Мы с ним сидели в буфете на тель-авивском вокзале, в этой уютной мусорной яме, народу мало, солдатики иногда слетались к соседнему столику, нищий гремел жестяной банкой с мелочью, девочка лет 12 ждала мать, заплетала косу, белобрысая, конопатая, прелесть…

Да, вот еще о чем Ленок беспокоилась: «А ты подумал о том, что твой сын ЭТО прочтет?» Вроде того гангстера, который ходил к проституткам, потому что жена не может в рот взять: «А потом она этим ртом будет целовать моего сына?!»

Когда мы на катере проплывали мимо музея-квартиры Анны Франк, поразила своей длиной – как в Мавзолей! – очередь, долго плыли, пока не кончилась. Еврейская святая. Отец много лет противился публикации полного дневника, и «сексуальные» отрывки только недавно увидели свет. Лику святой, а уж тем более – туристской достопримечательности уже ничто не могло повредить.

Перед отъездом пригласил Лешу с Валей и еще Володю Тарасова и Сашу Гольдштейна. Пили чешскую сливовицу, Гольдштейн – винцо, чуть-чуть. Я перебирал струны. Леша был настроен благодушно. О чем-то они болтали, я не прислушивался, напевал романсики. Володя достал травку. «Можно у тебя?» «Валяй», – говорю. Скрутил и закурил. «Травка? – встрепенулся Леша. – Дай затянуться». И Валя приобщилась. Гольдштейн во все глаза смотрел. Лешу он уважает. А за резкость даже любит. Что ж, таланта, образованности, ума – не отнять. Но уж очень «тверд в вере». Привез мне два эссе, опубликовали в «Иностранке», одно об искусстве, так себе, а другое – сравнение нашей цивилизации прогресса, которая Леше противна, с римской «ретроутопической», которая ему симпатична. Как же ты тогда, говорю, против героизма (он там о римском мужестве и против теперешнего: лучше быть живым псом, чем мертвым львом)? Но он спорить не любит. Ты, говорит, не так понял, и все.

«Трепанация» нашего общего приятеля Сергея Гандлевского ему и Вале тоже не понравилась, но официальных заявлений на этот счет делать не стал. Правильно. Не плюй в колодец. Не бери с меня пример. Кстати, Бараш поведал, Сережа мою книжку недавно рекомендовал чуть ли не по телевизору. Так что и мне его лягать некрасиво. А так копыта чешутся…

Деррида Леша тоже не любит, как и всех постмодернистов. У него на них плевательный рефлекс, как у Фета на Московский университет.

27.4. Спросил у охранника в музее «Стедлик» насчет поврежденного «Креста». Охранник был не в курсе, посоветовал обратиться в «информацию». Вот вам, мусье Бренер, и слава Герострата.

30.4. Последний день выпал на день рождения королевы. Мы легли рано, но спать не пришлось: Амстердам гулял.

3.5. Гольдштейн позвал на презентацию книги Изи Шамира, в закутке у Совы. Духота и ночью не отпускает. Изя – маленький, с губами, разбитыми, как сырое мясо молотком, умный, ироничный, жена совсем молоденькая. Подарил мне свои «Потаенные прелести планеты Земля», изданные «Глаголом». Знакомых мало. Много пили. Подошли Гробманы с Гольдштейном. Ира Гробман делилась новостями вокруг журнала. Был какой-то израильтянин с очень пикантной женщиной из Бразилии, Изя представил меня как «одного из самых интересных писателей русскоязычного Израиля», был видный русский мужик с красивой немолодой женщиной, руководителем Кировского театра, Гольдштейн познакомил с Верой Рыжиковой, с ней была милая девушка, стремительно надрызгавшись, она тискалась по углам с кем ни попадя, была еще какая-то молодежь, тоже быстренько нализавшаяся. Гольдштейн был настроен по-охотничьи и, кажется, нашел «жертву» (нет надобности добавлять, что он был «опять без супруги», да и я на этот раз один вырвался). Сова пригласил гитариста с полным обмундированием, но после нескольких рюмок я отнял у него микрофон и завел все, что помнил, от «Вдоль по Питерской» до «Как на Дерибасовской», мужик, сопровождавший «руководительницу театра», здорово спел американский блюз, все распелись, очень душевно вышло. Неожиданно стал накрапывать дождик, крупный, грязный – хамсин уползал, руководительница театра все просила из-под зонтика: «спойте, как американские негры», а я говорил: «ща, ща, а вот, американские негры очень любят!» – и пел «Ты жива ль еще, моя старушка», двое-трое молодых людей и девушка в коротенькой юбке были в восторге от моего пения, они танцевали, подпевали, кричали: «А вот это очень любят американские негры! Ах, как это любят американские негры!» Гульба пошла вразнос, Верину подружку лапали с двух сторон, потом она тянула кого-то в щели между стеллажами книг, мужик вперемежку со мной чудно, просто мастерски пел то, что любят американские негры, и гитарист иногда подключался, к двум часам осталось мало людей, я осип, высокий молодой человек, танцуя, упал и повалил аппаратуру, Вера чуть не подралась с каким-то парнем, отбивая у него подружку, девушка в коротенькой юбке, шатаясь и посасывая бутылку пива, все время умоляла меня с очаровательнейшим акцентом: «пожьялуста, ну пожьялуста, циганочьку, пожьялуста…» В третьем часу я отчалил, потом рассказали, что драка все же была, но кто кого бил и за что – никто не понял.

22.5. Рассказал Володе о том, как Бараш на Генделева наехал. Когда литвечер кончился и мы с Барашем вышли на улицу, вдруг подошел Генделев и пригласил к себе, пошли, мол, продолжим. И тут, не успел я радостно кивнуть, как Бараш совершенно неожиданно стал гневно и грубо его отчитывать: «Да ты как приглашаешь? Мы тебе что, мальчишки?»

– Он что, совсем оборзел?! – воскликнул Володя.

А позвонил он насчет вечера на крыше. Обижен, что не пригласили. Всех поносит.

23.5. Вечер на крыше. Бараш с супругой, Гробман с супругой, Морев с супругой, Сливняк с супругой, Шамир с супругой, Юхвиц с супругой, Гольдштейн – сами понимаете, Аркан с красивой девой и молодая пара. Еще была Лиза Чудновская, потом и Тарасов пришел с Анечкой Горенко, как раз я читал из публикации, и на фразе «удостоился эпиграммы-кувалды Тарасова» раздался звонок, я говорю: «А вот и Тарасов». Аркан был априорно и крайне недоволен моим текстом. Обвинил меня в аморалке. Что баб закладываю и Тарасова «сдал полиции». И насчет моих залетных политических взглядов: «Неужели вы правда так думаете или это стеб?» Еще нес про то, что у «русских» нет понятия о гражданских институтах». Шамир тоже не выдержал и забурчал, что «ужасно прославлять убийства невинных». Аркан захватил всеобщее внимание, говорил громко, с апломбом, что многим не понравилось, народ переглядывался, а когда он сказал, что «это не литература», про мою писанину да еще добавил: «Вот вы скажите: что вы хотели сказать?», Гробман не выдержал, встал и громко, как на кафедре, принялся объяснять Аркану, что такое литература, Володя тоже набросился на его «реакцию мещанина», в общем, пижона съели. Потом пошел закусон, и все смешалось. Я был как-то напряженно-шутлив. Сливняк под шумок ушел. У Гольдштейна вышла книга в НЛО, поздравляли. Говорит, в НЛО готовят разгромную рецензию на «Зеркало». Все стали радостно предвкушать. Еще Изя читал из вышедшей книги, и Бараш – новое стихотворение. Бараш уходит в верлибр, немного рыхлый, но все же это интересней, чем написанное до сих пор. Он продвигается. Но почему-то угрюм. В конце некоторые попросили и Анечку почитать, но она застеснялась, а Гольдштейн не объявил, он был как бы ведущим. Потом поведал, что Морев ему сказал: если ты дашь ей слово, я уйду. Говорят, Саша Петрова, жена Морева, ее терпеть не может. По дороге домой жена выказала недовольство: чтение ей наскучило. «Ты читал долго и нудно». Подметила, что Анечка смотрела на Тарасова с обожанием.

30.6. А вот и взрыв. Вчера выпросила журнал, почитать, подруги, видимо, нажужжали. Реакция началась сразу: «обманщик, животное, сколько я натерпелась от тебя в Москве». Удрал в Ерушалаим. К девяти заехал к Барашу, передать с ним рукопись в Москву, Оле Морозовой. Бараш, с бородой лопатой и в шароварах, похож на попа. Сказал, что в Москве останавливается «дома», у родителей. «Моя комната, мои вещи в шкафу, мои книги, рубашка, которую отец донашивает, моя улица, мои приятели, которые никуда не уезжали, бывшая жена, две-три подруги, с которыми можно продолжить как ни в чем не бывало, сын. На углу все то же литературное кафе, где сидят все те же, как всегда, ничего не изменилось, Рубинштейн при встрече обнимает, хотя мы не в друзьях, но знакомы-то уже 20 лет… А сюда возвращаюсь как в ссылку». Литературную ссылку, поправляется.

Я стал плакаться, что страшно мне с этой книжкой моей. Вот даже Володя обижается. Посыпались гневные тирады против Тарасова.

– Надоело это его нытье о недооцененности, – возмущался Бараш. – И чего это я его должен жалеть? Он сам себе такую судьбу выбрал, захотел бы – пошел бы работать и на людей бы не бросался. Я его как-то встречаю, говорю: «Привет», а он мимо прошел и вдруг оборачивается: «А стихи у тебя… так себе» – и еще рожу скорчил. Я думаю: «Дать ему, что ль, по шее!?» Ну, так себя ведут? А после жалей их? Генделев тоже все на жалость бьет, все в Сохнуте выпрашивает, чтоб в Россию послали, мол, денег нет, недавно свою новую пассию привел, лет восемнадцать, так тоже все просил ей работу найти, мол, она и переводчица, и экономист, и хуй знает что.

Гольдштейн с Барашем, на манер Кавафиса, лелеют Средиземноморье, левантийскую эйкумену, а я ее ненавижу. Я люблю Север, льдистую чистоту, расу голубоглазых. А Левант – это навоз жизни.

После Бараша отправился к Королю. Король перевел мне все текстовые файлы в Word-6. Пригласил на вечер 13-го. Купил у него вторую книжку-тетрадочку, мило оформленную, с рисунком Басина на обложке, тут была как бы и плата за работу. Дома почитал книжицу. Поначалу понравилось, шутливый гекзаметр – неплохой ход, и тон симпатичный: не ноет и не храбрится, иронией не давится, умом не хвалится, я даже подумал, что, может, зря его гвазданул. Но, почитав дальше, быстро соскучился. Слишком многословен. А когда слов так много, они начинают мелькать, как деревья за окном… Да и ляпсусы торчат, и просто… плохо: «потому, что кончается на у», «наше вам с кисточкой», «сбежали мои барбосы», «берегись, бля, уничтожу», «для наших папашек», «нервы-стервы» и т.д.

Когда вернулся от Короля, встретила залпом:

– Мерзавец, подлец, все теперь, я столько себя удерживала, зачем? Подонок! Все, ты мне отвратителен, на тебя нельзя положиться, все кончено между нами, я теперь свободна, у тебя только заин в голове, описал свой заин и мою жопу, мерзость, гадость.

А мне, как назло, приспичило, но куда там, озверела.

Ночь не спал, ворочался. Утром позвонил Володя, предложил на море поехать. Машины, говорю, нет, а на автобусах переться… жарко… Обозвал меня избалованным. А он замечательно провел время с Бренером, в «непрерывном огне общения». «Мы договорились писать друг другу письма». Бренер, мол, очень много читал, в курсе всех новостей искусства. А Гольдштейн ни хуя не понял, выделив у Бренера «шаманизм».

– Да разве в этом дело?! Суть его в демократизме! Каждый может и должен творить! И на хуй все литмафии и закрытые клубы!

Я не перечил, сказал про Бренера, что мне понравилось его бешенство.

– Да ты что, да он просто оголтелый!

Потом вдруг стал предъявлять претензии, что какую-то там мысль я у него позаимствовал и что он ее мне не уступит, он об этом напишет в письме Бренеру, а Гольдштейн украл у него образ ящерицы с лучами-лапками, «будь с ним осторожен».

Рассказал ему, что жена взбеленилась. Он искренне удивился.

Вдруг стала на разговор провоцировать:

– Это ты называешь романом? Это бухгалтерская книга! Ты пишешь, сколько номера стоили в гостиницах!

– Я теперь понимаю, почему ты так хочешь в Москву! Ты врал мне всю жизнь, ты врал мне на каждом шагу, что ты идешь с Гольдштейном, что ты идешь к Володе, а шел к своим блядям! Кобель, кобель проклятый!

Повторные попытки уязвить:

– Я тебе всегда изменяла, но ты об этом не знал.

И самый жестокий удар – по литературному самолюбию:

– Гробман действительно сделал из этой дряни вещь! Ты вообразил, что это гениальный роман? Это чушь! Все говорят, что это чушь!

4.8. Изложил Ире Гробман идею «идеологической драчки» с Шамиром. Ира категорически отвергла: «Ничего не выйдет».

– Почему?

– В этом смысле он больной человек. Он начнет тебе рассказывать легенды об убиенных младенцах, он тебя опутает притчами, нет, бесполезно. И потом он вообще человек очень обидчивый, легко ранимый. Это результат еще детской травмы.

– Так он уже таким приехал?

– Да. Мы его спрашивали, Миша с ним много на эту тему разговаривал: так зачем ты живешь в Израиле? Он же жил, где хочешь, и в Индии, и в Европе, в России, но нет – всегда возвращается в Израиль. Ненавидит и возвращается… У него отец был крупный физик, его посадили, жена отреклась, а когда он вернулся, то всячески ее третировал, потом бросил их, в общем, в такой он рос обстановке, ты понимаешь…

Все-таки позвонил Шамиру.

– Так ты не против поговорить, с микрофоном?

– Конечно, я с удовольствием…

– Ну тогда приезжай ко мне, чайку попьем, поболтаем.

– Хорошо, Наум, я тебе позвоню.

10.8. Дунул в Ерушалаим. Сначала – к Королю, переписать русификатор для WORD. Спросил его, пойдет ли на вечер Генделева. Получил однозначное «нет».

– А я думаю сходить. Поглядеть.

– Давно в цирке не был?

Заехал к Володе. Он решил пойти на Генделева. Вечер-презентация сразу трех книг: двух последних сборников стихов и «Избранного». Книги лежали на столе, одна из них называлась «Царь».

– Ого.

– И кто же ты думаешь – царь?

– Ну, сам поэт, наверное. «Ты царь. Дорогою свободной иди…»

– Да, нетрудно догадаться.

Пока он собирался, я листал книжки. Злословили. Гольдштейн вызывал у Володи особую ярость.

– Да он просто несет какую-то хуйню! Сначала он нам рассказывает, как своим таким интимным друзьям, о своей жизни, а потом говорит: высказывание – метафора?! Так высказывание или метафора?! Он хоть понимает, что несет?

– Не знаю. Я Гольдштейна ценю хотя бы за то, что он работяга. И не строит из себя гения. И мне с ним интересно. Хотя мы в последнее время уже реже встречаемся, раньше почти каждую неделю гуляли. Но каждую неделю трудно быть интересным. Исчерпались.

Что Гольдштейн работяга, Володя признал.

– Какое тяжелое слово – «нацстиль», – сказал я, все еще листая Генделева. – Не выговоришь.

– И звучит как настил, – подхватил Володя.

– И «бабочка» эта раздражает. Совершенно традиционные стихи, хореи, дольники, зачем он их в «бабочку» наряжает?

– Надеется, что этот технический ход от частого повторения станет литературным стилем. А он уже всем остопиздел. Я ему еще давно говорил: брось бабочку.

Посудачили о том, кто придет.

– Король сказал, что не пойдет. Странно. Я думал, они приятели. Тогда на своем вечере Король всем сообщил, что будет вечер Генделева.

– Ничего странного, Король на него обиделся.

– Что на вечер его не пришел? Подумаешь.

– Правильно обиделся. Да Генделев его и не пригласил.

– Не знаю. Бараш тоже не пойдет, хотя Генделев ему звонил и пригласил. Вот это совершенно удивительно – после того, как Бараш так отшил его…

– Ничего удивительного, он еще надеется приручить Бараша.

– Да, но после того, как на тебя так наехали… Все-таки он поц. Кто не так заметен – готов его ногами топтать, а тут унижается.

– Ты совершенно правильно определил, – поддержал Володя. – Он поц. А тебя он пригласил?

– Нет, – говорю. – Но я не гордый.

Володя смастерил чай, и мы пили, прикусывая печеньем.

Пошли через рынок, пустой и темный. Володя показал, где были взрывы. Дыры в железных ставнях, щербинки в каменных стенах от осколков. Время от времени подъезжали на машинах целые семьи с детьми, осматривали достопримечательность. По дороге встретили высокого немолодого мужчину с растрепанной бородой и с двумя женщинами. Одна выглядела мрачной. Володя заговорил с ними.

– К Генделеву пойдете? – спросил в конце.

– Может, потом подойдем.

– Это Резницкий, – объяснил он мне, когда разошлись.

– Издатель? Вот с ним-то мне надо бы познакомиться.

– Так пошли догоним!

– Да ладно, увидим его на Генделеве. А что за девицы?

– Жена его и Аня, жена Малера. Малер умирает.

– Да? Вот черт…

– Аня хорошенькая, да?

– Ничего.

– У меня с ней был замечательный роман. Я отбил ее у Генделева. Он из нее просто кровь пил, унижал ее. А потом я ее Малеру передал. Я ее просто спас от Генделева.

Подошли на угол Гистадрута и Кинг Джордж. У входа в старый, еще довоенный кинотеатр стояли небольшие группки. Мы остановились поодаль.

– Мало народу, – злорадно сказал Володя.

Заметили у дверей Генделева. Он был в черной атласной рубашке и в черных брюках с подтяжками. Когда встретились взглядами, я кивнул ему, он махнул рукой в знак приветствия. Тогда я подошел, пожали руки:

– Поздравляю.

– Спасибо.

Больше говорить было не о чем, и я отошел.

Народ прибывал. Даже телевидение прискакало. К нам подплыл странный мужичок, завсегдатай всех культурных мероприятий, с большой седой бородой, огромной шляпой и в желтой жилетке, обвешанной значками, Володя говорит – художник Корнблит.

– А голова приедет? – спросил художник.

– Какая голова?

– Ну, говорящая голова, Щаранский.

Народ все прибывал, какие-то стайки молодежи шумели, потягивали пиво.

– Они что, тоже на Генделева?! – возмутился Володя.

Подошла ярко накрашенная сексапильная девица, подвижная, как ртуть, в очень короткой обтягивающей юбке, с голым плечом, на плече татуировка. Поцеловалась с Володей.

– Это ты для своего жениха выгравировала?

– Ага.

«Знаешь, кто это?» – спросил он, заметив, как я дернул бровью и поглядел ей вслед. «Не». – «Это дочка Генделева. Ничего, да?» – «Ничего, – согласился я. – Юбка только чересчур короткая для невесты…» – «Ну, это уж женишка проблемы».

Поднялись наверх. Большой зал, и почти весь забит. Я стал по обыкновению считать, вышло человек двести, и еще прибывали, расхватывая стулья.

– Прям праздник поэзии! – говорю.

Потушили свет. Женя, актер с живописной всклокоченной шевелюрой, стал читать прозу Генделева. Потом вышел Сам. Жеманничал.

– Вот, – говорит, – никогда не думал, что доживу до выхода «Избранного»…

Читал в основном старые стихи, о ливанской войне, из третьей книги, как «мы будем пасти свой скот у Дамасских ворот», читал монотонно, даже скованно, как новичок (волновался?), народ стал скучать, в зале стоял легкий гул, некоторые уходили. Генделев вовремя остановился и дал слово «музыкантам». Девушка запела сильным голосом, музыканты издавали странные звуки: песни Шмакова на стихи Генделева. Ну прям – Кайсын Кулиев. Вдоль стены металась Люся, близоруко вглядываясь в темноту, наверное, искала Володю. Мы вышли. В коридорчике курили несколько человек. Поздоровался с Левой Меламидом.

– Как дела?

– Нормально.

– Что нового?

– Вот, в Москве недавно был.

– А-а, интересно. Я тоже все собираюсь…

– Сильно изменилась. А что у тебя?

– Вот, – смущенно усмехнулся я, – публикация была в «Зеркале», может, слышал.

– Как же, как же. А чего, ничего. Да, мне понравилось.

– Ну, спасибо.

– У меня тоже недавно книжка вышла.

– Когда?

– Весной. Часть «Бюро по связям» купило, часть продалась.

– Ну, поздравляю. А у меня такое ощущение, что здесь издавать бесполезно. Как в воду канет.

– А там, думаешь, не канет? Да ты знаешь, сколько всего в Москве издается? Море!

Народ стал выходить, перерыв. Многие здоровались с Левой, перекидывались с ним фразами. Один сказал: «Генделев позвонил, плакал, что никто не придет, приходи, говорит, поддержи, а тут народу невпроворот…» Коридорчик наполнился людьми и дымом, я не выдержал дыма, сбежал вниз. Какая-то пожилая дама в панике спрашивала: «А где книжки продают?» Мужик в кепке, продававший свою брошюру «Просуществует ли Израиль до 2004 года», бросился к ней:

– Пожалуйста, пожалуйста, здесь недорого!

– Нет, а где книги Генделева продаются? – переспросила пожилая поклонница.

– Справок не даем, – сказал мужик в кепке и отошел.

Я ждал Володю, прислонившись к железной тумбе. Появилась Злата.

– Злата! – обрадовался. – Я о тебе только что помыслил!

Злата хитро улыбнулась, и у нее зазвонил мобильник. С ней была девица, похожая на Джульетту Мазину, с колечком в ноздре, я залюбовался стройной ножкой в черном чулке, юбчонка оказалась с разрезом. Народ вываливался из подъезда, как из бани. Задул прохладный ветер. Вышел Володя с очень элегантной молодой женщиной. Черт, сколько у них баб красивых в этом задрипанном городке.

– Ну, – говорю, воодушевившись, – пошли куда-нибудь, выпьем. Ты как, Злата?

– Нет, я хочу второе отделение посмотреть, я только что пришла.

– Да чего там смотреть?

– А потом все равно все пойдут в «Трактир», приходите потом в «Трактир».

Володя с заблестевшими глазами уговаривал спутницу пойти выпить сока. Он тут знает одну забегаловку. Но женщина тоже хотела остаться на второе отделение. Тяга к Генделеву оказалась неодолимой.

– Какая фемина! – говорю, когда она отошла. – На эту женщину деньги нужно потратить, тут чтением стихов не обойдешься.

– Ошибаешься. Она была долгое время любовницей Генделева. За стихи.

– Ах он, разбойник!

Мы остались одни у подъезда, народ всосало. Подошел круглолицый, элегантный, как рояль в Душанбе, в шелковой безрукавке и с большой позолоченной тюбетейкой.

– Травки нет? – спросил Володя.

– Нет, сухо сегодня.

– Может, будет попозже?

– Не знаю. Подойди к «черному коню», может, там есть.

Рассказал Гольдштейну о вечере Генделева, о том, что больше двухсот человек было, он обалдел:

– Странно, я вот Моревым позвонил, спросил, пойдут ли, они даже удивились, что я такое предположил. А Бараш был?

– Вроде не было. И Каганской не было. Может, я не увидел, столько народу… Потом вообще свет потушили и – прожектора на сцену…

– Прям так?

– Ну да.

Спросил его, кто такой Борис Голлер (статью написал о Генделеве).

Такой ленинградский литератор, уже пожилой, вполне симпатичный человек.

– Не знаю, статья, конечно, «красивая»: на каждой странице по фотографии: «поэт Михаил Генделев» (с сигаретой в мундштуке на отлете), «Михаил Генделев читает свои стихи», с Лермонтовым сравнил, и название, как моя жена говорит, умереть и не встать: «Танец войны, любви и смерти»! Мне особенно понравилась метафора рояля, как выбрасывают рояль с восьмого этажа, и он разбивается, «в момент смерти успев проиграть всю музыку, когда-либо звучавшую в нем. Это звучание и есть Генделев. Поэзия Генделева!» Получается, что Генделев звучит, как рухнувший с восьмого этажа рояль.

Гольдштейн предположил, что литераторы не пришли из зависти, мол, такой успех коллеги пережить трудно.

– А вы знаете, – говорю, – как он свою последнюю книжку назвал? «Царь»!

– Да, он даже хотел однажды выдвинуть свою кандидатуру от монархической партии.

– Где, в Израиле?!

– Ну да. Он мне сам говорил. Царем иудейским хотел стать.

– А вы не видели на днях интервью Топаллера с Рубиной?

Рассказы о чужой славе его достали.

– Вот, – говорит, – наши поп-звезды.

– Рассказывала, – продолжал я его терзать, – что после недавнего визита в Москву поняла, как город изменился, но все равно, здесь, в Израиле, ей все так дорого, иерусалимские улицы… это когда ее Топаллер спросил, не возникло ли у нее желания остаться…

– А она не из Москвы, и не знаю, жила ли в Москве, – прервал мое вдохновение Гольдштейн, – она из Ташкента.

– Да? Не знал. Нет, вроде она жила в Москве, в «Юности» печаталась.

– Я давно про нее знаю, она была вполне известной советской писательницей. Но она из Ташкента.

– Интересно. Говорят, она стала религиозной? Так что название книжки «Вот идет Машиах» не случайно. Напомнило, знаете, песенку: вот идет Машиах в поле у ручья, парня молодого полюбила я…

Позлословили по поводу ее прозы и возвращения к корням. В конце концов он добрался до главного, для чего, собственно, и позвонил:

– Я тут недавно говорил с Барашем, мы вот подумали, что надо бы все-таки написать об этих вечерах на крыше.

– Ну да, конечно, мы же с вами говорили на эту тему.

– Так, может, напишете?

– Я-то с удовольствием, вопрос – возьмут ли в вашем органе?

– Ну, это я попробую устроить. Дело в том, что Бар-Селы сейчас нет, он в отпуске, а вместо него такая женщина, Кравчик, она литературой мало интересуется, с ней это легче будет провернуть.

20.8. Показывали по русскому ТВ фильм о художнике Борисе Заборове. Герои картин напомнили Мишу Файнермана. И вообще прошлую жизнь. Эти герои, нарисованные с натурализмом фотоснимков, как будто смотрят из-за окна заиндевевшего или со дна мелкой осенней московской лужи, смотрят из мира, в котором уже нет света, из царства теней, почти без укора.

28.8. Вчера на крыше у Оли Морев читал отрывки из дневника Кузмина 34-го года, который он готовит к изданию. Есть проза, в которую влюбляешься, как в женщину: чувствуешь такое сосущее волнение в сердце… Помню похожее ощущение от чтения Жени Харитонова. Или это чувство «узнавания», «встречи», что-то родное… Невольно сравниваешь со своей стряпней, такая берет… нет, не зависть, а тоска. И читал Морев замечательно, чуть монотонно, ничего голосом не подчеркивая, не выделяя. Хохот стоял, как на фильмах Чаплина. Но вот странно: Шамиру не понравилось. В перерыве он просто возмущался «этой скукотой», допытывался, ну чего, мол, тут интересного, даже меня подкузьмил, заявив, что вот, мол, уж лучше Ваймана почитать, и то интересней. До перерыва он демонтративно ловил кота, который терся о ножку стула, где сидел Морев, и требовательно мяукал, а после перерыва вообще демонстративно храпел, свернувшись в кресле на кошачий манер. Был он в маечке и коротких шортиках, сильно загорелый, сказал, что в Эйлате работал, поэтому не позвонил, так что теперь он к моим услугам (насчет идеологический драчки). Гробман тоже дремал. Вообще он был какой-то по-стариковски тихий, ленивый. Тоже в шортиках и в старых туфлях, нелепые длинные носки, крепкие, скульптурные икры. Во время краткого перерыва встрепенулся: «что, уже можно обсуждать?», но его попросили повременить, и он вернулся к дремоте. Ира пришла в коротеньком воздушном платьице и сапожках на хорошенькую ножку, сидела напротив меня нога за ногу, любуйся хоть до пупка. Потом Саша Петрова почитала стихи, а мне еще сдуру попеть вздумалось, правда, Саша Петрова меня поддержала, у нее чудесный голосок, а я из-за отсутствия слуха сразу начинаю горланить. Когда Морев читал, она громко смеялась и хлопала ему, хотя никакой «поддержки» тут и не требовалась, а я позавидовал, что вот, живут общими интересами, «понимают» друг друга, друг другом восхищаются… В общем, получилось вроде отвальной. Уезжают они на неопределенное время, и Гольдштейн сказал, что, наверное, навсегда. И добавил: «жаль». Из всей компании Морев, по сути, единственный «европеист», если воспользоваться выражением Кузмина. По манере поведения, по учености, не разбросанной, эклектичной, как у Гольдштейна, а научной, основательной, специальной. У Гольдштейна – начетничество. И взгляд какой-то испуганно-настороженный, временами затравленный, даже злой, поймал такой на себе, взгляд из-за угла, после такого взгляда как-то не по себе становится. Да, так на счет «европеизма». Вот Гробман вроде и столичная штучка, но как-то здесь, в Леванте, обабился, распустился. Эдакий барин в деревне, некогда блистал при дворе, а нынче в дырявых носках ходит и псарней хвалится. Впрочем, может, просто состарился. Бараш. Большой, толстый Бараш. Он качался на гамаке, и я присел рядом. «Ты с какой стороны любишь?» – спросил я его, но он не засмеялся, спросил «чего?», зато засмеялся Гольдштейн. Поскольку я принес гитару, то Бараш стал выяснять мой репертуар, постепенно навел меня на то, что он, оказывается, один из организаторов группы «Мегаполис», он им песни писал, слова, и строил имидж, «до сих пор денежки капают»; изрекал: Гребенщиков продолжает традиции Вертинского, а Буланова – городского романса, потом спросил, был ли я на вечере Генделева и каковы впечатления, я рассказал про 200 человек, он тут же вспомнил, что я ему недосчитал целый десяток на его вечере, и, наклонившись, почти шепотом: «А ты знаешь, как Генделев собрал столько народу? Только между нами?» Да, говорю, слышал уже: всем звонил и плакал, просил поддержать, а то никто не придет. Бараш был доволен моей осведомленностью. Он, конечно, понимает, что я все записываю, да и другие, наверное, но никому это не мешает, все ведут себя естественно. Ну, может, Бараш чуть-чуть озабочен. Так вот, он вроде тоже парень столичный и кудрявый, а на моревское бледно-петербургское несколько печальное достоинство заблудившегося джентльмена не тянет. Свой, многомясый, левантийский парень.

Гробман решил опубликовать книгу «Обложки»: советские обложки, и к ним тексты типа «он Танюшу брал за грудь и указывал ей путь», к этой книге Гольдштейн предпослал «ангажированное инкорпорирование», фрагменты дали в «Окнах» на двух страницах с картинками, под шапкой «Живая смерть».

Поехал к Шамиру. Микрофон мой к его системе не подошел. В результате просто болтали. И слава Богу, что не записал, – разговор не получился. Ира была права. Даже какое-то неприятное чувство возникло: зря затеял. Я ему под конец так и сказал: взгляды твои я в общем-то знаю, они мне неинтересны, и вообще надоело говорить о политике, а мне интересно, как ты до них дошел, психология твоей идеологии. Но он не стал раскрываться. В результате, говорю, я как не понимал тебя, так и не понимаю. Я вот свою позицию могу любому объяснить, и меня поймут, может, не согласятся, но поймут, а ты…

– Ну, – говорит, – чем же ты свою позицию объясняешь, страхом, что ли?

– Конечно. Придут твои обездоленные и вырежут всех, и тебя в том числе.

– Эдак получается, что и в Риме ты бы свободу рабам не дал из страха?

– Конечно!

– Ну, Наум, ты хочешь, чтобы я этому поверил?

А до этого он говорил, что у рокфеллеров надо все отнять и раздать обездоленным.

– Как же это у тебя (насчет отнять), – говорю, – сочетается с соблюдением прав человека?! Тогда назови себя революционером, чего ты рядишься в овечью шкуру правозащитника?

В самом начале он сказал: «Для меня главное – это соблюдение прав человека». И еще: «Я за равенство всех».

– Перед законом? Или вообще?

– Перед законом.

– Но по закону у Рокфеллера ничего трогать нельзя.

– Такие законы надо поменять.

– Как? Демократически – не получается, американцы голосуют за рокфеллеров. Значит – революция?! То-есть плевать на законы изданные, да здравствуют законы нашей «совести», или наших интересов!

– Народ подкупили, часть наебали, надо разъяснять.

Как ни обходили деликатно «еврейский вопрос», все ж куда денешься. Тут его взгляды просты:

– Сионистское государство должно быть отменено, государство будет общим для всех жителей, плюс возвращение беженцев. Вот поляки возвращают евреям имущество, Зунделевич в Таллине целый квартал получил, и мы должны возвратить.

И еще Южную Африку в пример ставил.

– И никто белых не вырезал. И не вырежет.

Стал я его пытать, как он из Союза уехал, из каких побуждений. Признался, что из романтических, ему казалось, что враги обложили несчастных соплеменников и надо их спасать. Нет, никакого антисемитизма он не чувствовал («в Сибири этого не было»). А потом, что же ты хочешь, евреи были привилегированной нацией, ну и ворчал народ, а что «жидами» обзывали, так это как детей барина «барчуками» обзывают, может, и обидно, да не страшно. Советскую власть не любил, да, но уехал из романтизма, а тут быстро понял, что надули его, обманула сионистская пропаганда, заманила, чтоб помогал защищать награбленное.

Соскучившись, я стал полочки с книгами рассматривать, нашел «Бесконечный тупик» Галковского – огромный томина. Попросил дать почитать. Он сказал, что уже обещал Гольдштейну. Находит его, Галковского, скучным. От Гольдштейна, впрочем, тоже не в восторге.

Я спросил, почему ему Кузмин не понравился. Он сказал, что дело не в Кузмине, просто он против того, чтобы ему два с половиной часа читали прозу, что бы то ни было. Это утомляет.

Когда я каркал, что обездоленные вырежут, а хочется до ста двадцати дожить, он вдруг произнес с грустью: а мне не хочется.

– Что так? Успел уже потерять интерес к жизни?

– Да.

30.8. Рассказал Гольдштейну о беседе с Шамиром. «Все-таки Шамир не совсем нормальный человек. Вы знаете, что он пытался покончить с собой, только это между нами, да, из-за любви, его еле откачали, так что все было всерьез… Да, молодая жена, но мне кажется, что и сейчас не все благополучно, какой-то он в последнее время угасший…» Я вспомнил горькое «да» Шамира, вспомнил огромный рюкзак, приготовленный в дорогу, который он набивал бутылками с минеральной водой, нетерпеливо ожидая звонка от приятеля, поехать на Кармель, натруженные икры ходока. Поведал о рюкзаке Гольдштейну. «Бродяга», – сказал Гольдштейн.

Да, такой же рюкзак скитальца и Зус за собой таскает…

Отрядом морской пехоты, попавшим в Ливане в засаду, командовал полковник Куракин, тридцати шести лет. Кто-то из князей Куракиных приехал в середине прошлого века в Палестину отшельничать и стал родоначальником разветвленного израильского клана, с одним из отпрысков клана мы были в Азуре соседями, он был женат на ангельской красоты марокканке, работал электриком, очень красивый парень, похож на погибшего полковника, такие же большие, невинно-голубые глаза.

Поехал к Шамиру за Галковским. Шамир сидел с женой на диванчике в обнимочку и смотрел по русскому каналу «Иван Васильевич меняет профессию». Дал мне Галковского на десять дней. Поболтали. Сказал, что Морев уехал. Я выразил сожаление. Он сказал: «Морев не оригинальный литератор». – «Ну, он скорее ученый-филолог…» – «Тем более, – получил Шамир агрессивную поддержку от жены, – сама профессия уже предполагает вторичность, тут неоригинальность еще страшнее». – «По крайней мере, – говорю, – он – джентльмен, что в нашем зверинце…» – «Если и джентльмен, то польский», – съязвил Шамир.

Открыв книгу, я на первой же странице наткнулся на Розанова.

– И для меня, – говорю, – Розанов – ключевая фигура.

– А мне кажется, что Розанов сегодня устарел, как бы «сошел», не на пике интереса, – сказал Шамир.

– Не знаю, – вяло возразил я, неохота было спорить. – Если и не на пике, то потому, что освоен уже, переработан, включен. Но он задал тон.

Шамир уперся в свой первоначальный тезис, но тоже как-то вяло, я понял, что все устали, и откланялся.

7.9. Россия вызывает у Галковского то приступ старческого самобичевания, то – отроческого воодушевления: «Русские доказали, что человек всегда остается человеком». Ай да русские.

«Русские лучшие в мире военные и чиновники». Помилуй! Таких казнокрадов поискать! И в войнах кем только не биты!

Как что «живое», «человеческое», так «русское», а как просто «умное» (то бишь бездушное!), так западное или жидовское.

Ярко описав, как его в детстве травили сверстники, тут же умиляется, какие «русские славные и тихие»…

Втянулся в Галковского, читаю взахлеб. Есть в его говорении энергия раскаленной желчи. Лирические куски редки, но выразительны, без них книги бы не было. Внезапный детский плач о том, что «никому не нужен», что «все нелепо, неправильно, неловко…», или исповедь уничижительная: «Я талантливое ничтожество, даже не ерунда с художеством, а ерунда в художестве. И даже хуже. У меня нет родины, нет твердой опоры в жизни, нет Кремля, Акрополя. Как русский я не нужен. Я осужден на еврейство».

12.9. Гуляли с Гольдштейном. На Шенкин выпили по соку (я на этот раз дал пиву отставку). На него Галковский тоже произвел сильное впечатление. Принес мне номер «Окон» с заметкой о вечерах на крыше у Оли. Ни слова и о Тарасове. Обо мне несколько строк.

Я поблагодарил, сказал, что написано лихо, мне нравится. Поделился трудностями с изданием книги. Предисловие он еще не начал. Жаловались друг другу на поденное рабство, я грозился уйти на пенсию, он – в сторожа. И писать, писать.

И вдруг повело на интимные откровения, что уже месяц не звоню никому, не хочется, с Вероникой как-то заглохло (про Веронику он у меня периодически спрашивает). Откровенничаю, а самому стыдно за болтовню. Но он неожиданно клюнул и пустился в ответные признания, как путался сразу с тремя, когда жена в отпуск уезжала, причем разных возрастов, от 23-х до 38-ми, «вы знаете, мне это нравилось, вроде гарема», а вот теперь – пусто. Еще кручинился, что дива некая не дает, а его забирает. А мне от наших натужных откровений для поддержания разговора неловко. Интересно, и ему тоже?

– Что с «Зеркалом»? – спрашиваю.

– Уже в типографии.

– Что там ударного?

– Да ничего, но зато все прилично. Проза Мелехова, сына этого, что написал «Исповедь еврея».

– Значит, «Исповедь сына еврея»?

– Вроде того, он год здесь жил, потом уехал. Вот этот год и описывает. Сказал, что уехал, потому что слишком хорошо стало, а его только трудности вдохновляют.

В связи с отъездами знакомых вспомнили Морева, он сказал, что Саша Петрова уже уехала, но должна через месяц вернуться.

– Так значит, и он вернется?

– Нет, он надолго. Да у них такие… странные отношения.

– Я когда наблюдал за ее реакцией на то, как Морев читал дневники Кузмина, позавидовал им, взаимопониманию…

– Да, она с большим уважением относится к его творчеству, это верно.

– Вот этого часто не хватает, не выражений почета…

– Да, пусть хоть ругает, а понимания, понимания того, что это для тебя самое главное, что это – жизнь. Вам, кажется, тоже этого понимания не хватает…

– Да его просто нет.

– И мне не хватает. И вроде человек не чужд литературных интересов, а…

Дома прочитал всю заметку, излишне витиеватую, с «ближневосточной упадочностью»; чудятся ему мифологемы «расслабленных александрийских сумерек», времена «нежданного воскрешения еще одного синтетического художественного идеала, который на сестринско-братских инцестуозных началах, как об этом мечтали еще символисты, сольет и обнимет искусство, религию, политику, национальные образы». Важно изобразил. О Гробмане, впрочем, смешно: «Недооцененный поэт, из стаи славных Второго русского авангарда, своевольник, поперечный кощун, андерграундный шестидесятник-москвич, наставительный кладезь премудростей, хурджин сентенциозной философии…» (ну, дает!).

А кликуха классная получилась – поперечный кощун!

13.9. Жена прочла заметку и молчит. Я не выдержал и спросил, мол, ну, как? Она вместо ответа: «Он у вас считается самым умным?», ну, говорю, умнее нет, что делать. Думала, думала и изрекла: «Чего усложнять? Жизнь так проста».

26.9. Проводы Неделя на крыше у Оли. Уезжает к Деррида докторат делать. По этому случаю будет «философское сообщение».

Недель опоздал на час. Ладно, Беэр-Шева – не ближний свет. Сел на стул посреди сборища, нога за ногу, пепел от сигареты – в стаканчик пластмассовый, широкоплечий, кудрявый, под пиджаком портрет Да Винчи на майке, весомо, с сознанием своей избранности и почти неуловимым презрением, роняет. Про основы деконструкции. И все, как по команде: ногу за ногу, дым коромыслом, пепел в стаканчики пластмассовые стряхивают. Все, кроме Бараша, у него нога за ногу не закидывается. Володя явился подкуренный, а тут еще вино стал лакать, что вроде не рекомендуется, совсем его развезло, услышав слово «игра», «игровой характер», тут же вскочил:

– Но позвольте! Еще Хейзинга об этом писал!

Недель бросился объяснять разницу между игрой в историко-культурном смысле, в системе строгой тирании культуры, и игрой в смысле деконструктивном, когда все культурные тирании рушатся (мы наш, мы новый мир построим). Тарасов в ответ:

– Я и говорю! Вот именно, я и говорю! Я и говорю!

Народ стал проявлять признаки нетерпения и даже раздражения, пытались унять Тарасова. Даже смешки пошли, подтрунивания. У Володи глаза налились кровью, он почти нарывался. Явившийся «без приглашения устроителей», он с трудом сдерживал ненависть к «кое-кому», «кое-кто» платил ему той же монетой. А в общем доклад прозвучал сложно, запутанно, Гуссерль, учитель, стремился вроде бы к упрощению, к вылущиванию каких-то чистых, изначальных форм помышления, а тут шло гордое тайнами клана навинчивание комментариев на каждое понятие, какой-то частокол терминологии вокруг храма науки, да еще запахло левизной, третьим миром, угнетенными, которым вдруг так по душе пришлась «деконструкция», тут как тут восхищение Марксом, пионером постмодернизма и деконструкции, опять жидок из алжирской деревни заигрывал со всякой сволочью, подсовывая ей философское оснащение для научно-обоснованной ненависти к «элитам». И я вдруг сразу разлюбил и Деррида, и даже Неделя, сидевшего в позе Знайки. Гольдштейн, отточив вопрос, спросил: что месье Недель, «в личном плане, по-человечески», ожидает от «телесного контакта» с Деррида?

– Приобщения к ордену. Чувства приобщения к ордену.

Вот тут я и «переключился» от уважения к раздражению. Терпеть не могу этих ревнителей свободы от культурной тирании, жаждущих на самом деле приобщения к ордену и даже не умеющих или не желающих скрывать эти свои отроческие томления.

Ну а потом уже пошла полная Абитуриенция, Володя все приставал насчет «телесного контакта», Бараш спросил: «А какой он, Деррида?», тут уж и я заржал, но Недель серьезно ответил (вообще он был очень горд и значителен в этот вечер, представляю, из Беэр-Шевы да в Париж, к Деррида):

– Он похож на голливудского актера, совершенно блестяще выглядит…

– Блестит, значит, ха-ха-ха! – ворвался Тарасов.

– …хотя ему уже шестьдесят семь, элегантно одет, такой… гладкий…

– Телесно гладкий! – не унимался Тарасов.

Шамир продлил Галковского еще на недельку. Бараш, я сказал ему, что еду в Москву, попросил привезти какие-то журналы, где он упоминается. Тарасов, исподлобья, напрягшись, бросил мне: «Мне твое поведение не нравится», а Саша Ротенберг на это заметил: «О, как неосторожно! Я бы на твоем месте (мне) пригрозил ему, мол, так тебя в мемуариках пропесочу, не обрадуешься!»

28.9. Всеобщая забастовка учителей. Неожиданным каникулам я рад больше, чем ученики.

Сижу на телефоне, оповещаю Москву о приезде. Верник вдруг позвонил: болел, завтра вновь улетает на Украину. Судя по тону, настроение херовое. А мы тут, говорю, «живем богемной жизнью, и Гольдштейн это в печати отражает, а странно, что они тебя не пригласили на эту встречу, Гольдштейн, Бараш, они ж вроде твои приятели?» Он сказал, что «с приятельством все стало неясно», что «Гольдштейн так книгу мне и не подарил», посоветовал мне в Москве «ебать их всех деревянным от мертвой обезьяны», «у советских собственная гордость». Я пообщал хвостом не вилять.

1.10. Новый год. 5758-й. Поздравил и Гольдштейна, заодно напомнил насчет предисловия. Да, он сегодня засядет, как раз свободный день выдался.

– А вы знаете, Наум, Володя, кажется, совсем сошел с рельсов. Вчера позвонил, выпалил заготовленную фразу: «Ты трус и приспособленец» – и бросил трубку.

– М-да, тяжелый случай.

– И знаете, такое тягостное чувство… Жалко его.

– М-да.

– И главное, за что? Я всегда относился к нему с симпатией…

Ну что тут скажешь? Конечно же, скорее всего он не написал про Володю не потому, что «редакция не позволила», а потому, что Бараш Володю ненавидит и наложил вето, сам же рассказывал, как Бараш «запретил» Анечку Горенко: «Если она будет читать, то я – не буду», и жаловался тогда, мол, что ж ему делать?

– Он меня обвиняет, – продолжал Гольдштейн оправдываться, – что я за него не ругался с редакцией, он не понимает, что Шамир, например, табуирован еще больше!

– Тем более ему обидно, – говорю, – Шамира-то все-таки упомянули, а про него…

Он замолчал, поняв промах.

Гольдштейн сообщил, что написал предисловие. Договорились вечером встретиться.

Сели в пустом кафе на Ярконе с видом на море. Он взял сок, я – кофе.

– Тут немного, семь страниц…

Я рассеянно просмотрел, трудно было сосредоточиться. Возникло странное чувство сплошных «накладок»: мой текст накладывался на жизнь, его текст – на мой, и в этих зеркальных анфиладах терялось ощущение реальности.

Спросил, продолжаю ли я дневник. Увиливать не стал, да, продолжаю. Кого-то я теперь оттолкну угрозой будущих «разоблачений», а некоторые, наоборот, как мотыльки, будут слетаться на огонек…

Мне показалось, что я увидел его как-то «со стороны». Он узкоплеч и совсем по-юному кудряв, белолиц, губки бантиком. И смотрел на меня откуда-то «изнутри», как заключенный… Новый виток мемуаров будет, кажется, потяжелее. Придется выбирать между лицемерием и предательством. И предательство почему-то кажется меньшим злом. Я уже планирую его и даже откровенничаю об этом, пока он признается мне в дружбе. Странные игры.

Проводил меня до машины. Рассказал о визите в «притон»: «тянет дно». Но.

– Каждый день по дороге на работу и с работы прохожу мимо публичных домов и ни разу не зашел.

– Да, – говорю, – я тоже вот ни разу не прибегал к услугам… хотя считаю, что для мужчины это самый естественный способ «любви». Только меня пугают грубые нравы… ну, в том смысле, что давай-давай, полчаса и очередь в коридоре.

– А меня удерживает брезгливость, я просто боюсь заразиться.

10.10. Тошнит от тоски… Ненавистная работа, трусливая жизнь… Тварь, ты смешон и жалок со своими «теориями героизма», мышь на лунной дорожке.

12.10. Волны страха накатывают. Боюсь Москвы, боюсь своей книги, боюсь, что работу не сделаю вовремя, и спокойно улететь не смогу… Лабильная нервная система. От мамы.

14.10. Внизу стада облаков, серые слоновьи спины… Немного успокоился. Тяжело даются рубиконы. Вчера позвонил Саше Ротенбергу насчет перевода текстовых файлов в Word – помог. Заодно поболтали о книгах. Рекомендовал мне «Мысль как страсть» Зонтаг и новую книгу Канетти. Поведал, что был знаком с Неделем еще 7 лет назад, когда тот только приехал и был монструозный гегельянец, а теперь, вишь, к Деррида его потянуло, в деконструктивисты.

15.10. Боря встретил. Колючий ветер с мокрым снегом. «Ого, холодно у вас в Москве! Погоди, дай свитер надену…» Хорошо, что догадался свитер положить в сумку.

Добежали до машины. В ржавой железной коробке старых «Жигулей» было не теплее, но хоть не дуло. Драндулет стартовал бодро. Пошли какие-то кривые дорожки, поваленные заборы, тусклые фонари.

– Все-таки, – говорю, – варварская страна…

– Конечно, варварская, – весело согласился Боря.

Боря собрался в бывший театр Советской армии, передать кому-то свою пьесу. Он теперь пьесы пишет. Я увязался за ним: все-таки родные места. У Новослободской было многолюдно. Тарахтела техника: тут разрушали, там строили. Места знакомые, но сердце не отзывается. Может, оттого, что разворочено все. Дошли до театра, обогнули его огромный пятиугольник в поисках подъезда с заданным номером. Боря нырнул в подъезд, я остался ждать. Появился он минут через десять.

– Ну, что сказали?

– Кто?

– Тот, кому ты передал.

– Да я у швейцара оставил. Кому надо – заберет. Тут, голуба, встречи так быстро не добьешься. Народ в театре гордый. Нет, я уже знаком со многими. Я уже им вторую пьесу приношу. Первую хвалили, но так и не поставили.

Встретились с Гандлевским у Третьяковской. Шел редкий снежок и быстро таял. Сережа с трудом держал на ремешке белого молодого бульдога. Рыжая борода лопатой, землистое лицо, вокруг черные стволы лип, грязный снег. Я с букетом белых лилий – для Лены.

Разговор раскручивается неуклюже: «как дела», «что нового». Лена готовит выставку. Дети вспоминают Израиль. Я сказал, что книгу написал, приехал издавать. Предупредил его, что он попал в персонажи.

– Ну что, этого не избежать, я и сам, как ты знаешь. Вообще среди литераторов это дело обычное, вот Евтушенко на меня совсем не обиделся за «Трепанацию», я его как-то встретил, думал, драться полезет, а он так любезно… А Леша Цветков вроде обиделся, хотя не сильно, и Коваль.

Предложил в «Октябрь» показать. Я поблагодарил, сказал, что еще вернемся к этому разговору. Зачем-то признался ему, что Христом сейчас занимаюсь.

– А я в последнее время от православия отошел. Склоняюсь к протестантству.

Дома выпили кофию, Лена, кажется, еще похудела, совсем стала похожа на мальчишку, показывала свою керамику и росписи по ней в африканском стиле. Собирается с группой художников за границу с передвижной выставкой. Но возникли какие-то технические трудности. Сережа набирает телефон и генеральским тоном:

– Гандлевский. Да, она мне нужна. Пусть позвонит, я жду.

Когда кофе на кухне пили, спросил про Лешу. Легкие претензии: «стал нетерпим».

Оставил ему «Зеркало» со своей публикацией, потом, по налаженному маршруту, в радиокомитет, интервью Кате Веселовой давать. Это их «еврейское радио», видать, дышит на ладан, уж больно жадно на меня набросились. После интервью перекусили в буфете, разболтались. Катя как-то даже похорошела, похудела, помолодела, по-прежнему темпераментна, говорит взахлеб. Ей мой пессимизм по отношению к Израилю не нравится. Говорит, все израильтяне, как приезжают, начинают тут Израиль поливать, хотят русским понравиться. Расстались несколько неуклюже. Пора было ехать к Тане, в редакцию НЛО.

Выйдя на Дмитровском шоссе, не узнал окрестности. А ведь родные места. Какие-то заборы, бензоколонки, народ шагает наискосок муравьиной тропой. Долго кружил, но нашел. Редакция только что сюда переехала, стены свежеотштукатуренные, еще голые. Таня Михайловская открыла, провела в свою комнату:

– Вы, ради бога, извините, я сейчас закончу, мы номер сдаем, страшная запарка. Кстати, не хотите попозже поехать в Политехнический, там вечер лианозовцев?

– С удовольствием!

– Ну, значит решили. Сейчас, я на несколько минут отлучусь, вы пока вот книжки посмотрите.

Из разговора я понял, что «Зеркало» она не читала, и вообще к израильской продукции здесь мало кто проявляет трепетное внимание. Обещала, несмотря на крайнюю занятость, прочитать рукопись, хотя бы часть, и оценить текст с точки зрения и качества, и возможной публикации в их издательстве. В один из моментов в дверь заглянула высокая статная женщина в клетчатом пиджаке, Прохорова. Таня представила меня. Взгляд внимательный. Потом вчетвером пили чай на кухоньке, еще один шустрый мужичок присоединился, писатель Королев, оказался из Перми, очень такой энергетический мужичок, я, хлебанув чаю, будто водки, совсем распоясался-разболтался, а мужичок въедливый, все расспрашивал, как мне новая Россия, я ему и выдал: у Бялика, говорю, спросили в 1917-м, как он относится к революции в России, так он сказал: «свинья перевернулась на другой бок». Зря, конечно, ляпнул, опьянел от доброжелательности, он с этого момента не упускал случая задеть. Когда вышли вместе из редакции, уже запаздывая на вечер в Политехническом, он предложил взять такси, мол, что для меня, иностранца, какие-то там… У входа в Политехнический столкнулись с Сапгиром, окруженным группой поддержки.

– А вот и Сапгир, – ляпнул я.

Сапгир раздраженно посмотрел на меня, видимо, не узнал, а я не стал напоминать, смутившись окончательно. У входа в зал неожиданно увидел Морева и ужасно обрадовался!

– Глеб! Какими судьбами?! Вот так встреча!

Глеб тоже удивился, но более сдержанно.

– На днях прилетел из Петербурга…

Тут я увидел Сашу Макарова-Кроткого со Стеллой, потом Ваню Ахметьева и впал уже в настоящую эйфорию. Саша представил меня Некрасову, Диму Кузьмина я спросил насчет Белашкина, с которым он «ГФ» издавал, но он как-то нехотя сказал, что ничего о нем не знает: Белашкин сгинул, убежал от долгов. Потом начался вечер. Большой зал, знававший выступления Блока, Маяковского и Мандельштама, был почти пуст, хотя человек сто с лишним набралось, может сто двадцать, трудно было сосчитать, рассыпались по большому залу, опять же свет погасили. Для поэтического вечера вроде и не так уж плохо, но для Москвы и для лианозовцев, ставших уже классиками… На сцене сидели Некрасов, Холин, Сапгир и Глезер, какой-то молодой человек, весь извивавшийся в подобострастии, вел вечер, вернее, предоставлял слово и крутил микрофоны: выше-ниже. Сначала выступил Глезер, рассказал, как оно все началось, классифицировал. Говорил долго, Некрасов рядом с ним уже начал дымиться, и тут Сапгир просто, по-нашему, по-еврейски, перехватил инициативу: вышел к микрофону в центре сцены и сказал:

– Извини, Саша, я тебя на минуту перебью, я как раз по этому поводу вспомнил одно свое старое стихотворение…

И прочитал, потом следующее, потом тоже пустился в воспоминания, Глезер на арену истории, конечно, уже не вернулся. Сапгир пустился в читку, читал выразительно, как чтец-профессионал, уверенно, в сознании обретшего славу, Некрасов нервно ерзал на стуле, не зная, куда себя деть, что-то ворчливо шептал Холину, Холин был спокоен. Наконец, побуждаемый Некрасовым, молодой человек, поставленный ведущим, ловким ходом остановил нескончаемую читку Сапгира, воспользовавшись тем, что тот упомянул о Сатуновском (о, это было так неосторожно, так неосторожно, Генрих-то думал, что мертвые микрофон не выхватывают, однако же еще как выхватывают):

– А вы знаете, у нас есть редчайшая магнитофонная запись Сатуновского, как он читает свои стихи! Хотите, мы сейчас включим?

Зал одобрительно загудел, и Сапгиру пришлось остановиться. Подумал, небось, что ненадолго, но оказалось – навсегда. Сатуновский читал замечательно, зал завороженно слушал. Чувствовалось, что звучит подлинный голос, без примесей тщеславия и «профессиональных» интонаций, и в то же время уверенный в себе, проникновенный. Долго хлопали. Наконец Некрасов получил слово. Но поздно – перекипел. Прочитал пару стихотворений и демонстративно заткнулся, почти отвернувшись от зала. Последним читал Холин. Исхудалое, болезненное лицо, морщины, глубокие, как долины, рвали лицо вдоль щек к подбородку. Сначала шло ироническое – народ отзывался хохотом. Но чем дальше, тем больше в стихах стала пробиваться какая-то сумасшедшина, какой-то неконтролируемый маразм, в конце концов он решил читать свою последнюю поэму, уже совершенно сенильную, долго читал и вдруг, посередине, оборвал чтение и сел.

– Все, устал, – сказал он.

На этом вечер закончился.

Я думал проводить Таню, но встретил Михаила Айзенберга, он меня не сразу узнал, потом к нему подскочил Рубинштейн, собралась компания.

Пошли в бистро на Тургеневской. Набрали салатов, пирожков, пузырьков водки, по 150 граммов в пузырьке, и расселись за длинным столом. Я оказался между Рубинштейном и Айзенбергом и был совершенно счастлив, вовсю стараясь своего провинциального восторга не выдать. Еще были Морев (который эту компанию знал, видать, тоже не близко), Саша Макаров со Стеллой, Дима Кузьмин, Сид, незнакомая молодежь. Рубинштейн царил за столом, брызгая слюной и юмором, хохотал: «Под сенью девушек в летах!» Айзенберг, старая, иссохшая черепаха, бросал время от времени медлительно и веско нечто, выслушиваемое с почтением (он заикался меньше, чем обычно, но привычка говорить медленно осталась). Обсудили вечер, смеялись над Некрасовым, «удивляюсь, как он Глезеру по морде не въехал!», хохотал Рубинштейн, пили за знакомство, за здоровье, потом за Стеллу, «Стелла, ты настоящий товарищ!» не унимался Рубинштейн, Макаров скромно тупил девичьи очи с длинными ресницами. Заговорили об эмигрантской литературе, что выдохлась и иссохла, тут я ловко ввернул Айзенбергу насчет Зиника, мол, что слышно от наших старых…

– А он сейчас в Москве, у меня остановился.

Я выразил удивление насчет того, что и менее достойные из эмигрантов «вернулись» со славой, а вот Зиник что-то мало известен: «Как он, пишет сейчас? И как вы вообще к его творчеству относитесь?»

– Ну почему, он печатался и печатается в центральных журналах. А что касается моего отношения к его творчеству, то он мой близкий друг, и этим все сказано.

Мне показалось, что меня слегка отбрили.

В полпервого отвалил, нырнул пьяненький в холодный, сырой воздух.

17.10. Утром сидел на телефоне: приглашал на вечер, передавал приветы, всякие дела-поручения.

Клуб Михайловской – в Георгиевском переулке. Бывший закуток, принадлежавший Союзу писателей. Зальчик человек на 50. Пришло двадцать пять, и то почти все, кого я пригласил. Пришел Морев. Пришел Леня Юзефович, тоже обнялись. Зус явился в лыжной шапке. Инна прийти не смогла. Пришла Катя. Дима Кузьмин с целой компанией молодежи, какие-то знакомые Тани, видать, завсегдатаи. Таня оценила заполненность, как «приличную». И прошел вечер хорошо. Я был в ударе. Сначала читал стихи из второго сборника, потом из «Леванта», а потом прозу из журнала. Слушали внимательно, реагировали очень живо, над моими издевочками дружно смеялись. После чтения даже дискуссия развернулась, неожиданно активная, заинтересованная. Особенно недовольны были «раскрытием псевдонимов», Ляндо (я обозвал его «Лямбдой») назвал это «бандитизмом», сказал, что «нельзя обижать вдов и сирот», Морев защитил текст, мол, главное – литературная состоятельность, «а этот текст состоялся», Дима Кузьмин присоединился к нему, и вообще молодежь обфыркала Ляндо за его ретроградство, и пошла уже схватка на предмет «судеб русской литературы». Еще у присутствующих много было любопытства по части израильских реалий, особенно военных, спрашивали, участвовал ли я в войне, утверждали, что у меня «офицерская выправка». Одна девушка даже спросила, убил ли я кого-нибудь. Пришлось разочаровать. Их либе точность. Обратно ехали большой группой. Аня сказала, что очень неожиданно сегодня звучит настоящий гумилевский романтизм. Я пошел провожать Таню. Насчет моей рукописи сказала, что «читает».

18.10. Зульфикаров домой не пригласил, встретил у троллейбусной остановки на Мосфильмовской. Вид несколько опустившийся: в лыжной шапке, сильно небрит. Крупная фигура, боевая походка. Извинился, что домой не пригласил, – все болеют, он сам – не вполне. Я почему-то не поверил, но – спасибо, что хоть извинился.

– Давайте немного прогуляемся, – сказал.

Видно, собрался принимать меня на улице и прием не затягивать. Дул сильный, режущий ветер. Я передал пакет (Володя, помятуя о славных кутежах в Иерусалиме, надеялся, что Зульфикаров поможет с публикацией), рассказал о Володе, что изолирован (просили пожаловаться). «Да я сам изолирован», – сказал Зульфикаров. Манера разговаривать у него была нарочито простецкая, без церемоний, вообще возникла какая-то неожиданная близость, вроде как оба мы «с Востока», чужие Москве, а стало быть, почти земляки. В «Юности», где он «почетный член редколлегии», его слово ничего не значит, но он постарается, хотя сам давно не может ничего издать. Президент Калмыкии обещал шеститомник издать и продинамил, пригласил его на какой-то юбилей, потом где-то в поле кумыс пили на травке, президент и говорит: ну, чего нужно – проси, я говорю: хорошо бы шеститомничек издать… ну, это мелочь, Танюш, запиши, ты позвони ей через недельку, и все уладится, ну, я позвонил через недельку, потом еще через недельку, а потом и отстал. Зам. Лужкова обещал однотомник – тоже продинамил.

Ветер стал доставать, я говорю: продует, может, зайдем куда, есть тут какое-нибудь кафе? А, щас, немного дальше. И пошел разговор о простудах, болезнях, вот он недавно простатитом болел, как намучился, ведь медицины-то нет больше, нет медицины-то, испарилась. Долго шли, пока не набрели на какой-то ресторан, решили зайти, согреться, чаю выпить. Ресторан был совершенно пуст, тяжелые бурые шторы на окнах, дюжий малый оглядел нас очень цепко, даже настороженно, сомневаюсь, что «вычислил», пропустил, в углу за столом – два лба с мобильниками, малый что-то шепнул им. Посадил нас в другой угол.

– Может, хотите перекусить? – спросил я. – Не стесняйтесь, я угощаю.

– Тут вообще-то дороговато, – посмущался Тимур, но решил все-таки заказать бифштекс из говядины.

Я заказал чай и есть особенно не хотел, да и побоялся, что на двоих выйдет солидно.

Тимур снял шапку и преобразился из полубомжа в бравого мужика с вороненым крылом волос, одно только перышко было белое. Глубоко сидящие глаза – два черных магнита. Никаких залысин. Разве что поросль на щеках седовата. Не поверишь, что шестьдесят. Я восхитился чернотой волос.

– А-а, это от хурьмы, я раньше все хурьмой мазался. Ну и ты тоже ничего, не дашь больше 45-ти.

– Ну спасибо, – обрадовался я.

Разговор оживился.

– Не дай Бог пережить собственный город. Я раньше приезжал в Душанбе, мама говорит: тебе 48 человек звонили, я мог пойти к любому, все меня ждали, звали к себе, уважаемые люди, врачи, евреи, красивые женщины, а недавно приехал: никого нет, никто не зовет, кто уехал, кто умер, самая красивая проститутка – в сумасшедшем доме… Жизнь пошла совершенно жуткая, жизнь для писателей, только и наблюдай, пиши. Печатают за деньги, даже в журналах, да-да. Уровень? А кого это волнует, все равно их никто не читает, никто ни за что не платит, вот недавно по НТВ гнали мой знаменитый фильм, с семи и до полдевятого, в самое такое время, сорок миллионов смотрит, я позвонил, говорят: нас купил недавно какой-то тип, вот ему и звоните, я позвонил, нет, говорит, у вас прав, мы купили со всеми правами, катись. У нас такой дом был: писатели, кинорежиссеры, так понаехала шпана из Сибири, Кавказа, надо мной вселился какой-то владелец ночных баров, как-то стучал всю ночь, я ему говорю: нельзя ли потише? Он: чо?! Ты еще жив и недоволен? Ну а потом ко мне моджахеды приехали, дали ему гранатой по голове, только дверь открыл, а ему живой гранатой по голове, с тех пор он со мной вежливо при встрече здоровается, да, для писателей рай, есть что наблюдать, жизнь вышла из берегов…

В конце я преподнес ему свои книжки, расплатился (всего сто тысяч обошлось) и поехал на Павелецкую, договорились с Иосифом Фридманом заскочить в «Ад-Маргинем».

Рылись в книгах. Набрал на полмиллиона. Из изюминок – «Московский дневник» Вальтера Беньямина. Иосиф вдруг достал с полки и с гордостью показал мне книгу с фотографией немолодой чернявой женщины. «Вот, моя жена, – с гордостью произнес он. – Философ!» Книжка была философская. Иосиф рассказал об издательстве «Русские словари», о Лене-издательнице, подруге жены. Очень энергичная, очень деловая женщина, сначала с мужем издавала, а теперь самостоятельно, если ты не против, можно у нее спросить, она очень обязательная. А Костырко, оказывается, был другом Карабчиевского, после его самоубийства издал у Лены его архив…

Потом поехал к Иосифу. Жена очень живая и «светская». С издательством «Словари» и подругой Леной, якобы очень жесткой, ситуация мне не понравилась: 2500 баксов за 750 экземпляров, забирай и хоть жопой ешь. Ну, договор с тобой могут написать на предмет распространения, за дополнительную плату. Лена якобы еще не каждую рукопись берет, но тут, раз Костырко и Иосиф рекомендуют, – не глядя. Я сказал, что должен еще проверить несколько вариантов и буду этот тоже иметь в виду.

Пришел Костырко с женой. Выпили-закусили. Костырко считает, что «Постскриптум» не взял, потому что там струсили.

– Я это понял по тому, как он (Лурье) положил мне ее (рукопись) на стол, так осторожненько, как пакет со взрывчаткой. Они обычно-то не возвращают, а тут… Вещь горячая. Но ты не огорчайся, пристроим. А что в НЛО говорят?

Я рассказал о визите, о своем вечере. Костырко пустился в воспоминания о Прохоровой, как они где-то отдыхали писательской компанией и как весело было.

21.10. Весь день шел дождь. Отправлял книги, 6 посылок, потом поехал с Иосифом в магазин «Гилея», опять закупился и снова отправил. Потом двинулся к Костырко. Нажимая на кнопку звонка у таблички с надписью «Новый мир», вспомнил, как в страхе и трепете стоял тут однажды, нервно скручивая в трубку листочки своих стихов, которые собрался показать Виктору Исааковичу Камянову, так и не решился позвонить, ушел.

Костырко переписал себе на жесткий диск мой текст, подарил свой сборник рассказов «Шлягеры прошлого лета», познакомил с Сарой Израилевной, старой редакторской мышью, курящей длинные пахитоски и окутанной, как дымом, седыми клочьями волос, пригласил в гости на завтра. Вышли в коридор покурить, прошел мимо Василевский, посмотрел пытливо, поклонился. Познакомились.

– Он читал, – сказал Костырко.

Сообщил, что вчера к ним Галковский заходил. Я попытался завести разговор о «Бесконечном тупике», но понял, что Сережа не читал.

А вечером поперся в литклуб Димы Кузьмина, рядом с Лубянкой, там должен был выступать Колкер. Опоздал. В небольшом зальчике было человек 15. Колкер читал с каким-то декадентским вызовом безнадежности про Аристида с Эмпедоклом, такой старый, рассерженный кролик с кротким голосом, надутыми щечками и запавшим ртом, от реденькой бородки впечатление застарелой разночинности…

Но все-таки есть в его стихах что-то трогательное. Завязалась небольшая дискуссия. Один въедливый молодой человек задавал коварные вопросы насчет «ленинградской школы» («хорошей» по Колкеру, еще «хранящей традиции») и «московской» – хулиганов-модернистов.

– А Бродский, по-вашему, к какой школе относится?

– Возьмите его себе! – запальчиво бросил Колкер.

– А обэриуты?

– И их возьмите себе!

По зальчику пробежал смешок. Напали на него за слово «дигитальный», откуда, мол, у такого «традиционалиста». К концу выступления Колкер ожесточился («правей меня только стенка!»), поведал о своей ссоре с лондонской эмиграцией, которая без ума от Бродского, и, взмахнув рукой в полном уже отчаянии, как пьяница, решивший пропить последний рупь, воскликнул:

– А теперь раздача слонов! Вот мой последний сборник, кто хочет, бесплатно. Я не могу его продавать, потому что ужасная полиграфия.

Сборник мгновенно расхватали и долго еще крутили, причмокивали, хвалили полиграфию, даже сказали, что зря он не стал продавать, они бы купили.

После выступления я подошел к нему, как к однополчанину.

– А, привет, – сказал он вяло, с трудом, видно, припоминая.

– Как дела?

– Плохо.

22.10. Позвонил Тане. Тон ее показался строгим, почти суровым.

– Я прочитала первую часть, с карандашом. Подъезжайте в два. Поговорим, я вам скажу, чего, как мне кажется, там не хватает.

Таня прочитала всю первую часть и половину второй. Видно было, что текст ее оттолкнул. И даже не в литературе дело, хотя «критика» шла как бы чисто редакторская и весьма в этом смысле ценная. Давно уж меня не шерстили «с карандашом». В общем-то никогда. Я почувствовал редакторскую хватку, властность, безапелляционность. «Очень много «ужей», вычистить. Посмотрите, в одном предложении – три раза «уж». Вообще текст неряшлив, много ненужных повторов, странно, ведь в стихах вы так строго организованы и так чутки к каждому слову, а вот в прозе – неряшливость». «Очень много «каков», «каки» всегда мешают, убирать их, безжалостно убирать».

– Вот, ну а что касается издания, я бы вам посоветовала так: нет смысла издавать книгу, если она не раскручена в журналах. Попробуйте напечатать пусть небольшие кусочки в разных журналах, у нас, к сожалению, несколько другой профиль… А что касается издательства, то тут я не решаю, я передам Ирине, она на днях улетает в Америку, а когда прилетит, я дам ей почитать, да и самой надо еще до конца дочитать, тогда будет яснее. До вашего отъезда, конечно, не успеем…

– Ну что вы, я на это и не рассчитывал. Я и так вам глубочайшим образом благодарен, что нашли время, это для меня очень ценно и…

Купил книги ихнего издательства, Пригова они издали, Сапгира (Сапгира не купил), «Альбом для марок» Сергеева. А на ночь глядя поехал с горя к Сиду, в его Крымский (или Скифский, уже не помню) «геопоэтический» клуб, там был вечер «круглого стула», сажали на вертящийся стул знаменитость, и она вещала. А потом ее кусали. Первым вещал Некрасов. Жаловался, что маленькими тиражами выходит и вообще мало ценят. Угрюмый такой. Озверел на гребне славы. И «Пакет» его читать расхотелось. Потом какой-то художник выступал. Народу было с полсотни, даже дамы имели место быть. Аня, подруга Тани, пришла с пожилым кавалером. Ухоженный молодой человек с черными усами, показавшийся знакомым, сказал вдруг «здравствуйте», и только увидев рядом с ним Айзенберга, я догадался, что это Кибиров. Поздоровались. «Вы что-то помолодели», – говорю. Он радостно заулыбался. Но разговора не вышло, да и что у нас общего, ну виделись пару раз.

Его тоже потом на стул посадили, выражал опасение, что интерес к поэзии падает, хотя он лично и не может пожаловаться на тиражи и популярность, но все равно, такое чувство, что это уже никому не нужно.

23.10. По горячим следам критики поехал к Иосифу править текст на его компьютере, «ужей» выкидывать и «каки» подчищать. Поделился замыслом «исторического романа» об эпохе Христа. Иосиф вдохновился. Толкал идеи: религии есть вырождение исходной, синкретической ритуальности, ее профанация, типа требования верить обещаниям пророков. Это победа магизма над жречеством. Жрец – чиновник. Маг – коррумпированный чиновник, предлагающий страждущим «спасение» из-под полы.

– Его самопровозглашение Спасителем – чистый магизм.

24.10. Когда позвонил, чтобы подтвердить вылет, выяснилось нечто ужасное: места у меня нет, мой билет не зарегистрирован, обратный билет отменили и мое место продали. Предложили улететь через неделю. Я ошалел.

25-го утром я с нервами, но все-таки улетел.

3.11. Годовщина смерти Рабина. Левый лагерь торжественно скорбит.

28.11. Гольдштейн получил Букера. Мечта досталась другому.

Жена утешила: «Подумаешь, «малый пукер».

У нее еще одно словечко удачное: «поцмодернизм».

4.12. Вечер «Зеркала» в Иерусалиме. Собралось человек 70. Тарасов не пришел, хотя я книги ему притащил для обмена на «Дневник» генерала Дроздовского. В президиуме (слева направо) Гробман, Гольдштейн, Ира Гробман, Бараш (ведет собрание, очень агрессивно – свою новую, «ведущую» роль в израильской русскопишущей воспринимает на полном серьезе, короче – оборзел) и Шаус. Первое слово – Ире (все идет по иерархии). Долго говорила о содержании: очень интересная публикация такая-то, очень интересная публикация такая-то, очень интересный раздел такой-то. Бараш: «Слово – Гольдштейну!» Все его поздравляют. Не без заискиваний. Говорю ему: «Звонил вам, никто не подошел, думал, вы уехали в Москву или не просыхаете». – «Да что вы, где там, просто на работе сидел с утра до вечера, ужас какой-то. Вообще я никакой особой радости не чувствую. Если бы это пришло лет десять назад…» Выступил складно. У него вообще редкий талант говорить как по писаному. Гриша Казовский обрушился на невежество и профнепригодность журналистов из «Вестей», пишущих об искусстве, называл имена, кто-то возмутился таким наездом, Гриша разгорячился и прошелся насчет «бессарабских евреев», которые жену Шагала Иду Меир-Шагал называют Идой Меировной и т.д. Потом слово получил Гробман. Начал с того, что собирается прочитать только два стихотворения, но вместо этого затянул про международное значение «Зеркала», мол, журнал всем открыт, кругом много талантов. На Гробмана «народ» реагировал остро, особенно когда он стал стихи читать. Разгорелся спор. Только когда обвинители, пошумев, удалились, Гробман продолжил и благополучно закончил читку. Бараш уже собирался передать слово мне, как раздался крик: «А вопрос можно?» Бараш проявил снисходительность: «Ну конечно».

К микрофону подошел молодой человек, Женя Сошкин, один из авторов альманаха «Симург», удостоившегося рецензии в последнем «Зеркале». Обиженно и долго бубнил, набычившись, что «Зеркало» использует «ждановские» методы критики, что статья Морева об их альманахе, где они названы «гнусными птицами», грубая, оскорбительная, что вот тут Гробман пел нам, что всех приглашает, а сам печатает каких-то заграничных авторов, а местные таланты в загоне, он, мол, лично сколько раз посылал тексты, снова отметил оскорбительный тон статьи, и даже прозвучала угроза в адрес редакции за такое «по голове получить». Президиум «критику» выслушал терпеливо, только Бараш иногда пытался ввернуть что-то издевательским тоном, отчего Сошкин только упорней наклонял голову вперед. Говорил очень долго, возвращаясь к одному и тому же, к «гнусным птицам», народ стал расходиться, ушла Толстая, ушел Мерлин, ушли Шамиры, старушки стали расползаться. Сошкину со сцены уходить не хотелось, и Бараш попытался «подтолкнуть» молодого коллегу, но тот, будто и ждал этого, пустился в который раз по кругу своих обид. Тогда встал Шаус и стал объяснять молодежи, что зря они обиделись, рецензия вовсе не ругательная, хотя и не хвалебная, вспомнил, что настоящей критики у нас не существует, только заказные хвалебные рецензии, ну что это, мол, за критика, если Каганская называет Генделева «гениальным» и т.д. Критика должна помогать автору осознать недостатки, вот и Тарасов, который к вам хорошо относится, назвал рецензию «педагогичной». Гольдштейн совершил целый экскурс в этимологию слова «симург», что это имя персидского языческого бога, который был пастухом птиц, а «симург» означает на фарси «тридцать птиц», а на французском звучит как «гнустёж», что Морев и использовал, но не затем, чтобы их оскорбить, и вообще, «вы что-то обижаетесь по-детски вместо того, чтобы радоваться, вам же рекламу делают»… Его попытка примирения тоже не имела успеха, молодежь зал покинула, разбрасывая устные листовки про «скучный вечер». Мне уже читать расхотелось, но отказываться было неудобно, решат, что капризничаю. Самая живая сцена про вечер Чичибабина, которая в Москве вызвала хохот, была встречена нейтральным молчанием, а второй кусок, про фильм «Черный ящик», удостоился молчания уже грозного, весьма и весьма неодобрительного, прорывавшегося возмущениями по поводу ненормативной лексики. Под занавес Бараш и Саша Петрова угостили оставшихся в зале своими стихами.

После вечера потолпились. Зина Палванова сказала: «Мы переехали в Иерусалим». – «Ты что, замуж вышла?» – «Да», – потупила шальные восточные глазки. «Ну, мазал тов!» – «Спасибо». Дала телефон: «Мы книги делаем, так что если…» Амусин спросил меня, читал ли я «Черный ящик» Амоса Оза, я признался, что не читал, что все – по фильму, хотя мне кажется, что и книга – дрянь. Он не согласился, покачал головой, сказал, что язык очень хороший.

5.12. После работы встретился с Гольдштейном у Совы. Покопались в книжном развале. Потом зашли в «Дон Кихот», купил жене «Маленькие пташки» Нин. Свернули на Шенкин, сели на улице выпить нашу традиционную порцию: я поллитра пива, он – стакан апельсинового сока. Рассказал о проекте фильма для канала «Культура», который мне Аня в Москве заказала, что уже говорил с Алисой и Сашей Нейманами, они готовы взяться, только, говорят, деньги нужны, тысяч пять долларов. Гольдштейн печально усмехнулся, мол, откуда ж взять. Обсудили и вечер. У него тоже осталось тягостное ощущение. Но когда я стал на Бараша легкие бочонки катить, он остановил: «Бараш мой друг». «Понял», – говорю. Кругом бастионы дружбы, окопались, куда вольному разбойнику податься?

По Шенкин шатались толпы, водили собак, толкали коляски. Взгляд привычно отмечал красивые ножки и попки, ни одну не пропуская. Голова от пива кружилась, я распространялся о Москве, о визите в НЛО, о знакомстве с Прохоровой.

На обратном пути я купил букет подсолнухов – жена их любит, он, поколебавшись, тоже купил. Мы шли по улице, каждый с букетом черно-желтых экзотических цветов на высоких ножках. «Мы похожи на ликторов», – сказал Гольдштейн.

12.12. Настроение хреновое. Не знаю почему. Позвонил Гольдштейну. Прошлись по книжным вдоль Алленби, он искал какие-то номера «Ньюсуик» для статьи, жаловался на поденщину, а я делился впечатлениями о Беньямине, как раз читаю его «Московский дневник», и «такой, знаете, полузабытый добрый ветерок еврейской меланхолии, неприкаянности, мечтательного ума…». Гольдштейн задумчиво кивал.

Сели в кафе на Шенкин, я на этот раз взял стакан вина, он – свой обычный сок. Спросил меня, как дела с книгой, высказал предположение, что могут быть трудности «идеологические», вполне, говорю, могут быть, например, я обнаружил у Тани, когда был в Москве, изрядный либеральный фанатизм, он тоже вспомнил, как она, после некоторого его высказывания, стала «как скала, на которой ничего не растет». Стали говорить о великих и дерзких: Ницше, Марксе, он сказал, что Панасенко задумал цикл картин о Сталине, я ввернул, что и Гитлер, если избавится от табуированности этого имени, окажется любопытным явлением, он согласился, мол, привлекает в них (в Гитлере и Сталине) такой возрожденческий титанизм, да, подхватил я, небось, борджии и макиавелли в гробах от зависти ерзают, я, говорю, зарок дал, что когда книга выйдет, пойду на демонстрацию у мин. обороны с лозунгом «Да здравствует война!». Он спросил, можно ли присоединиться. Конечно, можно. Выпив еще стакан, я слегка опьянел. Стали думать да гадать, где деньги достать на съемку кино. «Вот в Москве…» – мечтательно сказал он. Москва представилась томительно истекающей золотом. «И отношение к культуре совсем другое…» Зато, говорю, здесь погода хорошая. И действительно, было солнечно и тепло по-весеннему. И толпа, говорю, уютная, да, согласился он, не злая.

Дома, раскрыв «Окна», нарвался на огромный лауреатский портрет Гольдштейна на весь разворот, а ведь ничего не сказал, скромняга.

У Нелли в «Арбате» я мусолил «Сумбур вместо музыки» Максименкова (купить – не купить?), о сталинской культурной политике. Представляете, сказал Гольдштейн, Жданов еще в тридцатые цитировал Жана Жене! Откуда он вообще знал о его существовании?! У них были квалифицированные референты, говорю, непременно евреи, да, подхватил он, какие-нибудь изломанные судьбой гомосексуалисты…

На этот раз я почувствовал к нему почти дружескую теплоту – ведь почти единственный единомышленник. Только Володя еще, и все. И жалко, что он так глупо с Гольдштейном поссорился. Трус – не трус, что за мальчишество. Ну да, он «хнун», как тут говорят, книжный червь, деликатный до невозможности. Не драчун, это точно, но трус? Скорее брезглив, что бывает от болезненной гордости. И портрет на обложке «Окон» неплох, он там даже красив.

Еще он сказал, что в последнее время как-то холодно и тягостно без любви. И что секс стал скучен, не интересен сам по себе. А я думал, говорю, что у меня это возрастное. Размякнув от вина и симпатии, я стал извиняться за свой тон в книге на его счет. Глупо, но уж очень хотелось покаяться, пьяненький был. Зря. Глупо.

20.12. Зашел к Володе Овчинникову. Он снимает двухкомнатную квартиру в самом центре, на улице Судей. Накрапывал дождь. На углу Судей и Ибн Габироль встретил его, спешащего, в одном пиджачке, в универмаг. Закупили чего пожевать, в магазине возле румынского посольства на Арлозоров купили вина румынского, он утверждал, что классное и недорого, 22 шекеля за литровую бутылку. Кассирши все русские, привечают его. Дождь перестал, даже солнышко выглянуло. В квартире совершенно пусто, на кухоньке балаган, вместо кровати – матрас на полу. По углам скрипки, виолы, на столе виолончель «в гипсе». «Знаешь сколько стоит? 150 тысяч долларов!»

Может, и так, но некоторая склонность к «сочинительству» ему свойственна.

От быстрой ходьбы я взмок, скинул майку и повесил ее на стул рядом с обогревателем, натянул свитер на голое тело и вдруг почувствовал забытый, чудесный вкус неприкаянной молодости, когда каждая берлога приятеля – дом родной. Сели мы на матрас, разложили на стульях салаты в баночках, хлеб нарезали и – приступили. За болтовней раздавили литровую бутылку красного румынского. Я говорю:

«Давай Наташке позвоним!» Он набрал ее берлинский номер. Никто не подошел. Жаль.

Рассказал, что купил дом под Нижним Новгородом, на родине, и про фильм «Брат». Там ему особенно понравилась сцена, где Гофман признается, что немец, а герой ему говорит: «Хорошо, что не еврей». «А что?» – спрашивает Гофман. «Да я евреев как-то не очень, и не спрашивай, почему», и он все повторял, смеясь: «и не спрашивай, почему». А сам весь свой славянский клан из-под Нижнего в Кирьят-Гат перетащил… Тоже одинокий волк. Проводил меня до Дворца культуры, я там машину оставил, даже обнялись на прощанье: уезжает в Италию мастерить инструменты.

26.12. Гольдштейн получил и «Антибукера» (дали еще Кибирову и Галковскому). Все призы оторвал. Можно лопнуть от зависти.

Звонил некто Аарон Амир. Ира Гробман дала ему переведенные отрывки из моей публикации, он собирается издавать журнал. Пригласил к себе в Рамат-Авив, побеседовать. Дверь открыл пожилой высокий мужчина с орлиным носом, седыми усами, острым и властным взглядом. Показал мне экземпляры альманаха «Кешет 29», который он издавал с середины пятидесятых до 76-го года. Номера тематические, посвященные Прусту, Джойсу, Фрейду. Теперь он задумал его воскресить, в последний раз, лебединая песня. Завели ознакомительную беседу, вспомнив какой-то концерт в Париже, на который пришла старая русская эмиграция, он заметил, что израильтяне вульгарны, а «русские», и он это очень ценит, стараются хорошо одеваться, не терять достоинства и т.д. Зашел разговор о Ницше, о смерти идей и мифов, о деморализации в Израиле, он сказал, что очень впечатлился от тех отрывков моей прозы, которые ему дала Ира, считает, что израильскому читателю будет очень полезен такой взгляд со стороны, немного этнографический, а насчет деморализации посоветовал не преувеличивать, мол, прекраснодушных всегда хватало, вспомнил, как после Шестидневной войны какая-то корреспондентка пытала летчика, не чувствовал ли он угрызений совести, когда сбивал арабские самолеты. Левым он явно не был. И вообще мне понравился – старая гвардия. Обещал мне страниц 15. До конца января надо отобрать и перевести на иврит.

1998

28.1. Балцан не считает мою книгу коммерчески перспективной. Поведал, что даже Цигельмана удалось продать только с полсотни экземпляров, что даже Баух, который и на иврите вышел, не расходится, что Рубину и Губермана знают в Москве, а про меня он ничего не читал. Поделился своей издательской философией: «Если мне автор говорит, что у него в книге есть «новый взгляд на жизнь», то я его сразу далеко посылаю». Говорил так долго и нудно, что я даже спросил его, откуда он приехал. «Из Кишинева», – последовал быстрый ответ.

Перевел 18 страниц и отвез Арону. Он сказал, что интересно именно «отношение к местной ситуации, и поменьше о России», кого, мол, тут волнует генерал Лебедь: «дали автоматы «махмудам», а теперь загони джин в бутылку», ну, говорю, «махмуды-то как раз к местной ситуации даже очень относятся…».

Бараш, когда я похвастался ему, что, возможно, опубликуют отрывки на иврите, спросил, собираюсь ли я включить отрывок о его вечере, получив утвердительный ответ, грозно выразил надежду, что я исправлю число присутствовавших на его вечере, так грозно, что я уступил: «Ну, если для вас это так важно…»

Гольдштейн вернулся из Москвы, полный невод впечатлений. Москва его захлестнула и подавила. Корреспонденты ходили за ним по пятам, просто оргия славы. И вообще они, говорит, стараются, и у них это получается, превратить жизнь в праздник. Литература, кажется, снова становится социально престижной и даже очень, престижной и денежной.

А у меня тоска была на душе. И из-за славы, что прошла мимо (Гольдштейн издевательски утешал: «Еще премию Аполлона Григорьева получите, целых 25 тысяч долларов!»), и из-за того – он развеял последние сомнения, – что мы в глубокой жопе и никому-то не нужны, разве что для экзотики: «и зайцы вон спички могут зажигать» (поговорка Гольдштейна). Шенкин была пуста. На этот раз оба выпили по стакану красного. «Ну что, – говорю, – официантки еще не узнают?» Он рассмеялся на мой злобный выпад, и мне это понравилось.

31.1. Дорогой Наум! Роман твой прочитал Залыгин, поколебался и отклонил – слишком, говорит, много «грязного» про женщин. Зав. отделом прозы Киреев тоже прочитал, ты ему, как прозаик, понравился. Размышления философского характера ему не глянулись. Но был готов напечатать отрывки. Бавильскому из Челябинска роман понравился безоговорочно, и он будет искать возможность напечатать кусок в своей «Уральской нови». Как только начнет работу с новым выпуском журнала, он с тобой свяжется. Пока не получил ответа из «Знамени», там читают.

Поздравляю с Новым годом!

Сергей.

13.2. Арон встретил очень доброжелательно, угостил водочкой. Отрывок мой берет. А завтра малый курултай у Гробманов, обсудим сценарий фильма, Саша и Алиса Найман, студенты кинофакультета, – за режиссеров.

22.2. В пятницу гулял с Гольдштейном. Прошлись по книжным, в «Дон Кихоте» купил «Творческую эволюцию» Бергсона. Продавщица говорит: «А не тот ли это Бергсон…» «Который у нас во дворе чайники паял?» – резонирую. Настрой был шутливый. Увидев трехтомник Чуковской, сказал: «Смотрите, Саш, трехтомник «Все об Ахматовой». Посмеялись. В скверике на Шенкин обсудили сценарий и обменялись новостями. Он сказал, что самое сильное из последних впечатлений – Рембо. Восхищался его мистичностью и вдруг перескочил на русскую культуру, мол, как же она все-таки заражена самомнением, а на самом деле бедна. Носятся все со странничеством. Вот Рембо – это странничество! Рембо и Верлен, представляете – парочка! Тут все! И гомосексуализм, и полное презрение к «приличиям», а ведь эпоха была построже! А в России… Ну разве что Блок с Белым, но это совсем другое дело (перед этим с восторгом откопал двухтомник статей Белого об эстетике). Я закинул удочку насчет примирения с Тарасовым, он среагировал очень осторожно и неопределенно.

А вечером подъехал к Володе. Володя в пиджаке и с портфелем (у дочки был день рождения), но вид ужасный, больной вид, изможденный. Отрастил длинные кудри и уж совсем стал похож на поэта в запое. Володя стал размахивать руками, все мощнее рокотал его ужасный хохот, все злобней и мучительней звучал мат: «Гробман утверждал, что Генделев в Москве хвастался, как Хлестаков, что это он первый напечатал Венечку! Да что ты мне-то говоришь, я-то, слава Богу, знаю, да, в журнале «Ами», во втором номере, а редактором был Левин, а Гробман утверждал, что Генделев вот такой хитрый слушок пустил и что Венечка якобы в каком-то интервью даже сказал, что вот, мол, в Израиле впервые меня напечатал Генделев! Ха-ха-ха! Так я, бллядь (будто бич щелкнул), говорю: Гробман, найди мне это интервью, я же Генделева так ввыебу! так ввыебу! Так он, ха-ха-ха, копался, копался, коллекционер хуев, так и не нашел!»

Возвращались по мрачной кишке пустого рынка, попадались навстречу кодлы таиландцев. Я набрался храбрости и сказал ему про фильм. Он собрался зайти к Гробманам, и Миша не преминул бы подъебнуть, он уже и в тот раз съехидничал: «А что же ты своего лучшего друга Тарасова не пригласил?» Сначала он замолчал. Потом выдал, еще довольно сдержанно: «Я только не пойму, как это ты мог пригласить какого-то Бараша и не пригласить человека, которого сам назвал своим учителем?! Я не хочу на тебя давить, но если ты честный человек, а я надеюсь, что ты честный человек…» Настроение у меня испортилось окончательно. Надо его как-то подключать к фильму, но как при этом не разрушить хрупкое литературное братство…

2.3. Два дня снимали кино. В пятницу в 8.45 я у Алисы с Сашей. Салон завален телетехникой. Новые лица: упитанный-краснощекий-энергичный Алик и худющий-согнутый очкарик Ури. Беременная Алиса нервничает: нет батареек для камеры, те, что поставили на ночь заряжать, не зарядились. Съемки под угрозой. Саша где-то суетится, решает проблему. Едем на кладбище. Гробманы и Гольдштейн уже на месте. Разбиваем лагерь у склепа Нордау, тут они все сосредоточились: Бялик, Ахад а-Ам, Черняховский. Гольдштейн ищет могилу своего двоюродного прадедушки: «Ребята, если увидите «Шмарьяху Левин»…» Первое слово Гробману. Садится к «Бялику» и ставит «Зеркало» на плиту. Несет что-то про отцов сионизма. В перерыве Ира кидает ему идею: «Скажи, что с покойными можно было бы сделать неплохой журнал».

Гольдштейн, выбрав трибуну у двубашенного склепа никому не известных сестер и не забыв упомянуть двоюродного прадедушку, заговорил о теургическом характере сионизма, о том, что он родился из романа о стремлении к невозможному (цитировал: «будьте реалистами, стремитесь к невозможному»). Вообще-то я не люблю кладбищ («воздух кладбищ вреден для здоровья», периодически вспоминала Ира старую строчку мужа), но вышло забавно.

Я поторапливал: на встречу с Барашем в Яффо опаздываем и Бараш наверняка решит, что это козни. Таки опоздали на час, пробки, еще штраф мне влепили за неуместную стоянку. Бараш стоял у Часовой башни с кислой, обиженной физией. «Давно ждешь?» – спросил я с лживой участливостью. «Полтора часа», – выдавил Бараш. «Ты что, раньше приехал?» – «Ты же сказал к двенадцати». – «К двенадцати? К полпервого!» – «Ты сказал – к двенадцати!» – «Почему? К полпервого!» – «Ты сказал – к двенадцати!» Продолжать не было смысла. Поехали в Яффский порт. При въезде, увидев камеры, у нас неожиданно потребовали разрешения на съемку. Бараш не растерялся и показал удостоверение работника Управления радио и телевидения, сошло. Дул сильный ветер. Все достали куртки из сумок. Только краснощекий Алик бегал с камерой в одной майке. В сцене у моря Бараш излагает свою концепцию «средиземноморской цивилизации», я ее считаю надуманной и возражаю. Стихия дышит у ног. «Не люблю море, – говорит Бараш, – оно равнодушное. Я как-то в Ладисполи купался, море было неспокойное, опасное, и я вдруг подумал, что просто для него не существую, слопает и не заметит. Ну и решил так же к нему относиться». Чайки срываются с крыш огромными косяками. Читаю «Выйдем к морю, как держава после длительной войны», там и про чаек: «А над гаванью веселой чаек праздничный угар, бестолковый, местечковый, оглушительный базар». Потом углубляемся в каменные лабиринты старой крепости. На живописной площадке Бараш декламирует свое коронное: «Будь я Тит, я бы две тысячи раз перевернулся в могиле», потом еще одно. «Ну как?» – спрашивает, пока сворачивают аппаратуру. «Первое стихотворение меня приятно удивило на слух, – решил я его подбодрить, – а во втором мне не нравится слово «ашкеназские». Для русского слуха как-то…» – «Ничего, пусть привыкают», – лихо отмахнулся Бараш. Спешим дальше. «А куда вы теперь?» – спрашивает Бараш. «На Шенкин, – говорю. – Там у нас сцена с Гольдштейном».  Сбрасываем его по дороге. Опять проблемы парковки. На Шенкин столпотворение. Саша и Алиса в изумлении. «Это так каждую пятницу?! Не может быть! Наверное, какой-то праздник! Тусовка гомиков». Алик-оператор снимает толпу. Мы с Гольдштейном на скамейке ведем беседу про мою книгу, мол, как это я, такой буржуйчик, и так вот резко всех в кость. А я ему про упоение в бою, у бездны мрачной на краю. Темнеет, они еще снимают вечернюю Шенкин, а меня вдруг Ури зацепил на разговор. Оказывается, он режиссер, недавно сделал фильм о репатриантах из России, сам написал сценарий. Он левый, сюсюкает про то, что нельзя никого угнетать. Почему это нельзя, говорю, цивилизации строились угнетением, и только угнетением. «Как?! – он ужален. – Это же аморально!» При чем здесь мораль, говорю, какая мораль? Ну как, говорит, есть же добро и зло. Чушь, говорю, нет никакого «добра и зла». Он в шоке, прибегает к последнему аргументу: а как же война? Это ужасно – смерть молодых! Не ужасно, говорю, а прекрасно, ну, тут он вообще онемел, отпал, и боюсь, что сильно расстроился. Сам виноват, не лезь в русскую душу.

Субботним утром снимали пустые тель-авивские улицы. Продолжение у Гробманов. Шум, гам, установка аппаратуры. Гробманы пригласили Лизу Чудновскую. Лиза кокетничает. Гольдштейн прилепился к ней, как всегда. Сначала снимают Гробмана, он показывает свои картинки, объясняет: «Эта картина называется «Дурак». Дурак – это я, это ты, все дураки… А эта картина называется «Не хочу» (могила раскрытая), а это вот мавзолей Солженицына…» Пока Гробмана снимают, все болтают, Ури держит «пушку», длинный «пушистый» микрофон, на меня боится смотреть, на попытки развеселить – не реагирует. Я сообщаю всем, что после едем снимать Тарасова, я все-таки решил его пригласить, долго и путано оправдываюсь. Гольдштейн молчит, Ира тоже не возражает, только поинтересовалась, не будет ли Тарасов читать стихи. Я по наивности бросаю, что, может, прочтет парочку. Лучше без стихов, говорит Ира. «Только пусть не вздумает стихи читать!» – подключается Гробман. Еще не уловив серьезности дела, принимаю это за шутку. Снимаем центральную сцену: Ира рассказывает о журнале, Гробман – об авангарде, Гольдштейн – об «империи русской литературы» и о нас как о некой провинции этой империи. Мы, мол, «омонимы», и это напрашивается в название. В перерывах Гробман пристает к Лизе: «расстегни пуговку», тянется к лежащей около нее подушке и при этом поглаживает, почти нечаянно, фигурную попку. «Гробман, вы чего меня за жопу хватаете?! Это что ж? При жене прям!» – возмущается Лиза. «Какое имеет отношение моя жена к твоей жопе?» – изящно парирует Гробман. Много времени уходит на возню с собакой, огромный Тимур (Алик-оператор предложил назвать фильм «Тимур и его команда») то лает в окно, то пристает к участникам, и Гробман загоняет его под стол, после чего съемка и запись продолжаются. Даже спор возник, когда гладкую речь Гольдштейна Гробман вдруг прервал, возмущенный низкопоклонством перед Империей, что, мол, за пристрастие такое к империям, империя – это ужасно, это солдатня, подавление культуры. Ну, тут все сразу повскакали с мест, как пел народный бард, и завязалась перепалка на тему: благоприятен ли империализм для культуры. Потом Саша и Алиса, двуглавая режиссерская гидра, заспорили о том, как заканчивать, дать «клоуз ап» или «стил фрейм», долго снимали «клоуз ап».

Когда приехали на бульвар Ротшильд, где должны были снимать Тарасова, уже набегали сумерки. Накрапывал дождь. В условленном месте его не было. Я закружил по бульвару и случайно поймал взглядом знакомую фигуру, исчезающую за углом дома. «Тарасов! – кричу, – Тарасов!!» Он услышал, крикнул: «Сейчас! Сигареты куплю!» Сняли нашу с ним прогулку по бульвару, беседу на скамейке, Володя восхищался Тель-Авивом (Иерусалим ненавидит), страстно ломая руки, изложил свою концепцию творчества. Прочитал два стихотворения. Все, работа была закончена. И мы вернулись к Гробманам.

Дома жена сказала, что звонил Гольдштейн. Я сразу понял, что Гробманы ему хвост накрутили. Через некоторое время он позвонил еще раз. Спросил, как прошло с Тарасовым и читал ли Тарасов стихи, что, мол, стихи у Тарасова все-таки плохие, а вот проза хорошая, проза ему нравится. Тут я ему выдал. Всю злость, накопившуюся на Гробмана. Он отступил, сказал, что все уладится, не стоит горячиться, конечно, Гробман резок, но в общем-то он хочет как лучше, потом – все устали, все утрясется.

5.3. Телефонный треск вокруг фильма. Сообщил Тарасову о проблеме с его стихами. Позвонил Ане в Москву, попросила прислать «исходники», и она отметит то, что ей нужно, чтоб зря не монтировали. Режиссеры обиделись, Алиса была очень агрессивна. Звонил Бараш, расспрашивал, Тарасов сообщил, что «отменяет» стихи. Потом еще раз позвонил: а кто какие стихи читал? В общем, пошли пузыри – все как положено.

13.3. Гольдштейн пожаловался, что никаких ощутимых последствий «слава» не принесла, зарплату не прибавили, в редакции по-прежнему об него «вытирают ноги». Я невольно вспомнил Тарасова с его «трусом». Он, будто прочитал мои мысли: «Вот Тарасова все жалеют, мол, материально трудно, нигде не работает, но Тарасов богаче меня неизмеримо, у него есть квартира! И мать ему помогает. А я в первые годы, пока не нашел этой работы в газете, был не один раз не только на грани голода, но надо мной постоянно висела угроза быть выброшенным на улицу, буквально, каждый месяц перед платежом за квартиру я покрывался красной сыпью, такой меня охватывал ужас, мне приходилось, дико унижаясь, одалживать, когда я не знал, смогу ли отдать долг! Вы себе не представляете! Так что, когда я нашел эту работу в газете… это было счастье, это была хоть какая-то почва под ногами…»

3.4. Позвонил Тане. Сказала, что Прохорова против издания книги. Сейчас, мол, все пишут откровения, разоблачаются, скандалы сплошные и т.д.

Володя в Тель-Авиве, сидит с дочкой. «Приезжай». Рассказал о конференции «Русская литература после коммунизма», был там каждый день, участвовал в прениях, делал замечания, Смирнов нашел их очень интересными, а Сегал даже пожал ему руку. Вообще, как ему кажется, началась «эпоха великого примирения», и с Каганской он переговорил и с Даной поздоровался. Все «лебезили» перед Смирновым. «Наум, ты не представляешь, как они все лебезили перед Смирновым!» Потом сообщил о сути некоторых докладов. Особенно его раздражали Толстая с Вайскопфом, Генделев и Гольдштейн. «Гольдштейна обозвали публично словоблудом, так ему и надо!» «Гробман, как всегда, нес ахинею». Говорил о постмодернизме, концептуализме, о том, что никто не понимает, что это такое, о бледном докладе Жолковского, что народу было довольно много, в иные дни до ста человек, а в день открытия и больше, но странно, что некоторых вообще не было, Бараша, например.

14.4. Гольдштейн написал о конференции статью (вскрыл «хайдеггеровским отщеплением корня от префикса внутреннюю философическую думу лексемы») и сделал два интервью, с Чудаковой и Гаспаровым. «В какой степени филология и литература как лекарство от печалей помогают избыть страх неизбежной кончины – если они помогают?» и «Часто ли вы думаете о смерти?» Гаспаров сказал: «Ты не умрешь, пока сам этого не захочешь». Интервью с Чудаковой, благодаря ее резкости, получилось живым. «Я мало к кому отношусь с таким презрением, как к своему слою. Тридцать лет шипели на московских кухнях». Бодала Гольдштейна не смущаясь, а он делал вид, что наслаждается с мазохистской податливостью («чересчур благостный разговор с вами не доставил бы мне никакого удовольствия»).

– Мне показалось, – говорю ему, – что вы их несколько раздражаете? Гаспаров был какой-то сердитый, может, ему не понравилось, что вы оказались лауреатом той же премии?

– Наверное. Какой-то щелкопер газетный…

– А вы у Смирнова не взяли интервью?

– Нет, не успел. Да их так осаждали весь день, а вечером еще и всякие пьянки… Лиза Чудновская взяла у него интервью для «Зеркала». А вы с ним лично не знакомы?

– К сожалению, нет.

– Он, конечно, блестящий человек.

– Пожалуй.

– Да, – продолжил он после небольшой паузы, – завтра на крыше собираются снова… Будет такой Пепперштейн… он глава школы медицинской герменевтики, уже десять лет этому движению, хотя он еще очень молод… Человек довольно знаменитый в Москве.

Попросил «Повесть о Гендзи» почитать. Я обещал ему завтра принести.

Давненько не собирались на крыше. Было 18 человек: Бараш с супругой, Вайман с супругой, Гробман с Ирой, Сливняк с супругой (быстро ушли), Мерлин с супругой, Гольдштейн, Лиза, Юлия Винер, Понасенко и Юхвиц, неизвестный молодой человек с бородкой клинышком и в военной форме. Высокий гость отличался кроме роста неуклюжей худобой и какой-то несобранностью в членах, которые он развесил на кресле, черные его кудри уже поредели и являли кое-где седину. Сильно косил. Аристократически вялый, блеющий голос был уверенно нетороплив и изрекал суждения, продуманные до ясности. Инстинктом плебея я безошибочно «узнаю» эту голубокровную породу и испытываю отчаянную зависть…

– Ну, – легко согласился с моим восхищением Понасенко, который знаком с ним давно, – что ты хочешь, он уже почти классик.

Сначала Пепперштейн читал стихи. Как сам объяснил: упор на контрапункт, отработка старой лексики на новом «фоне». А можно и наоборот. На слух интересно, но не покидает ощущение, что при чтении глазами текст сильно разочарует. Запомнилось только, как какой-то немец «вынул пенис из сияющей пизды». Стихи были длинные, стихи-упражнения в толстой тетради, почерк очень аккуратный, каллиграфический, рисунки на полях. Потом задавались вопросы. Я попросил рассказать о группе. Он повернулся в мою сторону и посмотрел мимо.

– Мы называем себя «Инспекцией медицинской герменевтики», мы заявили о себе в 87-м, посещали, инспектировали выставки и давали свой комментарий утверждавшемуся тогда концептуализму, в Москве даже такая поговорка была: у нас правят коммунисты и концептуалисты…

Они наговаривают на диктофон все, что взбредет в голову, сейчас пишут совместно большой роман, первый том уже вышел, а «медицинской» они назвали свою герменевтику потому, что предполагают от своей работы некий терапевтический эффект…

Кто-то спросил, как они относятся к собственным текстам, он ответил, что хорошо. «Сказывается терапевтическое воздействие», – ввернул я, шутка понравилась, и обстановка оживилась. Тут заговорил Гробман, повторив в назидание краткую историю Второго авангарда, вернулся к тезису, что, мол, и сейчас, когда свобода и прочее, авангард все равно на обочине, никому не нужен, так что это, судьба России такая? И он продолжил о гибели России, говорил очень долго. Гольдштейн ловко сменил тему и поинтересовался у Паши, видит ли тот некую перспективу и интерес для своей герменевтики в «правой» идеологии и культурной практике. Паша сказал, что не видит. Совершенно не видит. Гольдштейн назвал имена Дудина, Курехина, Лимонова, Мамлеева. Паша признал интересными только Лимонова и Мамлеева, «что касается фашизма, – невозмутимо продолжил он свое нежное блеяние, – то настоящие фашистские газетенки, которые теперь в обилии продаются на перекрестках, в этом отношении гораздо интересней, чем всякая, уже надоевшая, геополитическая муть, в них столько трагического пессимизма, такой подлинной, живой безнадежности (смешок в зале), вот я недавно читал «Голос Тушино» (дружный смех), да, есть такая газетенка (кто ее вообще читает? – крикнул кто-то), ну, тушинцы, наверное, и читают, это же их голос, так там все статьи посвящены еврейской власти над миром, разбору всех и всяческих деятелей в России и за рубежом на предмет их еврейской, тайной или явной, сущности, и, в общем, получается, что действительно все кругом евреи и деваться от них совершенно невозможно никуда, даже лидеры их лагеря тоже евреи, и редакторы всех фашистских газетенок евреи, в общем, очень такая безысходная обстановка…»

Ира Гробман сказала, что пришло письмо «от возмущенного читателя» из Риги по поводу моих «мемуаров». Отлично, говорю, дай Бог не последнее.

«…в способе самовыражения этого автора просматривается попытка эпатажа, агрессивность сервилизма, сделать читателя сопричастным примитивизму восприятия автора и его отображению. Погружение через языковую стихию в откровенную порнографию. Это никак не языковое явление, а психическое; это отвращение к миру и личная деградация. Загрязнение и опошление ментальной среды человека – результат такого языка, тематики и стиля, даже если и попадаются дельные определения…

С уважением, Цалел Шмуйлович»

17.4. Привет, Пепперштейн – я бы сказал – пугающе прекрасен, без шуток. Для меня это весьма редкий случай, когда человек лучше думает и чувствует в культуре, чем я. Мы практически не были знакомы в Москве, хотя постоянно пересекались на тусовках (с того момента, когда он переехал в Москву – рубеж 87-88 годов, и до моего отъезда в середине 89-го). Было огромное число общих знакомых. О некоторых людях, чьи следы я потерял, хочу его расспросить – именно он может знать.

Как дела с кино про Яффо на нашем фоне?

Саша Бараш.

23.4. Взял и-мейл у Мерлина и налаживаю связь:

Валера, привет! Как тебе понравился Пепперштейн? Перехожу на прием.

Наум

Жив и я, курилка, привет получил только сегодня: университетский сервер был в ауте. Медгерменевтика, по-моему, – разновидность митьковства. Слышал ли ты две семинарские фамилии – Покровский и Монастырский? – два самых модных прозаика.

Валерий

Леша Цветков с Валей приехали. Встретились днем в Тель-Авиве, на набережной. Оказывается, тут на пляже молодежь тусуется, как на Шенкин, даже интересней, поменьше одежды. Столы на песке до самой кромки моря. Пиво, «мартини», собаки, девушки в купальниках, ну и мы посидели, по стаканчику «мартини» со свиданьицем.

27.4. В субботу пикник в лесу. Слишком много болтовни про евреев. Я еще к Леше пристал насчет христианства, мол, что его в этой системе привлекает. Он говорит: иудейство чересчур регламентировано, человек скован, а в христианстве человек самостоятелен, от его воли многое зависит, ну, короче, – свобода. Я спросил: а зачем, если все дело в свободе, вообще в Бога верить?

– Ну неужели ты считаешь, что все это, – он окинул взором жиденький лес, – настоящее?

А вечером двинулись большой компанией в погребок знаменитой ришонской винодельни, основанной Ротшильдом в конце прошлого века. Мирон настоятельно рекомендовал: вино рекой, на столах танцуют, на туристов оказывает потрясающее впечатление. Погребок оказался огромным залом. Столы почти рядом, тесно. Закусон вполне приличный, вино молодое, то и другое – без ограничений. Начались песни партизанской юности, народ запел, закачался в такт, постепенно разогреваясь, кое-кто танцевал в проходах, какая-то деваха уже взобралась на стол, задрав юбку, официантки быстро убирали все со столов, как перед бурей. И буря грянула. Через полчаса все уже плясали на крепких деревянных столах, молодые, старые, застенчивые и любители себя показать. Леша с Валей с удивлением поглядывали на происходящее. «Это у вас в честь праздника так?» – спросила Валя. «Что ты, – сказала Настя, сидевшая рядом, – это каждый день так». Ната все время спрашивала Валю: «Ну как? Нравится? А правда, что они на евреев не похожи?» – «Похожи, похожи», – огорчила ее Валя. «Уже еврея от человека не отличают», – сказал Леша.

Встретился с Амиром в «его» кафе «Персик» на углу Дизенгоф и Жаботинский. Рассказал мне историю про какого-то известного в тридцатые годы инженера, которого убили при таинственных обстоятельствах, он стал раскапывать это дело и выяснил, что убийца был немецким агентом, что еще с Первой мировой войны тут была шпионская сеть, сотрудничавшая с немцами против англичан, во главе ее стоял русский революционер, меньшевик, который после Великой Октябрьской уехал с Церетели в Грузию, там подружился с немецким представителем, работавшим до этого в Палестине, тот подтолкнул его к эмиграции в Палестину и организации там прогерманской агентуры, и он, Амир, обо всем этом написал роман: Палестина 20–30-х, бизнес, любовь, политические контакты, колебания в руководстве Германии: поддержать – не поддержать сионизм, а знаю ли я, что Арлозорова, который в молодости был любовником Марты Геббельс, убили скорее всего немецкие агенты? В общем, потянет на телесериал. Роман скоро выходит на иврите. Ко мне был вопрос: не могу ли я протолкнуть фрагменты в «Вестях», пользуясь своими связями, типа дружбы с Кузнецовым. Я осторожно разобрал, как завал на рельсах, его иллюзии по части моей дружбы с Кузнецовым и вообще по части возможности публикации такого романа с продолжениями, но заверил, что узнаю у Гольдштейна, к кому следует обратиться. Еще он признался, что публикует роман под псевдонимом, причем женским, все это большой секрет, и он просит меня никому ни слова, дело в том, что у него несколько одиозная литературная и общественная репутация, и он боится, что это повредит роману, а псевдоним он в нужный момент раскроет, и это может оказаться очень эффектным рекламным ходом. Его заговорщицкий тон звучал заискивающе. Удивило, что известный литератор ищет у меня, у эмигранта, протекции!

В пять пришел Леша. Я его познакомил с Амиром, после чего старикан отчалил. В кафе-садике, огороженном от улицы кадками с саженцами, было пусто и уютно, и мы остались. Я взял еще стакан винишка, а Леша – «скоч». Поболтали об общих знакомых, о политике. Потом пошли по Дизенгоф, Леша сказал, что проголодался. Свернули на Гордон. По дороге наткнулись на «Апропо», год назад, говорю, тут теракт был, мать годовалого ребенка погибла, а ребенок остался жив. «Два года назад», – поправил меня Леша. «Может быть. Хочешь, здесь посидим?» Заказали бутылку сухого красного, сэндвич для меня, а ему – полный обед: суп и форель. Набегали сумерки. Народу в кафе было мало. Какая-то компания сорокалетних, у которых все время трещали мобильники. Опять разговоры об общих знакомых, о политике. «Влезли» в Чечню, это несколько оживило беседу – хоть какие-то наметились разногласия: Леша утверждал, что чеченцы победили потому, что знали, за что воюют, а я осторожно удивлялся их оснащенности современными видами вооружения и средствами связи, надежности поставок оружия и продовольствия, способности выигрывать не только партизанские стычки, но и крупные сражения с массой людей и техники. Не все, говорю, кто знает, за что воюет, побеждают. «Все!» – горячился Леша.

6.5. Сережа Костырко предложил опубликовать роман в «электронном варианте» «Нового мира». Я дал согласие.

Звонил Бараш, интересовался, как мне его сайт «Остракон». Я выразил восхищение и почувствовал, как потеплел его голос. Поговорили о возможностях нового способа публикации по сравнению со «старым», книжным.

8.5. Договорились встретиться у Совы. Гольдштейн уже был на месте, рылся в книгах. Сова хлебал щи из походной миски и закусывал бородой.

Гольдштейн пустился в рассуждения о хамсине, об особой субстанции этого воздуха: на улице было как в печке. Посетовал, что с Лешей не удалось встретиться.

– Хотел ему книжку преподнести, услышать его мнение. Хотя я, конечно, могу себе его представить, но все-таки… Он вызывает мое глубокое уважение за тот почти отшельнический труд, за те 150 страниц. И поэт он замечательный, куда сильнее какого-нибудь Гандлевского.

– Тут я, пожалуй, не соглашусь. Чего-то очень существенного ему не хватает как поэту. Трудно даже сказать чего…

– Может быть, естественности звука…

– Да, некоторая сухость, видна работа, а Гандлевский в этом смысле выигрывает…

– Да, пожалуй, такая птичка певчая, невелик голосок, но свой.

Поделился неудачами с публикацией текста: у Прохоровой глухо, видно, идеологически пришелся не ко двору.

– Да, возможно, – согласился он. – Я, когда в Москве был, спросил у нее, как добраться до Фрунзенской, мол, хочу в «Лимонку» зайти. Впечатление было такое, как будто я громко пукнул.

12.5. Вчера на крыше Пепперштейн читал свой роман. Главу о Кавказе. Он пишет на глянцевых страницах толстой, с твердым переплетом, тетради, ровным, каллиграфическим почерком, почти без помарок, иногда перемежая текст рисунками гор и уродов. Я слушал завороженно, как сказку, это и была, в сущности, сказка, только бесконечная, где сюжет вытекает из сюжета, сливается с третьим, и все сюжеты вместе вливаются в четвертый, меняется и стиль: неторопливый (как манера его чтения) рассказ в духе реалистического романа, перемежается с пародийными романтическими вставками и внезапно переходит в мистико-фантасмагорический. Обсуждения не было, все как в рот воды набрали, кто от восхищения, кто от недоумения или страха показаться провинциальным перед заезжей знаменитостью. Только Тарасов смело буйствовал: «Неужели никто не чувствует, что это хуйня!» Супруга наша Володю поддержала, сказала, что половина присутствующих дремала. Дремлющим я видел только Гробмана, но он всегда, как старый кот на теплой печке, глаза жмурит. Ни сон оно, ни бденье. Гольдштейн пришел с той же подружкой, она была красива, только взгляд черный, безумный (я вспомнил, как в кафе он рассказал, что она ему заявила, что он шизофреник и пусть этого не скрывает).

Вместе с Пепперштейном явились необычно высокие и худые девушки, из тех европеянок нежных. И сам Паша, ворковавший с ласковым высокомерием прирожденного гения, смотрел равнодушными пепельными глазами, одним глазом на тебя, другим на Олимп. Договорились с ним и Сашей Панасенко поехать в четверг, на Лаг ба Омер, в Капернаум.

15.5. Страна пропахла гарью костров, на пустырях еще дымились обугленные доски. Разговор по дороге разворачивался без лишних осторожностей, только Вика Самойлова, жена Паши, молча смотрела в окно, слушала плеер. Она не красится, как наши религиозные. Паша из рафинированной интеллигентской семьи: мать писательница, отец известный художник-иллюстратор Пивоваров.

– Я, можно сказать, рос на коленях у корифеев советской литературы, Каверин у нас часто был в доме, Трифонов, так что атмосфера шестидесятых…

– Подождите, а когда вы родились?

– В шестьдесят шестом.

– Ого! (Молод, подумалось, а незаметно.) Когда же вы успели эту атмосферу почувствовать?

– А я был такой пытливый ребенок. И еще хорошо играл в шахматы. Всегда их, взрослых, обыгрывал, они меня страшно боялись. А потом вдруг бросил шахматы, у меня произошел перелом в интересах…

Наметилось сходство: и я, говорю, в пятнадцать лет, имея первый разряд, бросил, показалось странным думать ради игры, как-то серьезно относился к мышлению. Все рассмеялись.

Добрались и до герменевтики.

– Как вы на нее вышли, интересно, ведь тогда, больше десяти лет назад, текстов на эту тему почти не было.

– Нет, Гадамера уже перевели, «Истину и метод». Потом мы были в группе самые младшие…

Их группа возникла, оказывается, в Одессе, в ней было много одесситов, и они много времени проводили в Одессе, отсюда и знакомство с Панасенко.

– А Вика чем занимается?

Все, улыбаясь, посмотрели на Вику, и она – мол, ничего не слышу – смущенно улыбнулась в ответ.

– Вика художница. Тоже в нашей группе.

– На почве герменевтики, значит…

– Ага.

Паша спросил, бываю ли я в Москве. Перебрали разные московские литклубы и группы. Оказывается, многие он не знает. Вообще в Москве бывает наездами, много путешествует, отсутствуя месяцами. Да, потом трудно привыкать. Они входят в группу «Эстония». С литературными кругами меньше пересекаются, больше с художественными. Рубинштейна хорошо знаю, сказал он, мой близкий приятель.

Я охотно согласился с его рассуждениями о том, что характер общения в «объединениях» изменился, культура полемики ушла, она была еще наследством коммунизма, который весь вышел из полемики, общественной и литературной, западная культура не полемична («полифонична», вставил я), да, по принципу: говори-говори, такая сумма монологов, как-то не принято обсуждать, критиковать. Да, говорю, поколение спорщиков, похоже, состарилось.

– Как мой друг Ануфриев написал: если в ребенка кинуть камень – он поплачет и успокоится, а если в старика бросить камень, он совсем не успокоится.

А разговор начался с ночных костров, почему их жгут на Лаг ба Омер, рассказал им про рабби Шимона бен Йохая, отца каббалы, тоже, кстати, герменевт, про гору Мирон, где вчера сто тысяч верующих отмечали день его смерти как начало исправления мира…

– А мы туда поедем? – спросила Вика.

– Видишь ли, эти сто тысяч, которые там вчера стояли…

– Они еще там стоят, – продолжил Паша, и это вызвало всеобщую гомерическую ржачку.

Углубились в их методу, в герменевтику, я говорю:

– Мне кажется, что в текстах вашего «круга» есть тот оттенок, которого нет в западной герменевтике, – оттенок насмешки, стеба.

– Стеб – это скорее открытая насмешка, – не согласился Паша, – такой у нас нет, другое дело – некий внутренний хохот. А стебала – это скорей Деррида.

– А-а, это хорошо, Деррида – он – стебала, это точно, хотя и такой заносчивый. Но я имею в виду другое, пусть будет внутренний хохот, это прекрасно сказано, но я имею в виду такую особую русскую окраску издевки…

– Ну, смех играет, конечно, огромную роль в русской культуре, русские, все высмеивая, на самом деле так пытаются возвыситься надо всем…

На Фаворской горе им очень понравилось. Собор Преображения привел в восхищение и благоговение. Я и сам вдруг взглянул на него иначе, увидел то, чего прежде не замечал, столько раз тут побывав, что это ведь типичный и редкий по красоте образец «арт нуво», модерна начала века, «причем итальянского модерна», уточнил Паша, глядя на мозаику внутри. Они с Викой обсуждали необычную прямоугольную форму коротких колонн, создающих впечатление мощи, основательности, легкость потолка. Потом погуляли вокруг, смотрели вниз, на долину, Вика сказала, что замечательно еще то, что собор один в небе, в городе он бы потерялся. Возникла общая атмосфера влюбленности в этот собор, в это место, в необычно сильный запах сосен, неизвестных цветов. Монах, поливавший цветы, рассказал, что архитектор собора Берлоцци, он еще построил Дормицион в Иерусалиме, умер в 60-м году, недавно…

У стоянки был каменный стол, сели перекусить. Пошли байки о Москве, о новой тамошней моде: грабеж гипнозом. В основном цыгане промышляют, но и не только.

– Как правило, – рассказывает Вика, – женщин грабят, подходит такой, хорошо одетый, что-то говорит ей, и она ему все отдает, я сама не верила, пока с моей мамой такое не приключилось: я как-то села в вагон метро, смотрю – мама сидит, странно вперед смотрит и судорожно сжимает какой-то огромный баул, узел такой, я говорю: мама! что это у тебя? А она как во сне и не сразу проснулась, у нее сумка была, причем с деньгами, они вот как-то вычисляют, и она эту сумку отдала, а вместо сумки ей такой баул дали, это, видимо, часть технологии, а к одной нашей знакомой, она, кстати, очень богатая женщина, подошла маленькая девочка лет двенадцати, на улице, недалеко от дома, так та пошла домой и вынесла ей драгоценности, меха, а к другой знакомой подошел элегантный мужчина, а она, кстати, очень деловая женщина, сильная, бизнесвумен, отдала ему деньги, все, что у нее было, а потом села на трамвай и до вечера по кругу каталась, он ее так запрограммировал.

– Очень гипнабельная страна, – сказал Паша.

Потом поехали в Капернаум. Пашу поразил «домик Петра»: над грудой камней зависал стеклянный круглый зал на каменных лапах.

– Зачем это они такую летающую тарелку отгрохали?

– Бес их знает, – сказал я, – католические затеи.

Посидели на камнях синагоги, в которой Иисус проповедовал. Потом повез их купаться, но сам не стал. Толстая немка, ахая, зашла в озеро в нижнем белье. Саша Панасенко – полный, неспортивного вида, но плотный, Паша худ и сутул, Вика стройна. Обсохнув, перекусили в арабской столовой на берегу, огромной, как вокзал. Еда и обслуживание тоже вокзальные.

– Это их русские туристы испортили, – высказал Паша предположение, – я обратил внимание за границей, что те места, которые регулярно посещаются русскими туристами, неумолимо приходят в запустение.

На обратном пути говорили о Барте, о евреях и русских, их особенностях, общности судеб и взаимовлиянии. Сплюнув слово «Гуссерль», я поймал быстрый, внезапно обострившийся взгляд Вики. Уж не философские ли «коды» сводят вот таких длинноногих газелей с кривоглазыми, сутулыми и рано поседевшими умниками?

Ницше его отталкивает.

– Ницше был наркоманом.

19.5. Зашли с женой к Саше Панасенко. Комната на первом этаже, окно на улицу. На столе Фуко, Барт, Делез. Глотнули «Джона уокера». Общие разговоры.

– Ну что ж, давайте, как говорится, знакомиться.

И он стал разворачивать лицом к нам большие картины, три на полтора, расставляя их вдоль стен. Картины агрессивно перли в глаза, до сих пор все еще отгоняю эти видения, но они навязчивы, въедливы. Жуткие красные девки с раскрытыми ртами, как у секс-кукол, некоторые с ядовито-зелеными волосами, или в ядовито-зеленых трусиках, или на зеленом фоне, иногда с черно-синими волосами, уродливые, короткорукие, курносые, с толстыми ляжками, с дырками между ног, иногда заткнутыми вывернутыми конечностями, переходящими в сужающиеся хвосты, глаза глупые, печальные. Эта сокрушительная экспрессия была так неожиданна в этом мягком, неторопливом молодом человеке с предупредительными манерами и чуть грассирующим, воркующим голосом, с большими девичьими глазами, этот взрыв не помещался в маленькой тихой комнатке с небольшим письменным столом, двумя книжными полками и тахтой. Черный послушный пудель, нестриженый, крутился у ног…

Девки эти были по-детски откровенно, почти страшно сексуальны, ничего, кроме красной, ядовитой похоти.

Оказалось, что Саше уже 35, я думал, он младше, кончил медучилище, армия, женитьба, через год развелся, поступил в художественное училище: 90-й год, топить в классах нечем, акварель замерзает, учителя бездарны, советская казенщина, через полгода отчислили, работал на «скорой помощи», в морге, вошел в «комьюнити» современных художников, «трансавангард» (ориентировка на Илью Кабакова), принял участие в общих выставках, кличка «Доктор», отец – русский, алкоголик, остался в Одессе, возвращается туда, пока на год, а там… нет, не к отцу, пока у друзей поживет, здесь в художественном смысле глубочайшая провинция, где столица? Сегодня – Нью-Йорк, вообще Америка, завтра будет Москва, курил и кололся, мог достать все что угодно – врачи знакомые.

– А Паша твоих работ не видел?

– Нет.

– Не любопытен?

– Да, он – замкнутая система.

– А Гробман?

– Гробман тоже не видел. Я его приглашал, а он говорит: я никуда не хожу, принесите мне фотографии… Ну, я принес ему вот эти… Нет, он даже посоветовал к кому обратиться, мне только смешно стало от этих советов. Тут это совершенно непонятно, никому непонятно, да, я пробовал. Да Бог с ним, его можно только пожалеть, он за двадцать лет здесь ничего не создал, его картины читаются сразу, слету, просто с ним, когда он приехал, решили поделиться, Илья Кабаков его поддерживает, ну, они старые приятели, я тоже отношусь по-человечески тепло к некоторым своим старым приятелям, не преувеличивая при этом их значения как художников…

Долго болтали, он все подливал виски, не отпускал, «меня гости не балуют», говорили о возвращении, о страхе перед Россией, а он тут расслабился, ночью на море купаться ходит, в Одессе ночью не покупаешься, и недавно получил по носу, до того он расслабился, сколько в Одессе дрался, и в коммуналке жил, с пьяными мужиками чуть ли не каждый день дрался, никогда он так не получал: разбили нос, сотрясение мозга, «так озверел на меня, не понравился я ему, понимаю…».

И еще много о наркотиках, об экстрасенсах…

А девки эти красные, с бесцветными сосками-колпачками, толпой в мозг лезут, толкаются.

– Сплошной крик, – сказала жена. – Нет, он явный шизофреник. Ты обратил внимание, как он иногда вот так опускает плечи и руки вытягивает… И человек, который себе морфий впрыскивал так, что влежку лежал, от нервов, можешь себе представить, что это были за нервы…

21.5. Позвонил Гольдштейн. Рассказал ему, что был у Панасенко, что ездил с ним и Пепперштейном на Север, он сказал: да, знаю, я говорил с Сашей, и разговор вышел грустный, за два года его картины видели только вы и я. Пепперштейна Гольдштейн считает гением, по словам Кабакова, он теперь в России нормативный автор, погрустили о нашей провинции, о том, что все отсюда уезжают, только за последнее время уехали Штейнер, Недель, Морев. «Остаются Губерман с Рубиной», – с горечью сказал он. Спросил, не могу ли я достать «травку», ему надо попробовать, чтобы описать.

25.5. Звонила Аня, говорит, что фильм ей очень понравился, что показывала каким-то «очень крутым» на телевидении, все были в восторге. Сказала, что я – трагическая фигура, беспощадный к самому себе, и опять что-то про Гумилева несла.

31.5. From: «Alexei P. Tsvetkov»

Наум, извини за задержку. Все получил. В Москву лечу 20-го, захвачу с собой.

Ты до сих пор не хочешь понять мое отношение к литературе. В художественном произведении «взглядов» нет – есть только хорошо или плохо. Можно писать хорошо о вспарывании животов младенцам. Я просто до сих пор не могу себя убедить, что твой текст – художественный. Ты пишешь о реальных фактах и лицах, называя все и всех своими именами. И, между прочим, приводишь тексты писем, не испросив разрешения, – любой минимально профессиональный издатель автоматически сбросит рукопись в корзину, чтобы не работать остаток жизни на адвокатов. Чего ты добиваешься? В качестве героя выведен малосимпатичный злобный человек, которому где-то чего-то недодали. Но какое дело читателю? Может быть, найду время и напишу нормальное письмо. Будь здоров, жена передает привет.

2.6. Приснился кошмарный литературный сон (во как Леша напугал): меня кто-то пытается «уничтожить» в газетной публикации о разных литераторах, называет «каким-то Неуменком», «врагом», который «затесался в наши ряды».

24.6. Предложил Гольдштейну взять у меня интервью. Все-таки, говорю, вещь опубликовали в российском журнале, сейчас выходит полностью в сетевой версии «Нового мира», и на иврите кусок готовится – разве не стоит отметить как событие в нашей литературной жизни?

Стоит, согласился он. Но есть опасения, что Бар Села зарубит. У того зуб на меня, что недостаточно почтительно обошелся с Каганской.

– Но я попробую. Может, он забыл.

– Это вряд ли, – говорю.

30.6. В воскресенье была презентация «Кешета». «Зеленый дом» – настоящий дворец в мавританском стиле, весь в арках, новенький-стеклянный. В саду куча народу, сразу чуешь – богатенькие-знаменитенькие, селебрити, мать их за ногу, многомудрые дамы под шестьдесят, ухмылочки знаменитых писателей, благообразный Гади Яакоби, бывший министр финансов, Ицхак Шамир, гидроцефал, за столиком у двери пиво тянет, сначала я подумал, что аберрация: у премьер-министров и голова кажется больше, чем у обыкновенных людей, но когда близко подошел – и вправду непропорционально огромная голова. Вплыл Неэман с блаженной, какой-то синильной улыбочкой, привет, говорю, от бывшего партайгеноссе, я вот в некотором роде, значит, автор в этом сборнике. В ответ «почти нобелевский лаурят» по физике и бывший лидер нашего бывшего «Возрождения» пробурчал что-то невнятное, но с явным раздражением, значит, прочитал. В другом конце зала сидела скромненько в уголочке, одна, Шуламит Алони, чай пила. Девочки-мальчики в черных фартучках разносили черную икру в глубоких тарелках, рыбу, деликатесы, у буфета толпились мужички. Выпив стакан «Чинзано», я поставил его на прилавок  и миролюбиво бармену улыбнулся. Но тот меня и взглядом не удостоил. В центре зала стоял Амир и принимал поздравления. Я тоже подошел, засвидетельствовал свое почтение, представил жену. «Найди тут такую девушку высокую, она журналы выдает по списку». Жена была довольна. Наконец-то ей за муки долготерпения и честь выпала, будет что рассказать подружкам. Высокую девушку мы нашли не сразу. Журнал издан богато, вообще во всем этом мероприятии чувствовалась банковская солидность. Открыл я содержание – Боже ж ты мой: Агнон, Гринберг, А.-Б. Иошуа, Гури, в общем, классика ивритской литературы, покойная и ныне здравствующая, Бялика только не хватало, ну и Бродский с Овидием для приправы. А меня – для чего, для какого замеса? Решили в торт соли насыпать?

Все поднялись в зал на втором этаже, и пошли речи. А.-Б. Иошуа выступил с написанной речью-рассказом, прошелся по нынешней литературной молодежи, которая больше за столиками в кафе штаны просиживает, а если и родит что, то так устает от родовых мук, что сразу же оправляется на Майорку (публика, в основном пожилая, одобрительно смеялась), Гури говорил экспромтом, насчет «ханаанейцев», что все-таки они не стали магистральным путем ивритской литературы (камешки в огород Амира), ну и конечно, все пели дифирамбы журналу, какую, мол, важную роль он играл 30 лет назад, и Амиру лично. Он сидел в центре президиума, обтянутый смуглой кожей череп с усами, запавшие глаза сверкают воинственно. Ответную речь держал с пафосом, несколько натянуто, волновался.

А после торжественной части еще жратва была, как на свадьбе королевских особ (впрочем, не бывал), какие-то малиновые муссы, запеканки с грибами и луком, ну, в общем, – по первому разряду отгрохали презентацию.

На следующий день нашел в Интернете весь свой «роман». Сережа написал предисловие. Сразу я во все пределы разослал сообщение. Первым Бараш откликнулся: позвонил, поздравил, заодно попросил скопировать страницу из публикации на иврите, где про его вечер, – я признался, что этим отрывком публикация и кончается.

Встретил Мераса, похвастался, что на иврите отрывок вышел, а он похвастался, что президентскую литпремию получил. Пригласил его в гости, давно собирался, и Гольдина для компании, они приятели, посидели, допили Лешину сливовицу, за постмодернизм погутарили.

– Что это значит – постмодернизм? – возмущался Мерас. – Я не знаю, что такое постмодернизм.

Когда я сказал, что вот и на Урале, в Челябинске, мой «роман» вышел, он говорит:

– А ты, оказывается, пронырливый малый.

Выражение мне не понравилось, но я простил ветерану.

Позвонил Амиру, поблагодарил за вечер. Оказывается, еще заплатят за публикацию.

1.7. Володя пригласил погулять. Встретились, как в последний раз, в начале Нахалат Биньямин, грязь кругом, в облике толпы какая-то восточная – от жары? – неряшливость, расхлябанность: драные штаны, голые пуза, потные майки. Тарасов явился небритый, в длинных кудрях, чуть поддатый, слегка опустившийся. Нездоровый блеск в глазах. Придирчиво осмотрел меня:

– Какой-то ты чистенький…

Возвышаясь над толпой, вышагивала худая девица в длинном платье и на платформах, небрежно постриженная, лицо в глаза не бросалось. «Люся», – представилась. Сильные, мужские руки: настоящие бицепсы, жилистые предплечья. Манеры резкие, скорей от неловкости, она материлась, старалась быть своей в доску, это ей не всегда удавалось, но неуклюжесть ее чем-то располагала: в сущности, девица простосердечная. А их совместная с Бренером жизнь давно уже, как видно, стала историей. Решили зайти к Роме, тут рядом. Я купил пива на всех, и мы потекли с толпой через рынок: смесь Привоза и арабской толкучки-вонючки. Пахло, впрочем, соблазнительно: копченой рыбой, жареным мясом, свежим хлебом.

Нищета Роминой берлоги, привычная, почти уютная, на этот раз бросилась в глаза. Дверь на улицу не закрывали, она заменяла окно, а по улице брел русский люд с авоськами, кричали лавочники-марокканцы, худющий седой наркоман, которому дали по доброте заработать грошик, опрокинул тяжелую тачку с рыбой, лавочник, ругаясь последними словами, пихнул его в шевелящуюся, искрящуюся кучу, другие лавочники стали орать, что он им всю улицу завонял свой тухлятиной, кто-то притаранил шланг и стал поливать щербатый асфальт…

Люся постоянно напоминала, что ищет богатого мужика, Рома с Володей крутили заезженную пластинку о том, какой мудак Гробман, Люся сказала, что Гробман ненавидит ее за то, что она с ним не спала, и вобще все тебя ненавидят, если не даешь, ну почему, возразил Володя со смешком, я вот с тобой не спал, а люблю тебя, это значит, что еще не потерял надежду, сказал я, и мы все рассмеялись. Я стал хвастаться публикацией в «Кешете», надеюсь, говорю, что когда «они», то бишь израильтяне, прочтут… Володя: «Да ты что! Они же, блядь, наивные!! Израильтяне – жутко наивные!! Они же квадратные на хуй!! Ты что!!» Потом настала неловкая пауза, я был весь мокрый от жары, да и пиво еще, в общем, стал вдруг рассказывать, как меня Бараш достал с этой цифрой присутствующих на его вечере, Тарасов, уже было потухший, вновь загорелся, Люся спросила, а кто такой Бараш, а это тот, объяснил Володя, по сравнению с которым Гробман – гений! Мне было стыдно, что я Бараша не защитил, но жара совсем разморила…

– Ладно, – говорю, – пошли погуляем, душно очень.

Тут пришла жена Ромы, полная, молчаливая, сутулая, или просто горб жира такой на спине?.. Она смотрела на всех красивыми миндалевидными глазами, беззвучно улыбаясь, как рыба, недоумевающая, зачем это ее вытащили на берег… Мы пошли провожать Люсю. По дороге она жаловалась на Бренера, что у того совсем нет чувства отцовства, он холодный, гордилась сыном, показывала его фотографию, сказала, что он отца ненавидит, но ему не хватает внимания, «ведь и меня он почти не видит», но она Бренера не обвиняет, он ей сразу сказал, что не создан для семейной жизни, и она это принимает, а ребенка, в общем-то, она хотела, нет, не затем, чтобы Бренера привязать, и он тоже хотел…

Володя заговорил о том, как важно все-таки, что есть дети, вот он одно время думал, что потеряет дочь, но теперь видит, что нет, все-таки он сохраняет на нее влияние, а она чудная девочка…

Подошли к «Дому Текстиля», стали прощаться. Оказалось, что мы с Люсей рядом живем. Обменялись телефонами, сказала: «Заходи. Я пельмени здорово делаю». Рукопожатие крепкое. Она мне понравилась. Только вот эти мужские руки…

Расставшись с Люсей, вышли к морю, сели на камни. Рыболовы склонились над обрывом, как химеры, многодетные и шумные религиозные семьи облепили зеленый пятачок на холме. Я признался, что Люся мне понравилась, несмотря на разухабистость, от ее сына перешел к своему, что вроде «курить» бросил, но радости жизни нет, «это еще пару лет так будет, ну, я-то знаю», сказал Тарасов. И ведь нет, продолжаю, никаких отвлекающих интересов, вот что страшно, и нет с ним совершенно контакта, не о чем говорить, я ему тут цитаты из Гераклита читал, а он даже… я только сейчас, говорю, понял, что не зря в Европе и в России сотни лет преподавали греческий и латинский, они же так строили фразы, каждая фраза – пружина, стальная спица, эти фразы жизнь могли выстроить… В восхищении Гераклитом мы были солидарны. «Мир един и не создан никем из богов и никем из людей, а был, есть и будет живым огнем! – отчеканил Володя. – Вот что надо выбивать на скрижалях и стенах храмов!» «А мне, – подхватил я, – все время хочется выйти на демонстрацию под лозунгом «Война – творец вселенной». А как тебе нравится: «Мы – смертные боги, мы поднимаемся в небо и можем его измерить, и это лучше, чем быть бессмертными людьми вроде склочных и вздорных олимпийцев»? Вот кто ненавидел всю эту мерзость бессмертия!» Неожиданно Володя подвел итог: «Да, Наум, культуру мы проиграли», – и повторил с горечью: «Вчистую проиграли».

У автобусной, прощаясь, вдруг выдал:

– Я рад за тебя.

– В каком смысле?

– Она классная баба.

Я усмехнулся:

– Я еще не уверен, что позвоню ей…

– Она классная баба, – повторил он.

2.7. Вчера было выступление Гробмана на крыше.

Гробман читал стихи часа полтора.

Были: Бараш с супругой, незнакомый седовласый джентльмен в костюме, при очках и с молодой женой, Марина Генкина с дочкой, Юхвиц с супругой, Гриша Козовский с супругой, ну и мы еще привезли Сашу и Алису Найманов. Итого 27 человек. После чтения пели дифирамбы. Тут Гробмана чтили. Или побаивались. Молодая жена седовласого джентльмена выступала очень складно, как на академическом семинаре, назвала Гробмана «великим эпическим поэтом», сказала, что он «еврейский Маяковский» (тут я загоготал).

– Кто эта отличница? – спрашиваю Гольдштейна.

– Это жена Сегала, – шепотом, едва шевеля губами, произнес он.

– А-а, так рядом с ней Сегал?

– Да.

После бойкой жены выступил сам профессор Сегал, заложив руки за голову и развалясь, сказал, что Гробман, конечно, эпик, но, в порядке совета начинающим литераторам, шутка, он бы ему посоветовал писать большие вещи, эпика требует больших форм. Все наперебой заголосили, что все эти стихи сливаются в одно большое. Гробман возразил, что он в принципе против большие формы, большая форма – это писательская наглость, это издевательство над читателем, посягательство на его время, на его жизнь. «Я сам не читаю больших форм, они меня раздражают, какого черта у меня хотят отнять мое время? Сегодня только у инфантильных маргиналов, которые сидят где-то на обочине жизни, есть время читать большие объемы. Нет, я принципиально против больших форм».

Жена Юхвица хотела похвалить, но от застенчивости зарапортовалась и сказала, что за «жопой» у Гробмана иногда не видно очень важного…

Пришлось опять рассмеяться, вообще я всячески шутковал, хотя Бараш меня и одергивал, и заработал начальственное Гробманово пророчество:

– И поэтому Гробман останется, а Вайман не останется.

То бишь в культуре.

Еще жена Юхвица назвала его «комиссаром нашей литературы». Были попытки подобрать гробмановским поэзам хорошую родословную: говорили об обэриутах, о Зощенко (Гольдштейн), даже Хлебникова всуе упомянули (Сегал), ну и Маяковского, но Гробман этот неловкий подхалимаж на корню пресек:

– Говорить о «влияниях» в литературе – это все равно, что говорить о генетике в биологии, конечно, есть генетика, без нее человек не рождается, но его культурное лицо этим не определяется, это его лицо, собственное…

На обратном пути мы подкинули Найманов на работу.

– Какое-то у вас низкопоклонство перед Гробманом, – сказала Алиса. – Почему его так боятся?

– А вдруг, – говорю, – в журнале не напечатает? А потом он человек со связями, может помочь, а может и…

– А эта, молодая, так складно лепила…

– Жена Сегала?

– А кто это, Сегал?

– Это профессор, филолог, из Иерусалимского университета, его большая статья о Кузмине, кстати, довольно толковая, была в том же номере «Зеркала», что и мой текст, что-то там о семантике и семиотике…

Бараш отвел в сторону и сообщил, что прочитал по интернету первую тетрадь моего романа. В общем и целом понравилось. Критикнул философские письма («больше двух строк прочитать не мог»), а также сексуальные сцены, даны, мол, без достаточных подробностей («все-таки ты не до конца откровенен…»). Заодно похвастался, что Сапгир, подражая Кузьминскому, выпустил антологию диссидентской поэзии и у него, у Бараша, там «уголок» в главке «Эпсилон-салон»». В итоге пообещал «поговорить» насчет интервью по радио.

20.7. Когда ехал делать передачу на радио, сообщили, что в Иерусалиме, на Яффо, взорвалась адская машина, начиненная бензином, газовыми баллонами и гвоздями. Чего-то у шахида не сладилось: бензин загорелся, а газ не взорвался. Так что только сам придурок и сгорел.

Губерман постарел. Поредевшие, всклокоченные седые волосы. Но зато лицо красное. Он же рыжий в натуре. И матерщинник. Шнобель – типа супержид. Такой лихой парниша. Атаковал моего лирического героя по всем фронтам, премерзкий, мол, тип, Смердяков, намекал при этом, что его трудно отличить от автора. Ну так и что, говорю, претензий к герою, да и к автору, можете предъявлять сколько угодно, было б интересно читать. Достоевский, между прочим, тоже был тип малосимпатичный, уж не говоря о де Саде, Селине и прочих «злых гениях», это же не делает их плохими писателями. Да и «злодейство» мое, увы, сильно преувеличено.

Еще Губерман меня кусал за то, что я – мой лирический герой? – тявкаю на слабых, а перед сильными хвостом виляю, например, очень уважительно написал о Кузнецове, а Ларису даже назвал стареющей императрицей.

Ну, что делать, говорю, если я к Кузнецову отношусь уважительно, а что касается Ларисы, то говорят, что она как раз за это на меня страшно обиделась.

21.7. Передача Ефима Гаммера называется «Калейдоскоп». Оказался нервно-суетливым, распатланным мужичком с выцветшими глазами, говорил быстро, путаясь в словах, поискал общих знакомых, «мы с вами когда-то встречались», заметил, что он тоже писатель. В студии записывали бабу-астролога, какую-то хуйню про львов, пришлось подождать. Гаммер начал так: я о вас и о вашей книге ничего не знаю, так что рассказывайте все сами. Это был не худший вариант, я рассказал, какие были публикации, какие отклики, Гаммер иногда вклинивался с нелепыми вопросами («Чем на жизнь зарабатываете? На хлеб с маслом хватает?»), потом попросил почитать стихи.

У выхода меня ждал Володя. Немного погуляли, потом присели в кафе «Интернет» на небольшой площади у «Русского подворья», я там машину оставил, заказали пива, салат, какие-то бутербродики с сыром. Светлый вечер Ерушалаима продувал щадящий ветерок. За деревьями виднелся «другой берег», Вифания.

Посмеялись над моим дуэтом с Гаммером, «да тут никто в литературе не петрит ни хуя», сказал Володя. «А что Генделев делает?» – спросил я. «Я его видел недавно. Плохо выглядит. Да, плохо выглядит. Не знаю, кажется, он сейчас ничего не пишет. Со всеми перессорился». – «Бараш сказал, что в «Новом мире» Зину Палванову напечатали». – «Вот видишь, Наум, так что печататься в «Новом мире» – это почет сомнительный». Он еще вспомнил про Лену Аксельрод, как ее тут превозносят, а он все не может забыть, как на одном вечере она читала стихи и там была совершенно гениальная строчка: «прошлогодние листья ногами гребя», он, как услышал, расхохотался, ну и она, конечно, обиделась. Однако прошел и приступ злословия, тем более что вечерний воздух сгустился в убаюкивающий туман, башня над Вифанией исчезла, пиво (мы пошли по второй кружке) в отсвете зажегшихся огней стало совсем янтарным, место – оживленным, зашумела молодежь, запорхали на ветру цветные короткие юбки возле новеньких красных машин… Разговор пошел о личной жизни.

31.7. Вчера принимали на крыше Леню Гиршовича. Кроме постоянного состава были еще Аркан Карив и Виктоша Бишофс. Аркан мои заигрывания гордо отверг. Вообще он малый вздорный, нервический, любит быть «весь вечер на манеже», приставал к Лене по всякому поводу, чаще – не по делу, в конце даже наехал на него по-репортерски: «Вам повезло, что вы не выступали перед обычным израильским зрителем, он бы непременно спросил вас, как же вы, еврей, а живете у немцев, которые шесть миллионов убили. Что бы вы им ответили?» Леня ничего не ответил. Петербургское издательство «Лимбах» выпустило две его книги в роскошном оформлении. Прочитал сначала вступление к своим «Бременским музыкантам» об уличных музыкантах в Германии: кто играет, что играет, кому больше подают.

– А почему она подаст скорее флейтисту, чем тромбонисту? – влез Аркан.

Гиршович принялся объяснять сексуальную символику флейты. Прочитал еще коротенькое эссе «Крест и выкрест», мне понравилась мысль, что Христос вздумал узурпировать у своего народа титул «сына Божьего». Поведал о злоключениях этого текста в российских журналах. Вообще он любит рассказывать всякие байки и прибаутки.

Бараш пришел с сыном, приятным юношей, не из веселых. После выступления они уединились в углу крыши, и я обратил внимание, что Бараш обнял сына. Это было трогательно. Можно позавидовать. Я на такое и один на один не решаюсь.

После эссе Гиршович спел.

– Знаете что, я вас и так уже изрядно утомил чтением, я знаю, как это тяжело – слушать прозу, поэтому я решил вам спеть. Я вам спою песню, которая мне однажды приснилась, когда я был еще юношей, а кстати, примерно в это время я познакомился с Юхвицем, вот никто не знает, что мы так давно знакомы, а знаете, как я с ним познакомился? Я ехал в электричке и читал «Историю постимпрессионизма», напротив меня сидел такой молодой человек, ужасно похожий на Гогена, я ему это и сказал.

Юхвиц усмехнулся в бороду: «Да, так оно и было».

– Так вот, – продолжал Леня, – насчет песни. Приснился мне такой странный сон, что я поехал к своему кузену в военный лагерь, где он тогда был на сборах, а в этом лагере такой странный обычай существует: дезертиров казнят, но перед казнью ему должны спеть песню, по заказу, специально приезжает певица из города и поет, вот, и как раз когда я приехал, поймали какого-то дезертира и должны его казнить, и мы пошли смотреть на казнь, и должна приехать певица из города, а ее все нет, командир ходит, нервничает, заусенец покусывает, нет певицы, и тогда он решает все-таки начать экзекуцию, а песню, говорит, я сам тебе спою. И вот он поет эту песню, я когда проснулся, тут же ее записал. Я вам сейчас ее спою.

Он зашел за спинку стула, посмущался и вдруг запел. Что-то про «матушку родную», чтоб не ждала, сын «меткой пулей» фашиста бьет, ну и так далее. Мелодия сложная, типа русских народных. Народ был в полном восхищении и активно хлопал.

Попросили его еще почитать, он очень удивился, что народ еще бодр, и не стал ломаться. Прочитал отрывок о музыке из романа «Прайс», сказал, что это его лучший роман, «все до него – подготовка, а после – комментарий». Рассказал байку, как этот отрывок Максимов хотел напечатать в «Континенте», «ему казалось, что я там лягаю Шостаковича, а ему очень хотелось отлягать Шостаковича, но он, человек осторожный, дал сначала почитать Ростроповичу и Ирине, ну и они зарубили, сказали, что нечего в открытую могилу плевать». Затем порассуждал о музыке и поэзии, что, мол, либо – либо, что поэзия о музыке – это масло масляное, а когда разные другие искусства эксплуатируют музыку, так это вообще ужасно.

– Вы знаете, вот принято считать, что Цветаева, которая вообще поднялась до высот второго класса музыкальной средней школы, «Элизу» уже наверное играла, или Пастернак, который пальцами-то шевелить ленился и все больше сочинял и теорией музыки увлекался, то есть уже тогда в нем сидел писатель, и Мандельштам, который, конечно, любил музыку, как ее любит средний немецкий зубной врач, вот, так принято считать, что все они очень глубоко и тонко понимали, «слышали» музыку, что нашло отражение в их стихах и прочее. Я уже говорил, что музыка и поэзия – разные вещи и не надо их смешивать. Получается нелепо. Многие литераторы отмечают, что у музыкантов какие-то странные литературные вкусы, Цветаева на Стравинского обижалась, что он музыку писал не на ее стихи, а на стихи Бальмонта. Сколько гениальных музыкальных произведений написано на пошлейшие литературные темы. Могу сказать про себя, что я стихов не читаю. Мне поэзия не нужна.

Тут наконец Гольдштейн вклинился (он вообще был несколько рассеян, опоздал, наверное, что-то с подругой разладилось):

– А вот что вы считаете «пошлым» в музыке? Какое имя – как бы нельзя произносить?

Гробман, до этого момента полудремавший, при слове «пошлость» воспрял и в который раз изложил свою теорию о том, что каждое произведение, получив статус классического, то есть вписавшись в Культуру, становится препятствием для ее дальнейшего развития, становится пошлым.

– Да, знаете, – вежливо продолжил Гиршович, – представления о пошлости меняются. В свое время, когда я учился, верхом пошлости был Чайковский. А вот я недавно слышал одну передачу… и вдруг понял, что Чайковский – это композитор конца века, как бы предтеча «мира искусства», автор гениального «Щелкунчика». Кстати, такой же случай произошел у меня, но уже с известным литературным произведением, романом «Доктор Живаго». Я когда в первый раз прочитал его, в поисках антисоветчины в основном, то был весьма разочарован, и антисоветчины там было явно недостаточно, и вообще как-то пошло все звучало, сентиментально… А вот недавно перечитал – это один из самых гениальных русских романов двадцатого века. Вот если формировать «пятерки» или там «тройки», то он пожалуй что войдет в тройку лучших.

– А кто еще? – спросил Гольдштейн.

– «Дар», «Чевенгур» и «Доктор Живаго». Список именно в таком сочетании. Он, знаете, обезоруживает. Скажешь «Чевенгур», поклонники «Доктора Живаго» кривятся, скажешь «Доктор», поклонники «Чевенгура» в другую сторону кривятся, а вот в таком сочетании – беспроигрышно.

– А кого еще вы бы выделили? – (Гольдштейн).

– Ну, я очень люблю Битова.

– А из действующих?

– Трудно, знаете, о живых…

Пошли рассуждения о зависти, осторожности, но все-таки его раскололи:

– А как вы к Соколову относитесь?

– Я как-то в 76-м был в одной компании, и там был один молодой человек с очень некрасивой девушкой, он все козырял своим советским паспортом, как-то дико ржал по-лошадиному, какие-то странные анекдоты рассказывал, и меня жена увела, пошли, говорит, он стукач, он наших анекдотов не знает, вот… Это был Саша Соколов. А потом, через год, вышла «Школа для дураков».

2.7. Позвонил Гольдштейну. Обсудили крышу. Гиршович, сказал он, среагировал довольно кисло, я виделся с ним на следующий день, ему это показалось несколько натянутым, мол, собираются хорошо знакомые друг с другом люди и вдруг встают на котурны.

– Такое впечатление, что он уже избалован успехом.

– Да, вы знаете, это произошло буквально в последние два года, вот как вышли эти две книжки в Петрограде. И он как-то успокоился. А вообще, конечно, он настоящий писатель, если составить список из десяти-пятнадцати имен…

– Да, в пятнадцать он войдет запросто, может, даже и в десятку.

– Да, может, и в десятку.

– Но так, по краю.

– Да, по краю. Может быть, даже – первым запасным, – сказал Гольдштейн, и мы засмеялись.

6.8. Фильм вчера держал экзамен перед Тарасовым. Сегодня он вдруг позвонил и поблагодарил!

– За что?!

– Ну, за хорошую работу, ты же в конце концов этот фильм сделал.

Я обрадовался. «Представительно», так он сказал. Я и сам во второй раз смотрел фильм с большим интересом. Еще он сказал: «Слушай, там вначале Гробман со своей собакой ебаной, и в конце Гробман, так что получается… Ты ему не давай на шею садиться, это же твой фильм».

– Да нет, там в начале чайки, а потом я иду по аллее.

– По-моему, после чаек – Гробман вдоль моря с собакой, а потом ты. Обрати внимание.

7.8. Сегодня второй экзамен, перед Гробманом.

Подхватил по дороге Сашу с Алисой. За дверью оглушительный лай Тимура.

– Я боюсь, – сказала Алиса.

– Чего?

– Я боюсь больших собак. А он очень большой.

Гробман открывает дверь и держит Тимура.

– Ой!

– Не бойся, не бойся, он же не кусает!

– Да он сбить может!

Ира показывает Алисе, Саше и мне альбомы, принесла большой каталог последней выставки «израильский концептуализм 70-х», смотрю фотографии с инсталляциями Гробмана, серия «Ангел смерти» в Иудейской пустыне. Огромные черные птицы на скалах и колоннады фигур в белых саванах.

– Какого размера птицы? – спрашиваю.

– Большие, – говорит Ира и смеется, – с человеческий рост. Бедуины ужасно их боялись.

Зазвонил телефон.

– Гольдштейн не придет, – докладывает Гробман.

Садимся смотреть фильм. Телевизор перекашивает, звук дребезжит, и полосы набегают – трэкинг, не тянет видик. Поколдовали, еще раз завели – то же самое. Решили пойти к сыну Гробманов, Яше, он живет рядом. Ира позвонила:

– Только через час можно прийти. Мы же его не предупредили…

Делать нечего, ждем. Попытались телевизор смотреть, как раз новости. Скучно.

– У Миши скоро будет выставка в Русском музее.

– Персональная?

– Персональная.

– Ого! – разыгрываю восхищение. – Здорово!

Гробман показывает Саше и Алисе каталог «концептуалистов», который я уже видел.

Идем к Яше смотреть фильм.

Долго не мог заснуть, и в каком-то полусне-полузабытьи мне все сверлили, сверлили мозг назойливые строки Гробмана: «Иду гулять, беру с собой Тимура, навстречу Нили, тихонькая дура, навстречу Нили, тихонькая дура, тихонькая дура…», «Идет араб, несет свое ведерко, он на собаку смотрит очень зорко». «В окне маячит косорожий Йоси, он наркоман, он вечно что-то просит», «Привет, Абдалла, как твои делишки? Абдалла чешет потные подмышки…»

В «Маариве» наконец статья о «Кешете», и про нас не забыли. «В моих глазах, – пишет обозреватель Рафи Вайхарт, – отрывки Нахума Ваймана, названные «Дневник правого», с одной стороны, обладают потенциалом пытливого всматривания в Израиль с помощью дневниковых заметок, но с другой стороны – эти заметки упрямо не выходят за рамки сборника анекдотов, уж не говоря о сомнительных моральных критериях, которые стоят в основе всего этого».

И этот про мораль. Ангельское отродье.

Доложил Гольдштейну о просмотре, да и похвастаться хотелось, что в «Маариве» про меня напечатали. И все, говорю, аморалку мне клеют. «Далась им эта мораль! – удивился Гольдштейн. – Все чаще по этому поводу вспоминаю Энгельса: именно жулики больше всего любят поговорить о морали».

Разговоры о фильме навели его на мечтательно-сладострастные рассуждения о том, что кто-нибудь, когда-нибудь будет и в нашем углу копаться, диссертацию напишет по «Зеркалу» и т.д.

Прочитал в «Окнах» эссе Гольдштейна «1990», о Баку, о погромах армян («плачевно-вакхический кенозис ислама»), о крушении империи, его любимые темы. Тянет на ароматы разложения. Но «мнителен и брезглив». Часто оправдывается, огрызаясь при этом: «Спешу заверить, что не состою на довольствии… но могу побожиться: есть в этих словах своя правда, а если она оскорбительна – не читайте». Элегичная вещица, даже его обычные выверты типа «квамперфектного (и где только такие словечки выкапывает?!) времени» не так раздражали. Есть в этих сочетаниях «багрянородной кафоличности» с «колдыбала» и «пиздец» нечто эстетически остренькое и уже узнаваемое – его почерк, не спутаешь.

12.9. Позвонил Гольдштейну, не выдержал, все-таки хочется «напечататься». Он сказал, что страшный Бар-Села вернулся, но он все-таки попробует к нему обратиться. В конце, этак небрежно, выронил, что разводится.

13.9. У Верника черная меланхолия: операции, биопсии, желчный пузырь, простата, боли, сонливость. «Это мне расплата за эти три года. Такая вот расплата. А вообще, Нюма, хочется поговорить или просто молча посидеть, послушать. Я бы тебе стихи новые почитал. Их немного, но есть».

16.9. Наум: Ситуация такова. Жена, будучи в Москве (она уже вернулась), передала-таки твою рукопись в «Октябрь». При этом пришлось продираться сквозь их местные дрязги, брезгую описывать. Сейчас она находится у Ирины Барметовой. С другой стороны, как ты знаешь, в России произошла небольшая неприятность. Одно из последствий: печатно-издательское дело стройными рядами двинулось на кладбище, толстые журналы – в первой колонне. Так что все как в анекдотах – хорошая новость и плохая. Будь здоров.

A. Tsvetkov, Prague

Вчера звонил Гольдштейну, хотел вытащить его погулять, но у него были другие планы. Спросил, что у меня нового, я сказал, что вот, вышел следующий номер «Уральской нови», соскользнули в обсуждение «положения в России», сошлись на том, что она идет к хаосу, и это печально, хотя бы потому, что начисто обесценивает наше, тут и вообще, творческое бытие, лишает его тыла, делает никому не интересным. А на местную жизнь, даже если еще один миллион приедет, рассчитывать никак не приходится, ну выпустят в свет еще с десяток газет, но ощущение такое, что культурные акты перестали кого-то задевать по-настоящему («Зеркала» тоже в этом году еще не вышло ни одного номера), нет никакой, совершенно никакой реакции, даже газетной борьбы нет, каждый грызет свою пайку, то есть, отбив у конкурентов «круг читателей», работает строго на него, а другие газеты и упоминать ни при каких обстоятельствах не собирается.

22.9. Позвонил утром Гольдштейну, он сказал, что статья готова, но надо как-то передать текст в газету, дело в том, что он отравился намедни, поэтому и от прогулки вынужден отказаться. Я сказал, что могу просто заехать, взять статью и передать в газету. А заодно и книги ему привезу. Договорились, что подскочу к 11-ти. У меня было такое ощущение, что я его «дожал», как баба – вялого мужика.

Дороги были пустыми, ветерок – свежим. Отступало, отступало лето. Я поставил Козина и катил в сторону побережья, потом – вдоль моря, празднично искрящегося на солнце.

Выглядел он неважно, небрит. Как раз готовил себе еду. Мы и так-то друг другу в глаза почти не смотрим, мельком разве что. А тут и вовсе взгляд его показался мне даже затравленным. Кофе он приготовил ужасный, жуткую бурду. Я чувствовал себя неловко и, пока он торопливо жевал какой-то несуразный завтрак, развлекал его разговорами: Феллини-Пазолини, Флобер-Даламбер, посетовал на то, что мало пишем, вот Генделев семь книг издал…

– Но одна – «Избранное», – ухмыльнулся Гольдштейн.

За столом было по-холостяцки неприбрано. Я взял с собой вишневый ликер, предложил выпить. Он долго искал рюмки. Извинялся, что не те, не для ликера.

– Я еще не освоился, Ира (бывшая жена) иногда приходит, не все еще как бы поделено, но в сущности я уже почти неделю веду самостоятельное существование.

Я заметил, что есть и преимущества в этой ситуации…

– Не знаю, – говорит, – не разобрался еще.

Он быстро и жадно ел, заметив мой взгляд, стал оправдываться и на этот счет:

– Вы меня извините, что я на еду набросился, три дня не ел из-за этого отравления.

Разговора Чаадаева с Грибоедовым не вышло. И статью, как выяснилось, он еще не доделал. На мои уговоры принять заказанные им книги в подарок не поддался, расплатился до последнего шекеля, из-за него, из-за последнего, даже поспорили: кто кому должен – щепетилен. Я подумал: вот незаурядный человек, уже сорок лет, и ни кола ни двора. Ишачит на газету за какую-то тысячу долларов, копейки.

29.9. Гольдштейн звонит:

– Наум, я, к сожалению, должен вас огорчить, отрывки из вашей книги к публикации не взяли. Я показал их Бар-Селе, и он сказал, что «мы это печатать не будем». Но это строго между нами. Полагаю, что у него на вас «зуб». Потому что он даже не посмотрел. Хотя я ему представил эти отрывки со всей выгодной информацией вокруг. Он даже не посмотрел.

– Понятно. Ну что ж. По крайней мере исчезла неопределенность. Ну а «зуб» у них, конечно, есть, замечания о Каганской им вряд ли понравились.

– Вы знаете, я на самом деле этого не понимаю, ведь никаких… ну, оскорбительных реплик вы не позволяли…

– Это знаете… я помню, как спросил Лешу Цветкова перед его отъездом, а он уже был известный, признанный поэт, написавший множество стихов, и публично выступал, в Доме литераторов, в Доме журналистов, но – не печатали, так я тогда спросил его: ну неужели ты не можешь из всего «корпуса стихов» найти несколько десятков стихотворений, где ты «не ругаешь»? Так он мне ответил с римской лапидарностью: мало не ругать, надо еще и хвалить.

– Да, да… Это они любят. Когда гладят. Поразительно, поразительно, до чего мелкие душонки. Вы знаете, в этом смысле я все больше уважаю Гробмана…

– Ну, Гробман в этом смысле просто герой, я ему многое готов простить за то, что он напечатал не только текст, где есть издевательская эпиграмма на него, но и саму эту эпиграмму. Гробман действительно из другого теста. А чего там, кстати, с «Зеркалом»?

– Ищут деньги… Вообще такое ощущение в последнее время, что стало негде печататься…

– Кажется, никакой литературной жизни не осталось, помню, раньше столько было вечеров, каждый, издав какую-нибудь фитюльку, тут же трубил о ней на весь мир… последний вечер был – Генделева, почти лебединая песня, и с тех пор… Может, я стал бирюком и не хожу никуда?

– Нет, так и есть, меня ведь обычно приглашают. Но ничего нет, ни вечеров, ни премий. Один запредельный журнал «22» остался, но там же стыдно печататься, попадешь в такой контекст, что потом не выкарабкаешься, да и бесполезно совершенно, никакой реакции ждать не приходится. Была задрипанная премия Эттингера, и ту уже вроде четыре года не присуждали, последнюю дали, кажется, Генделеву и Канделю…

– Да, какой-то вакуум.

– И именно когда есть шанс из-за кризиса в России вновь обрести какое-то значение…

– Да, могли бы учредить свою премию, и деньги-то грошовые, каких-нибудь десять тысяч хватило, и давали бы ее всем пишущим по-русски, в том числе и российским писателям, это могло бы сделать Израиль одним из центров российской культуры, дали же вам в России премию, это был смелый, открытый шаг.

– Да, по-настоящему имперский шаг, с высоты культуры, как англичане: ну и что, что ты пишешь в каком-нибудь Бомбее, если хорошо пишешь по-английски?..

Вспомнил я и свое застарелое раздражение на «шестидесятников», на их эстетическую «совковость», все эти шестидесятники, говорю, так сказать, «либералы» с упором на «порядочность», на «гуманизм русской литературы», на толстых и достоевских, все эти славные борцы за свободу, оседлав теплые местечки, быстро превратились в каменные советские жопы, и конечно, они на дух не переносят всякую подрывную литературу типа лимоновской. И Губерман – того же замеса, в этом интервью он чуть ли не бросил мне политическое обвинение: что, мол, прочитав мой текст, подумают о нас, об Израиле, в Санкт-Петербурге? Что, мол, княгиня Марь Лексевна скажет?

– Только Толстой с Достоевским совсем не из этой компании, Толстого даже отлучили от церкви, это ж постараться надо было, чтоб заслужить такое…

– А Достоевский был скорее предтечей ницшеанства, – подхватил я.

– Да, Шестов об этом писал: «это чертово добро и зло» Ивана Карамазова…

– И был прав. Помните эпилог «Войны и мира» великого гуманиста Л. Н. Толстого, когда Пьер сюсюкает что-то общегуманное на манер наших леваков: «мучают народ, просвещение душат», а Николай Ростов ему отвечает: «Вели мне Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить – ни на секунду не задумаюсь и пойду».

Миша Айзенберг в обзоре «Неприкосновенного запаса» (в том же «Пушкине») пишет о статье Гольдштейна: «поначалу ощущается тропическим лесом, где шагу не ступишь, пока не расплетешь какие-то словесные лианы. Есть и другие недоумения. Кажется, даже б. (это вместо «блин», что ли?) советские критики уже не делят литературу на метрополию и колонии, как это делает Гольдштейн, а наложение психологических обстоятельств первой русской эмиграции на сегодняшнюю картину выглядит неловким анахронизмом. Но больше всего поражает меланхолический перебор мифологем – в поисках подходящей – из числа имеющихся, то есть бывших в употреблении. Неготовность жизни впервые».

Какая уж тут «жизнь впервые», каждый эмигрант живет второй, а то и «двойной» жизнью. А тутошняя – вообще сплошной палимпсест.

От Костырки.

Наум с некоторым опозданием узнал о том, что ты выдвинут на соискание Малого Букера и включен ихним комитетом в почетнейший список среди всяких Вознесенских, Рейнов, Липкиных и т.д. Так что поздравляю с попаданием в сверхпрезентативный лонг-лист. А также сожалею, что кто-то поспешил выдвинуть тебя. Там книги, которые гремят уже не один год. А твой текст всего каких-то два-три месяца как доступен. Надежды на премию очень малы в такой ситуации. Лучше было бы, чтобы текст был обкатан критикой и читателем. Ну, на худой конец считай, что обкатка началась таким способом. Имя твое начало появляться в сверхпрестижном по нынешним временам ряду.

А также поздравляю с тем, что именно твой текст пробил стену, всегда отделяющую «большую» литературу от интернетовской. Инфоарт уже похвастался тобой на заглавной своей странице. В истории литературных премий это на моей памяти первый случай попадания текста из интернета в поле зрения литературного истеблишмента. Еще раз поздравляю! Сергей

P.S. Наум, имею небольшую просьбу – скажи Барашу, что я от него уже давно жду письма, пару раз я писал ему, что получил его стихи, но не смог открыть файлы. Я просил его послать еще в другом типе файла, кроме того, у нас была договоренность о присылке журнала «Зеркало». Но что-то он пропал, передай ему привет от меня и скажи, что жду письма.

18.12. По Шенкин шлялись толпы, передвигаться можно было только гуськом. Нашли местечко в одном из кафе, взяли по соку. Гольдштейн поведал о звонке Россмана из Америки, тот решил свернуть с «неправильно выбранного пути» (философия и востоковедение, сравнительный анализ этических систем) и теперь учится в школе бизнес-администрейшн, трудно идет, но ему только 34, можно пробовать. Я рассказал о письме Иосифа, тоже полном горечи, о том, что увлеченность «культурой» оказалась ловушкой, поделился перипетиями с изданием книжки, на обратном пути спросил его о личных делах, подруга его уходить от мужа не решается, тот недавно нашел хорошую работу, с хорошей зарплатой, купили квартиру, наконец-то «вздохнули», но ей очень трудно, она часто у него, с мужем сложные отношения, тот бесится, но «отпустить» ее не хочет, ситуация нездоровая, и опять разговор соскользнул на деньги («я в последнее время все время ловлю себя на том, что непрестанно думаю о деньгах»), он просил прибавку, но его грубо отшили, предложил Кузнецову сделать литературное приложение, тот сказал: «Это я должен целое приложение делать, чтоб тебе зарплату повысить?», посудачили о Кузнецове, стал, мол, жлобом, администратор вытеснил писателя, а ведь очень талантливую книгу написал в свое время, «Дневники», «Русский роман» уже чушь, да он всегда был жлобом, говорю, девок в углах зажимал и хватал за титьки, я не люблю такие манеры, Гольдштейн вспомнил мемуары какой-то актрисы, которая с упоением рассказывала, как Берия ее насиловал, какой он был «сильный мужчина» и «скрипел на ней портупеей», а меня понесло про мой роман, он оживился: «ну-ну, расскажите, это очень интересно», предложил ему закатить вечеринку у него на квартире, какой-то старый инстинкт заваливаться в квартиры холостых приятелей, Гольдштейн насчет вечеринки не возражал, но когда я живо представил себе такую зустречь, то ужаснулся своей глупости. Опять соскочили на «нашу ситуацию», какая она безжизненная, «Зеркало» уже год как не выходит, и вообще, ощущение ненужности, и все упирается в деньги, вот если бы он больше зарабатывал, то, может быть, она бы ушла к нему, женщинам важно чувствовать социальную уверенность, девушки ему телефон обрывают, предлагают отдаться за рецензию, даже авансом, а ему совершенно не хочется ни о чем писать, кому это нужно? Ну вот Филонов, небось… да, Филонов, нужно обладать маниакальностью Филонова или Хлебникова, да и какая женщина сможет это оценить, во всяком случае не здесь, да, не здесь, может быть, в Москве, да, в Москве пожалуй, в Москве это – институт, там воспитывают на жертвенности ради таланта, если не своего, то… да, только и там ситуация изменилась, неизвестно, можно ли сейчас найти такую, думаю, что можно… Мы говорили дуэтом. Подъехал автобус, последний (наступала суббота), я с трудом втиснулся.

Звонил Мореву в Питер, хотел узнать, не возьмется ли Лимбах за мою книжку. Он сказал, что вряд ли. «Они ориентированы на московский литературный истеблишмент». Я не стал выяснять, что это, блин, за истеблишмент такой, но то, что я – не истеблишмент, понял. Ну и хорошо. На хуй истеблишмент всех времен и народов. Впрочем, с Моревым поговорили тепло. Оказывается, он попал в шорт-лист на Антибукера, но проиграл Давыдову. Сказал, что «трудно» сейчас, он работает в киножурнале, но платить перестали. Жизнь, тем не менее, бурная. А как у нас дела? А у нас нет никаких дел, говорю, нет никакой жизни. Вот поэтому, говорит, хоть и трудно, но уезжать не хочется.

Семинар: Геополитика культуры и наш литературный быт. 25-26 декабря 1998 г. Рамат-Эфаль. Министерство абсорбции, отдел абсорбции тель-авивского муниципалитета, журнал «Зеркало».

Пятница 25 декабря.

14.00. Приезд и распределение участников и гостей.

15.00. Открытие семинара.

Вступительное слово генерального директора министерства абсорбции Шломит Кнан. Приветствие заместителя мэра Тель-Авива Михаэля Роэ.

15.30. – 18.30. Дневное заседание. Председатель – Ирина Врубель-Голубкина.

1) Профессор Димитрий Сегал. Геополитика и геокультура.

2) Доктор Александр Гольдштейн. Журнал как общее дело и общий дом.

3) Александр Бараш. Международная русская литература.

4) Михаил Генделев. Поэзия и геополитика. Отражение геополитических идей в поэзии.

5) Обсуждение докладов.

19.00. Субботний ужин.

21.00. Чтение стихов.

Приехали в дождь. Пустой пионерлагерь, принадлежащий кибуцному движению. У въезда дощечка «Шалом ахшав» и стрелка, куда надо за этим «шаломом» ехать, тоже, как видно, съезд.

Покружился (жена ждала в машине), нашел объявление от руки: «русские писатели в классах 6 и 7». Где эти классы? Прибежал под дождем мужичонка, показал, куда идти. Возвращаюсь к машине. Навстречу Вайскопф и Лена с сыном, плотным, белокурым, совершенно славянским мальчиком. «А вот и русские писатели», – говорю. Поздоровались, Вайскопф сходу атаковал комплиментом, что ему проза моя в «Зеркале» понравилась, Лена кивнула в знак согласия с этим мнением. Очень рад, говорю. Покружив, нашли бетонированный сарай под номером 6-7. Врываюсь с криком: «Где здесь русские писатели засели?» На меня зашикали. Большая классная комната человек на пятьдесят почти заполнена. Никого не видя, стал искать свободные места. Наткнулся на Эли Люксембурга, обнялись, как братья, потом на Тарасова, он был с Аней Горенко. Сели с женой за свободную парту, я осмотрелся, покивал головой: Бараш с Ирой, Гольдштейн, Шамир со златокудрой девицей, Гриша Казовский, Сливняк с новой девушкой, молодец, вон и Генделев. Выступал Михаэль Роэ. Сказал, что он из Ленинграда, что Израиль в нас нуждается, что он, как только что избранный… Сегал, в костюме и при галстуке, был за старшину, покрикивал, как на студентов, «категорически» запрещал курить, в общем, находился при исполнении. Он же и открыл заседание ведущим докладом. Нес ахинею про скифов, про народы равнин и гор, про культуру возвышенную и народную, а также культуру средств массовой информации. Нес долго, занудно, бестолково, но в грозном сознании собственной значимости. Мелькали словечки «экономический примат» («Это новый вид приматов», – шепнул сзади Бараш). И меня потянуло на резонерство, услышав словечко «менталитет», крикнул: «Да говори просто: милиция!» Гробман гневно обернулся. Народ стал проявлять тягу к дискурсу, но Гробман остановил поток интеллектуального недержания, призывая к дисциплине: прения, согласно повестки дня, в конце. Тогда сделался перерыв. В перерыве – встречи, рукопожатия. Люксембург сказал, что мои последние стихи ему очень понравились (такое впечатление, что он меня с кем-то путает), я пробрался к Роэ, представился, сказал, что отрывок из моей книги напечатан на иврите в альманахе «Кешет», где я оказался в одном ряду с израильскими классиками, и что по этому поводу неплохо бы издать мою книгу на иврите, чем он может помочь? Молодой человек лет 35-ти, в очках, с сухим ртом, сказал, что очень рад за меня, что мы очень нужны Израилю и мы должны объединиться в группу давления, но он только что приступил к обязанностям и такие дела он не может решать в индивидуальном порядке, на нем 400 000 жителей, может, со временем, когда будут деньги… «Хорошо, понял», – сказал я и отстал. Чего в самом деле пристал к человеку? Не иначе как возбудился.

После перерыва Гольдштейн в своем докладе попытался встать на глыбу слова «мы». Мелькали фрейдистские оговорки насчет денег, что вот инстанции не проявляют заботу, вот если бы наш родной дом, журнал «Зеркало»… Тут неожиданно поднялась Дана Зингер (она изменила прическу, похудела, надела брюки и приехала без мужа) и сказала, направляясь к двери: «Я сейчас вернусь, все это очень интересно, я просто боюсь, как бы мне моча в голову не ударила». Народ замер. «Изысканно», – прошипел мне в ухо Бараш. И добавил: «Эстетка». Тут его и призвали на кафедру. Пожевал родную тему об объединяющем нас всех Средиземноморье, поругал российские журналы, их низкий уровень, и каким идиотам они там премии дают, вот возьмем поэзию, кто у них в кумирах ходит? Амелин. Вот я вам прочту из последней публикации. Прочитанные стихи были действительно не ахти. Херовенькие стишки. Бараш перешел на интернет, рассказал об этом «новом поле литературы», но меня не упомянул. А вообще выступления были мало продуманные. И непонятно, причем здесь с понтом «геополитика». Уставший от докладов народ выходил покурить, поболтать, выпить кофе.

В перерыве Вайскопф опять похвалил публикацию, и Лена тоже, на этот раз более развернуто, мол, самая живая вещь из тех, что были в «Зеркале». Я сказал, что ее мнение мне особенно лестно. Народ дарил книжки, записывал телефоны, рассказывал анекдоты, в общем, тусовался. Гриша Казовский (курили под навесом, шел сильный дождь): «Не приходишь ко мне ночью, не приходишь днем. Ты не думай, что мы дрочим, мы других ебем». Бараш: «А слышали анекдот: есть два типа некрофилов, активный и пассивный». На столе заметил книгу, где на яркой глянцевой обложке голая баба обнималась с красным раком. Книга называлась «Стань раком». Рита Бальмина. Открыл наугад: «Брызни метастазами». Рита стареет, лицо одутловатое, с несколько идиотическим выражением.

Генделев тоже докладом не порадовал, но хоть не казенно. Наскакивал на Гольдштейна с Барашем: «Чего вы плачете: среды нет, критики нет! Пишите! Тут замечательная ситуация!» Мол, чужая речь за окном и свобода, блин. А «в России все-таки литература христианская». А стало быть, и евреям приходится, воленс-ноленс, того-с… вот и Пастернак с Мандельштамом. Тут вскочил Гробман: «А что, еврейские поэты в Испании были мусульманами?!» Начался базар как плавный переход к обсуждению. Изя Шамир пустил наконец геополитическую струю: об израильском колониализме, об Израиле как агенте американского империализма на Ближнем Востоке, а потом и насчет денег. И вдруг, неожиданно для меня, перешел на личности: «Господин Вайскопф, профессор Еврейского университета в Москве, должен был бы…» Вайскопф стал выснять, что же он должен. «Ну то, за что тебе деньги платят», – бросил, не глядя на Вайскопфа, Изя. Тут вскочила Лена и буквально завизжала: «ваши мерзкие доносы!», «гэпэушник!», «агент!», «…деньги получаете!..» Ее стали успокаивать. Изя продолжал бубнить свое, как отрабатывал. «Ну, это же агент влияния, – успокаивал Люксембург возмущенную публику, – к нам пришел агент влияния».

После ужина читали стихи. Я не взял свои книжки, а наизусть не помню, пришлось проигнорировать, сославшись на то, что я теперь прозаик. Анечка прочитала неплохое стихотворение, Тарасов – кусок прозы, из «Фрагментов». Генделеву пришлось читать после нескольких слабачков, так что стихи прозвучали живительно. Еще я на слух отметил Зива, эпигонство, конечно, мандельштампы, но все-таки не пустой для сердца звук. Была еще пара бодрых графоманов, совершенно забубенных, несколько середнячков, вроде Межурицкого. Бараш и Юлия Винер прозвучали занудно. Мух сплясал, призывая разбить головы еврейских младенцев о камни: «Если бы я был немецким солдатом…» А одна девица в длинных рыжих кудрях читала об «улыбке цветка», которую она, по собственному признанию, позаимствовала у японцев. Тарасов был в ужасном состоянии, на грани срыва. Только приняв стакан вина, успокаивался и обретал дар речи. Ночевать и бухать мы не остались, поехали домой.

26.12

8.00 – 9.30. Завтрак.

10.00 – 13.30. Утреннее заседание. Председатель – профессор Димитрий Сегал.

1) Доктор Дмитрий Сливняк. Еврейство в эпоху сдвига религиозно-культурных парадигм.

2) Ирина Врубель-Голубкина. Русская литература в контексте израильского общества.

3) Григорий Казовский. Русское, еврейское, израильское: диалектика принадлежности в искусстве и литературе.

4) Михаил Гробман. Перемещение этноса и взаимовлияние культур.

5) Яков Шаус. Русскоязычная пресса как зеркало культуры алии.

6) Обсуждение докладов.

14.00 – 15.00. Обед.

15.30 – 17.30. Вечернее заседание – круглый стол. «В поисках интеграции: русские литературные журналы в Израиле».

Ведущий – Александр Гольдштейн.

19.00. Отъезд.

Гробман открыл заседание лирическим отступлением:

– Посмотрите на Иру. Посмотрите на ее платье. Вот это платье он сшил специально для Иры. Так что это вот знаменитое платье Лимонова.

Сливняк влез в «стык еврейства и христианства». Мол, чувство вины перед Богом (которое так возмущало Бердяева) нужно тому, кто его испытывает. «Лучше быть виноватым, чем беспомощным». Легче исправить себя, чем мир. И это дает все-таки ощущение, веру, что мир устроен справедливо.

Ира посетовала, что нет иерархии, «надо создавать иерархию», часто мелькали слова «журнал», «деньги», «платить авторам».

– А что, «Зеркало» платит? – выкрикнула Анечка.

– Пусть встанет тот, кому не заплатили! – окрик Иры. (Никто не встал.)

Катила бочки на Генделева (он вышел покурить), мол, она участвовала вместе с ним в телепередаче «Театральное кафе», и он вел себя совершенно позорно, ругал израильскую литературу, иврита не знает, ничего не читал…

Потом Гриша рассуждал о том, кто мы: русские, русскоязычные, израильские? Начались споры.

Гробман:

– Нечего тут спорить, мы – еврейские писатели, а русский язык – один из еврейских языков, как арамейский. Кто сейчас помнит, что были какие-то арамеи? А язык жив, потому что евреи на нем писали. Пройдет время, Россия исчезнет, и русский будут узнавать как один из еврейских языков.

На тусовке было несколько семейных тандемов: Бараши, Вайскопфы, Гробманы, Воронели. Действовали слаженно. Воронелиха голосила, едва задевали дражайшего или их святое писание – «22». Рассказывая о «22», профессор физики завел об «эстетических принципах», Шаус с места выкрикнул: «А в чем ваши эстетические принципы, можете сформулировать?» – «А вы свои – можете сформулировать?! – взвизгнула Нелли. – Ну сформулируйте!» А Воронель имел в виду, что всякое, типа бренеровщины, им не подходит. Ира ехидно попросила его назвать наиболее выдающиеся произведения, которые за последние несколько лет появились на страницах их журнала, Воронель назвал «замечательный» роман своей жены, «хоть жену и неудобно хвалить», и Шехтера, «совершенно редкая вещь Якова Шехтера, мы гордимся, что напечатали…»

30.12. Хотел спросить Гробмана, знает ли он Блинова, но трубку подняла Ира.

– Ира, поздравляю тебя с Новым годом…

– Ты лучше скажи, как тебе семинар?

– Вообще-то доклады были… слабенькие, к геополитике имели мало отношения.

– Да при чем тут геополитика?! И ты совершенно не прав, что доклады были слабые, Бараш прочитал замечательный доклад, у Шауса было замечательное выступление!

– У Шауса? По-моему, он говорил очень банальные вещи.

– Нет, не банальные и очень важные! А вот у Генделева был ужасный доклад, и вообще он вел себя отвратительно. Что это? Вышел из зала при слове «демократия», и Гробман правильно ему врезал. И вообще, он Яше Казакову вылизал жопу так, что тот теперь ему оплачивает все издания, и пусть не рассказывает, что он их продает! А Вайскопф просто хамил. Ну что это? Сказал Любинскому, что у него стихи – переводы с румынского.

– А что у них с Изей произошло? Я не понял?

– И с Изей. Изя один из немногих, кто что-то здесь может. Что это за разговоры об агентах? Ну да, Изя написал о нем в «Правде», что он израильский шпион. Ну и что? И гордился бы этим, да и начальников теперь нету, написал и написал…

Еще сказала, что «о журналах было очень интересно»…

31.12. Утром жена: «Мне опять снились эти ужасы: я уезжаю, собираю гжель, а она ломается… Тогда были шкафы, которые не закрывались, все вываливалось, а теперь – гжель…»

Ксения Ицкович

 

 КРЕМ С ЗАПАХОМ ПАССИФЛОРЫ

 12 мая. День памяти жертв Катастрофы (Холокоста). Очень это все всегда тяжело… Минуту стоишь под звуки сирены и думаешь: вот были родственники, которых я никогда не знала, не знаю даже, как их звали. Но они ведь были, их было много. Они жили себе спокойной жизнью в каком-то местечке…

И я живу – в самой что ни на есть еврейской стране, служу в Армии обороны Израиля.

День памяти погибших солдат Израиля. Церемонии, церемонии, церемонии. Сирена вечером минуту, днем две минуты. Много людей плачет, очень много людей плачет. В нашем танковом мемориальном комплексе в Латруне – страшная жара, но девушки-солдатки возлагают венки в честь и память, с ними члены семей погибших, инвалиды…

Ночью добавили три имени на мемориальной стене, теперь не 4912, а 4915 погибших солдат из бронетанковых войск. Я вела утром экскурсию, подошли к стене, я рассказываю про нее и тут посмотрела на последнюю плиту – и вижу три новых имени. И как-то очень-очень нехорошо стало.

День независимости. Церемоний почти нет, куча народу, радуются. Была внутри танка «Меркава». Охренительный танк, такой красивый. По-моему, это не ОН, а ОНА, такая красивая большая девочка.

Было много солдат, за ними удобно прятаться, тебя не видно. Отлынивала от экскурсий, особенно если поблизости командир танка какой-нибудь пройдет. Кайф: берешь его и говоришь: «Милый, объясни людям про танк, а я отдохну…»

 

2 июня. Было нашествие змей на нашу базу, разумеется, когда я в должности офицера! Первая змеюка была обнаружена, когда мы играли в «дурака» с солдатами в комнате командира. Она шипела, как пылесос. Я сразу залезла на стол и стала звонить майору, который в свободное время работает в зоопарке. Он пришел, посмотрел, взял палку и стал змеюку бить, так как она оказалась ядовитой (она не покусала нас только потому, что была настолько жирна, что застряла в дверях). Когда он ее убил, мы пошли на нее смотреть поближе, и тут она опять стала шипеть и пытаться кого-нибудь куснуть. Здесь я уже не выдержала и стала вопить: «Она, fucking, живая, она живая!» – и бегать туда-сюда. Перепугалась в общем. Вторая через день нашлась в туалете солдат, которые нас охраняют. В общем, я всех переселяла в другие помещения, и пр., и пр. Вроде в воскресенье с ними будут бороться. А змеи-то ядовитые.

 

9 июня. Была недалеко от Эйлата, в самой пустыне – мы там сидели внутри танков и стреляли при помощи симулятора. Внутри настоящего танка – куча компьютеров и проводов, и ты сидишь там и реально двигаешь пушку, нажимаешь на кнопочки и перед собой видишь как будто цель… Офигительно в общем.

Вручную крутили башню, пробовали отпускать тормоза (это все было в рамках спора «Почему девушек нет в танках?». Меня-то, кстати, убедили: тормоза – это очень непросто, да и башню тоже чтоб крутить, нужно быть богатыркой).

Потом мы чистили танк. Каторга! Еще у нас была куча всяких лекций и бесед. Правда, было очень-очень хорошо, танки – это замечательная штука! «Помните: танк – это не салон, это боевая машина, и он вас может убить» – высказывание Эйтана, командира танка.

Встретила кучу каких-то знакомых, которые просто офигели, увидев меня на настоящей закрытой базе, да еще и не в парадной форме…

Я подумала, что, наверное, в прошлой жизни была каким-нибудь бедуином: мне намного ближе пустыня, чем лес. От пустыни исходит такое ощущение вечности, что становится страшно. Вокруг песок, песок, песок, очень хочется там быть, среди этого песка и невыносимого зноя, когда почти нечем дышать и думаешь только о том, где найти тень. А вокруг – скалы, красно-коричнево-оранжево-желтые; песчаные равнины. Иногда вдруг – кустик травы или посреди пустоты стоит шатер, пасется верблюд, одинокое дерево, и два черноглазых мальчика загорелыми ногами гоняют мяч по раскаленному песку. Смотришь вокруг – и становится абсолютно понятно, что это было всегда: вечный песок, вечные горы, вечное небо, вечный запах вечность назад ушедшего моря, вечная пыль, попадающая в глаза… Я там была всегда, может быть, не была собой, но была там.

А потом наступает ночь, становится холодно, и откуда-то выползают люди, зажигают костры, что-то готовят.

Можно вечно смотреть на звезды, они такие большие, что можно дотянуться рукой, потрогать, улыбнуться, растянуться на песке, заснуть и проснуться от палящего солнца…

 

26 июня. Последние дни… В среду была у врача с температурой 38,7. Отправила она меня в больницу, там мне сказали: «Пей анальгин» – и отправили домой. Вечером в субботу снова пошла к врачу: температура не спадала. Опять меня отправили в больничку… А, ну да, у меня воспаление легких. Круто, правда?

Больше всего на свете хочу спать. Не получается. Сегодня ночью была в армейской больнице. Бедные девочки, которые спали со мной в палате, сказали, что мало того, что я почти не спала, так и им не давала, потому что когда я засыпаю, я не перестаю кашлять и что-то говорю во сне.

 

27 июня. Вокруг какой-то ужас: дипломаты и солдаты, солдаты и дипломаты. У нас  солдата похитили, убили двух, из бронетанковых войск, кстати. Я в кашляющем состоянии, мне от этого весело страшно, сегодня поспала, а то все не получалось…

 

28 июня. Сейчас 2.38 ночи. Тель-Авив, интернет-кафе. Только что сидела у Ханика, чудесная девочка, с которой познакомилась на книжной ярмарке и которую очень полюбила.

Подумала, что надо написать что-то, раз так давно этого не делала. Вообще, если честно, нашла какую-то дурацкую игру в инете и только и занимаюсь тем, что играю в нее.

Думаю мало, видимо, из-за болезни атрофировались мозги. Жаль, где-то, думаю, они бы пригодились…

Лена, жена дедушкиного брата Вити, по поводу ситуации в Израиле сказала : «Ну что же, готовимся к войне».

На самом деле страшно совсем не, и даже если и страшно, то по каким-то другим поводам, я-то точно знаю, что наша армия нас бережет.

Жалко в первую очередь семью мальчика этого – Гилада, младшего сержанта всего лишь. Ему лет 19-20, не больше.

Просто я, как человек с двумя гражданствами и, соответственно, а может, и не, двумя взглядами, иногда думаю как иностранка: их армия их бережет. И боже, как можно в 18 лет проходить боевую подготовку и… и да, не в моем случае, но многих, многих других идти на фронт… (конечно, такое есть почти в любой стране, наверное. Не в любой, но во многих. Но в России, например, об этом не говорят, т. е. ты, как только отписался от военкомата, забываешь об армии и вероятном призыве и живешь дальше. Вспоминаешь только тогда, когда что-то пишут в газетах: о новобранце, которого избили, или о том, что творится в Чечне, или еще что-то типа того… А в Израиле с этим живут постоянно, 24 часа в сутки, потому что если не ты, то твой друг-брат-сосед, папа, в конце концов, в резерве.

Судя по всему, товарищи террористы создали себе под носом у Израиля армию. Речь-то всегда шла о раздельных и воюющих между собой группировках, а сегодня у меня сложилось впечатление, что руководство у этих товарищей одно.

А может, нас (их, вас), как обычно, пугают. Черт его знает.

Я уже говорила, что стала израильтянкой, что даже мне, самой штабной крысе, промыли мозги лозунгами и пропагандой (как незаметно это происходит… тихо и совсем ненавязчиво…). Я, конечно, все еще левая израильтянка, политкорректная, пресекающая любой расизм и пр., но вот когда я вижу кого-то, кто не призвался, меня это очень волнует. Ладно бы там по здоровью, а этот просто не хотел служить.

А Израиля без армии не было бы вовсе, никаким образом, потому что вокруг не самые дружественные страны, потому что так уж исторически сложилось, что евреи то ли избранный народ, то ли еще какой, но не самый любимый – это точно.

Солдаты в этой армии делают очень много для всех этих людей, которые не служат. Не спят, не едят, убивают, умирают – много чего делают только для того, чтобы граница оставалась границей, чтобы никакой снаряд «Хизбаллы» не пролетел дальше, чем… чтобы вообще не пролетал. И я совсем не понимаю таких людей. Каким бы левым ты ни был, каким бы пацифистом, какая бы политика ни была у этого государства… в армии можно быть хоть дворником, и это тоже нужно. Не можешь идти в боевые части – не нужно. Напротив, если человеку не хочется идти в боевые, совсем не надо его туда брать, благо желающих хватает. Ведь в конце концов страна маленькая, какая-то домашняя, без этой щемящей пустоты, что в России, и не так уж страшно здесь служить.

Три года мальчики, два года девочки. Взрослеют быстрее, становятся другими и делают что-то не за деньги, а потому, что так надо, потому что сказали, потому что родина, или страна, которую ты выбрал себе в родину, или потому, что историческая родина, или, в моем случае, просто потому, что ты решил, что тебе этот опыт нужен. Именно в этой стране, с солнцем, морем и невероятными еврейскими национальностями.

Как-то у меня совсем путано получается объяснять мои отсутствующие мысли. А жаль, потому что я как раз много думала – об армии, солдатах, людях, войнах и прочем.

Болезнь моя стала значительно лучше, вообще же я не могу просто валяться дома, от этого тошноватенько. Гуляю в оранжевых шортах и зеленой майке с капюшоном.

Несмотря на то, что стала израильтянкой (была ведь, с 7 лет была!), я все еще осталась русской. Это, наверное, никогда и никуда не денется из моего сознания. Сегодня я так заскучала по пыльной Москве под жарким июльским солнцем, когда душно, невероятно душно, пробки в городе, противные серовато-желтые облака на небе… а потом вдруг раз – и дождь. Просто дождь бьет по крышам домов, по асфальту течет рекой, по лицам прохожих слезами, и пыли как не бывало, и можно сидеть на влажной скамейке и дышать неповторимым воздухом, который описать нельзя; пива выпить, побежать куда-то, помечтать о чем-то, не увидеть ни одной звезды, потому что небо фиолетового цвета, сесть на электричку и поехать, например, к Варьке на дачу. Уехать вместо этого в Лобню и торчать на платформе, среди странных людей, которые, может, вполне опасны, но тебя почему-то обходят стороной…

Я помню, помню, помню и так люблю свою русскость, свою Москву. Она, эта русскость, тоже иностранна, как и я в любом месте. Мне говорят, что мне не надо даже открывать рта,  и так понятно, что я не отсюда. По запаху, вкусу, по моему взгляду туриста – записать, сфотографировать, запомнить, а то вдруг уеду и никогда, никогда не вернусь… Вот такие дела…

Непростимо маячит светлое будущее перед моим сопливым носом. Машет мне рукой и восклицает: «Какое я, черт тебя дери??? Создашь ты меня или нет???» Я уклоняюсь от его взгляда и вопроса, пожимаю плечами: «Простите, мы знакомы разве?»

 

29 июня. Спала целый день и все-все-все проспала. Мне снилось много снов. Успела спросонья поговорить с хозяйкой квартиры по телефону, сказала, что в августе съеду. Сегодня уехал (ура!!!) урод сосед Миша. Какое счастье! Кажется, я никогда не отмою квартиру…

Целыми днями все говорят об армии, о солдатах – погибших и похищенном. Хочется вставить в уши ватные затычки и ничего не слушать. Я знала того мальчика, которого похитили, не очень хорошо, конечно, даже совсем не… Вообще в Израиле все всех знают. Знакомишься с кем-то – первый вопрос: откуда ты? А потом – а ты знаешь того-то и того-то? Смешно. Например, у меня есть подруга, которая очень неплохо танцует, и она искала себе партнера по сальсе. Нашла в интернете друга Томера Гуни. Мир-то маленький, и в Москве это было, а тут совсем…

 

7 июля. Вышла замуж тетка одна с нашей базы. Она не солдатка совсем, гражданская, но вот работает у нас. Пригласила она всяких разных людей. Я была очень красива. Правда, приперся туда Д. с девушкой. Боже, ну вот до какой степени я все-таки глупа… Я так боялась, что она будет лучше меня, главное, непонятно, почему, что она мне так сдалась, эта его барышня. Ну, тем не менее я в стооооо раз лучше. Она страшна и крайне неприятна. И я это говорю не потому, что она его девушка. Честно-честно.

Видимо, из-за появления Д. я напилась. Т а к  я уже года два не пила. Я, кстати, разучилась пить. Все теперь так цивилизованно… возраст, наверное… Напилась просто страшно.

…Я целовалась с Ило (заметим, что мальчик гей, т. е. зачем я с ним целовалась – еще можно понять, но вот он-то зачем?!!), с каким-то невнятным барменом. Теперь вот уже который день пытаюсь вспомнить, как вообще получилось, что я с ним целовалась, и вспомнить-то, увы, не могу.

Болтала (предварительно узнав, есть ли у него девушка, и она, на мое счастье, у него была) с каким-то парнем, который в итоге оказался итальянцем, так что мы говорили по-итальянски про то, как Италия победила Германию в футболе. Позже выяснилось, что этот самый парень подвозит Д. до дома, так что да, действительно самая что ни на есть девочка на букву «б». Хотя, заметим, несмотря на все пьяное состояние и глупости, было очень здорово и хорошо.

С утра девочка Лиат сказала мне все, что она думает о таком моем поведении. Остальные оказались повежливей и отмолчались, а я и Ило страшно смеялись и веселились похмельному состоянию половины базы.

Всю неделю была на базе, было много русскоязычных групп. Они хорошие, но все-таки мне иногда очень странно говорить исключительно о себе больше, чем полчаса. Задают столько вопросов, не только про армию, но именно про меня в армии.

Всю следующую неделю буду в Тель-Авиве: у меня будет курс для солдат-одиночек по поводу дембеля. Какое счастье. Кстати, 9 августа будет 100 дней до приказа, прошу всех запомнить.

Ввели какие-то дурацкие законы в банках, я теперь совсем не знаю, откуда брать деньги на всякие дела, например, как в очередной раз заплатить хозяину.

Узнала, что оформление российского паспорта стоит 400 долларов. Хо-хо.

Чтобы отправить меня на курс, армия должна была выписать меня из одного подразделения и перевести в другое. Вчера поехала на базу у черта на рогах, целая история выписываться. Еду обратно, звонит телефон. Девочка одна, с которой я болтала, говорит, что кому-то там я страааашно понравилась и можно ли ему дать мой номер. Ну, говорю, давай (совсем не поняла, кому именно я понравилась). На самом деле я, может, хоть и ною часто о том, что вот как мне не хватает молодого человека, что вот как я одинока, что вот я с февраля (это же почти полгода) ни с кем не была (не считая теперь свадебных поцелуев), но на самом деле я совсем никого не хочу. У меня нет сил никаких на отношения и пр., а просто так… ну что же, я действительно изменилась, просто так тоже совсем-совсем не хочется.

Судя по всему, я не напишу про то, что хотела, так как тот, кому я тааак понравилась вчера, достает меня по телефону. Достал, точнее, т. к. я иду с ним встречаться.

 

9 июля. Была на этой самой подготовке к гражданке. Очень клево, просто интересно и замечательно. Вчера мне звонила Кря, и вдруг посреди разговора с уткой я поняла, что не была в Москве уже почти 2(!!!) года… Кто-нибудь это чувствует так же, как я?

У меня третий день раскалывается на части голова. Сижу сейчас в интернет-кафе в форме, т. к. после курса пошла с Маором (парень с базы, он тоже на курсе) есть и стричься (я давно не стриглась, у меня опять отросли волосы). Кстати, на этом курсе подавляющее большинство – русские барышни из всяких разных мест. Одна сказала, что из Москвы, ну, я ее спросила: откуда именно? А она говорит – из Зеленограда… Ну да, я московский сноб. Угу.

 

11 июля. Я помню, что обещала рассказать о многом-многом, например, о солдатах-мусульманах и друзах. Так вот, у нас на базе как-то были такие в охране, будущие танкисты. Я спросила одного из них, почему он призвался, он мне говорит: а ты как думаешь, я в боевых войсках… Он призвался потому, что это его страна так же, как и моя, и он хочет ей служить, это его долг. По-моему, это правильно, здорово и просто по-человечески хорошо. Я думаю, таким солдатам раза в два, если и не во все сто тяжелее, чем другим. Во-первых, потому, что многие (может быть, и их родители и друзья) не примут их решения, не поймут (ну да, он, например, идет служить в городе, в котором ЖИЛ его дедушка и который в 48-м году или там в 67-м УШЕЛ из своего дома и переехал в какой-нибудь другой район. А дом, заметим, как правило, очень хороший и большой. То есть ты смотришь на дом своего дедушки, он его своими руками строил, сажал оливы, поливал их. И этому своему дедушке ты говоришь: «Я иду служить в Армию обороны Израиля», а дедушка-то, небось, скажет: «Какого на … Израиля? Какая оборона? Где мой дом? Почему я ушел?») Во-вторых, потому, что многие израильтяне (как солдаты, так и гражданские) не могут удержаться от восклицаний из серии «Не будет арабов – не будет войн-болезней-насилий и пр.», «Смерть арабам!», все арабы такие-то (разумеется, что-то далеко не позитивное). Ну и как, спрашивается, ему служить в такой армии СВОЕЙ страны?

Но этот поступок настолько правильный, смелый, честный (от слова «честь»). У него такой же паспорт, как и у меня, такое же синее удостоверение личности, и он такой же гражданин этой страны, как и я, даже больше, потому что его дедушка в 48-м году получил гражданство и они живут тут, в Израиле, уже третье поколение. Я не говорю о Палестине. У граждан страны есть обязанности и права, и у него такие же права, как у меня (даже если, к сожалению, об этом забывают) и такие же обязанности (даже если, например, призыв в армию для солдат-мусульман, друзов и бедуинов не обязателен именно по тем причинам, которые я перечисляла выше). И эти ребята могут сказать: «Я израильтянин и мусульманин, я арабский израильтянин, я исповедую другую религию, я живу по другим традициям, но это моя страна, я хочу в ней жить, я буду в ней жить, я могу смело служить в армии этой страны, потому что она моя, потому что я хочу, чтоб она существовала, и хочу существовать в ней, не только существовать, но жить как полноправный гражданин, с обязанностями и правами, несмотря на дедушку, на войны, на то, что я буду воевать против людей той же религии, что и у меня. Несмотря на все это я, солдат-мусульманин, солдат-араб, в Армии обороны Израиля».

И так здорово,что есть такие люди, потому что, по-моему, именно с таких людей начинается МИР.

Сегодня была на своем курсе подготовки к дембелю. Потом пошла с солдаткой Машей смотреть трогательную американскую комедию (название забыла). Мне даже понравилось, что бывает крайне редко.

Мне снился сон, что я фотограф то ли в Красном Кресте, то ли в Объединенных нациях. Хороший сон, вопрос – нужны и есть ли там фотографы, а то вот сделаю его вещим…

Скоро пойду встречаться с Адар, которая наконец вернулась с фермы, а вчера был день рождения у друга Томера Чиби (это кличка) в каком-то абсолютно совковом месте (я-то думала, в Израиле таких нет), с какой-то местечковой бабкой, зовут Сарале, разумеется, и, конечно же, она поет. Только не одна: на сцену она вызвала разнообразных именинников, и там еще был мальчишник (какой нормальный мужик будет устраивать себе в таком месте мальчишник?!!). В общем, я балдела, было, конечно, весело, потому что все друзья Чиби (а было человек 40) – геи. И когда они плясали или пели… ох, лица остальных людей оставляли желать лучшего. Смеялась, только очень болела голова, что все подпортило.

С сегодняшнего дня записываю все свои траты в блокнотик (научили на курсе), может, чему поможет? Хотя…

 

12 июля. Я не знаю, что у вас там в новостях, мои дорогие, проживающие в России люди. У нас в новостях то, что «Хизбалла» похитила двух солдат (не сообщают, откуда и кого, скорее всего один солдат, проходящий обязательную службу, другой – резервист), что погибли еще трое солдат в утренней перестрелке с той же «Хизбаллой».

А все идет своим ходом, это иногда меня так удивляет, как ко всему можно привыкнуть. Вот, например, на Сдерот постоянно падают ракеты. Жители бастуют там и еще чего-то такое, говорят: вот правительство Газу отдало, а теперь в нас оттуда стреляют. А мне до Сдерота ехать час-полтора максимум. И ведь тут все так спокойно, мы ничего не знаем. У нас ничего не происходит. Мы ничего не слышим, не видим, не говорим.

Сейчас стали показывать предводителя «Хизбаллы» Насраллу, или как там его. Честно, просто не хочется об этом говорить. Почему, черт возьми, людям всегда проще убить, чем говорить? Израиль на территории Ливана, вовсю стреляют танки, пушки, в нас тоже стреляют нисколько не меньше, к сожалению. И этот Насралла говорит: мы-то просто похитили солдат, чтобы Израиль наших ребят освободил из тюрьмы (они-то, конечно, просто так там сидят). То есть «Хизбалла» – организация, в общем, хорошая, смотрите, как мы всего добьемся, а Израиль во всем виноват, и в мире этом нет чести, смелости и даже человечности.

И это он говорит, понимаете? Человек, который возглавляет террористическую организацию, говорит о человечности. Абсурд!

Я тут думаю про себя: а вдруг война? А потом думаю: а это разве не…? Все, больше об этом пока не говорю, только плачу.

Я тут подумала, что раз уж со мной никто не спорит, то буду спорить сама с собой с помощью мамы. Вот что она мне написала: «По-моему, демократическое государство на то и демократическое, чтобы позволить не всем следовать одной морали и чести. Я вот не знаю, что бы я делала, родись я друзом, и еще меньше – родись палестинцем или палестинкой. Вряд ли бы мирилась с несправедливостью, которую, когда это свое, родное, воспринимаешь особенно остро».

А по-моему, и я, честно, совсем не понимаю в демократии и политике и пр.,  демократическое государство должно предоставлять своим гражданам ОДИНАКОВЫЕ права и обязанности, чтобы все должны были платить налоги, чтобы все должны были идти в армию или не идти, но чтобы не было такого, что вот я могу так, а он так не может, зато он должен сделать так, а я не должна. Потому что получается фигня.

Я хотела написать что-то о патриотизме, но сейчас в новостях сказали, что подбили наш танк, который пытался найти спасшихся, но не нашел. То есть еще четыре солдата погибли. Я очень надеюсь, что это скоро кончится, потому что это совсем неправильно, когда в одном из самых лучших танков мира погибают восемнадцати-девятнадцатилетние мальчики. Я это абсолютно серьезно. Я очень надеюсь, что родители этих мальчиков смогут… я не знаю что. Простите за такой драматизм, но все эти войны, все эти смерти, все эти оставшиеся без детей родители, все эти имена на мемориальных стелах… Это намного больше, чем просто драматизм. И так хочется что-то сделать, повернуть что-то, сказать что-то. Но ничего, ничего я не могу сделать. Только надеяться.

 

13 июля. Друга Томера призвали в резерв… Мне так нехорошо. Что я за солдат, черт подери?! Томер ужасно печален и тревожен. Как я хочу сказать ему, что все-все будет хорошо! Какая на фиг служба в Латруне, когда вокруг война? Дали бы мне автомат и отправили бы туда, честно. Попробую узнать, может, как-то добровольно. Мне просто хреново от всех этих бесконечных новостей. В Хайфе уже падают ракеты.

Сейчас сидела в каком-то баре. Жизнь Тель-Авива течет своим чередом. Как я должна завтра водить эти экскурсии в своем бронетанковом музее?

Хотя, конечно, я говорю тем, кто впадает в истерику, что вот ОНИ сражаются ради нас и нам только и остается, что жить, как раньше.

Полпервого ночи, вставать, как водится, в 6 утра. Я опять не сплю, сижу все в том же интернет-кафе. Новости вокруг меня, мужики смотрят порно, одна девушка, играющая в какой-то автомат-казино… И – имена: такой-то, такой-то, будь благословенна память его, будь благословенна их память. Дай Б-г нам всем мир и спокойствие.

Все (кончился мои замечательный курс), завтра опять переть в Латрун, так не хочется. У нас вроде все то же. Вчера вот Томер был в страшном расстройстве, у него там брат и очень хороший друг. Я ему говорю: «Не бойся, милый, все будет хорошо». А он: «Ну да, наверное». А я подумала, что не может быть не хорошо, ведь если будет не хорошо, Израиля не будет.

Вообще настроение унылое от такой беспомощности. Еще вот на курсе мальчик Ари, он был в НАХАЛе (пехота), говорит: все мои друзья там, не хочу здесь быть. А другие ребята с курса купили себе билеты куда-нибудь подальше (большинство-то демобилизуется на этой неделе).

Сегодня придет хозяин квартиры, надо бежать домой убирать, а то там все в моем стиле. Может, вечером вытащу Томера куда-нибудь.

 

15 июля. Вчера меня спрашивали: что же такое «катюша»? Я говорю – ну, имя женское, уменшительно-ласкательное от «Катя». Катенька-Катюша. Уже начался такой черный юмор: говорят – «А не позвать ли нам Катю?» «Катюша»: «Бууууууууууум!!!»

М-да. Еще решили, что это очень хорошее имя для собаки. Ох, израильтяне…

Вчера была в Латруне. Бедные мои туристы. Они плакали с пятой минуты экскурсии до последней, потому что я была зла и драматична.

Вечером приходил хозяин квартиры, мучал. Потом пошла с Томером на море, пили мартини. А до этого мне снился сон, что на Тель-Авив надвигается огромное цунами и все смывает водой. Было страшно. Встала в три. В новостях все то же. В Тверии упала ракета. Говорила с подругой Адар, она путешествовала по Северу, сегодня вернулась, говорит, воздух густой от ожидания и напряжения, как перед грозой.

Вчера беседовала с Талем, это парень, который служит в бронетанковых войсках (он отвечает за электронику в танке). Он сказал, что их пять раз отпускали с базы, а потом передумывали. Но вроде сегодня он дома. С другом Томера Аси все хорошо, его брата тоже завтра отправляют на Север, второй его брат призывается 30 июля.

Завтра у меня будет группа в 45 человек откуда-то из России или Америки, но русскоговорящие будут плакать, зуб даю. Русские в этом плане самые трудные, всегда прячут свои слезы, а мне как экскурсоводу-садисту просто необходимо видеть чужие страдания и жалость к другим. Вот поэтому, когда у меня русские группы, я их особо долго мучаю.

1 числа переезжаю, кстати, еще не знаю, куда, не правда ли, здорово?

 

16 июля. Чудесный город Тель-Авив… Тут есть улица Хельсинки, Леонардо да-Винчи, Мандельштама. Были еше чудесные улицы с прекрасными названиями, да забыла.

Все туристы удрали с Севера в Латрун. Ужас сколко их было у нас сегодня. От русской группы (они-таки были американцами) несло зверским перегаром. Так всегда: русские из Америки очень много пьют в Израиле. Еще у меня что-то случилось с левым глазом:  он плачет. Весь день. Правый глаз сухой и здоровый, а левый рыдает не переставая. По ком? Всего было четыре экскурсии, одна хуже другой. Глупые дети. Зачем, говорю им, вы приехали-то? Вот цена за ваш Израиль на картинках: кровью, слезами, жизнями. Имена на стене. Черт, ведь когда я вела свою первую экскурсию, их было 4906. А теперь 4921. И это только бронетанковые войска! Но их в большинстве ничего не пронимает, глупые детишки, еще все хотят в армию.

Страшно жарко, слезится глаз. Интернет-кафе с адским (у кого я научилась этому слову? А, ну да, у болельщика ЦСКА из Москвы, который был тут на кубке 1-го канала) кондиционером.

Сегодня поняла, что любая моя поездка в армию превращается в настоящее приключение, т. к. я всегда опаздываю не по своей вине. Вот сегодня была пробка, куча народу, и я не попала в два автобуса. Потом был поезд, опять куча народу, потом я пошла в туалет и пропустила очередной автобус. Затем болтала с милой старушкой и объясняла ей, как доехать. И каждый день что-то новое. Как-то застряла в лифте, что практически нереально, а со мной случилось. А в другой раз единственная на всю улицу слепая бабушка наткнулась именно на меня, разумеется…

А еще сказали, что, может, будут стрелять по Тель-Авиву, а у меня в районе ни одного бомбоубежища, по-моему, нет. А еще ко мне в гости приходил таракан. Его похороны состоялись в 1.30 ночи в моем саду, под шум отказавшегося работать радио, плач соседского ребенка и мяуканье похотливого кота, который ухаживает за черно-белой кошкой. Жду потомства.

 

21 июля. Курсантов из бронетанковых войск отправляют на границу с Египтом – они должны заменить инженерный батальон, отправляющийся на Север. То есть со следующей недели скорее всего базу будем охранять мы сами. Выдадут оружие, бронежилеты и прочее снаряжение. Буду патрулировать музей. Смешно, но это уже хоть что-то.

Обещали отправить на Север, когда – непонятно. Но хотя бы сказали, что ооооооооооооооочень постараются. Это хорошо, надоело чувствовать себя бесполезной.

Брат дедушки Витя страшно ругается, говорит, что у нас контрразведки – нет, стратегии – нет, армии тоже, говорит, скоро не будет. Я спрашиваю: «А почему ты так думаешь?» –

«Потому что перед танками должны проходить бульдозеры, прорывать землю и искать мины (он прав). Потому что как так получается, что наши солдаты идут куда-то – а там засада? Где контрразведка? (тоже ведь прав). Как у нас два вертолета друг в друга врезались?», и пр., и пр., и пр.

Вообще, кажется, попривыкли уже. Эта война идет неделю. В Тель-Авиве-то все время спокойно, я об этом уже писала, но смотришь по газетам – страниц с войной все меньше, люди спокойней. У меня подругу отправили отвечать на телефоны по экстренной линии, так она говорит – и звонить стали меньше.

Зато, что очень здорово, – куча добровольцев: в больницах, с детьми, в армии, на этих самых телефонных линиях. Куча резервистов, которых не призвали, звонят и просят призваться. Это тоже очень правильно.

Моя командирша пыталась объяснить нам разницу между войной и военными действиями. Оказалось, что Израиль еще не в войне, а только в военных действиях. Война – это когда все равно, кого убиваешь: «можно» стрелять по детям, женщинам. А военные действия – это армия против армии (ну, или, в нашем случае, против террористов).

Она очень правильно об этом говорила, потому что Израиль, конечно, прав, и не мы это все начали, но… у нас сколько погибших граждан? 15, если я не ошибаюсь? А в Ливане погибших считают сотнями. И не погибших солдат-террористов, а граждан – детей, женщин, стариков. И вроде вот мы разбрасывали листовки над Бейрутом: уходите, люди, будем стрелять. А я так подумала серьезно и решила, что, будь я там, я бы и не ушла, наверное. Это же дом, куда из него идти? Может, некуда?

Как плохо, когда люди привыкают к смерти…

Нашла в Тель-Авиве улицу Эйнштейна и Высоцкого. Было приятно, только подумала: а тому ли Высоцкому она посвящена? Была с Томером на «Пиратах Карибского моря». Не понравилось, зато когда в два ночи закончился фильм и мы, разочарованные, вышли скорее курить, я увидела инопланетян. Я точно знаю, что это были они: на небе зажглась точка, потом еще и так четыре раза по прямой, а потом другая – прямо перпендикулярно ей – точно так же зажглась. Ну что еще это может быть?

Потом мы ехали обратно, и в нашу сторону летели непонятные огни. Не было машин впереди, так что это тоже были инопланетяне. И я не курила и не пила, и Томер это тоже видел. Он, правда, пытался найти более логичное объяснение, но не нашел.

В понедельник к нам на базу пришел новый солдат – Арэль. Он религиозен, ходит в кипе (без пейсов, правда) и не разрешает барышням до него дотрагиваться (есть такие, которые не прикасаются к девушкам, и девушки к  ним тоже, некоторые до самой-самой свадьбы, некоторые – пока не заведут себе девушку, т. е. дотрагиваются только до своей девушки, это касается даже рукопожатия).

Я с ним очень подружилась и в первый же день знакомства отправилась к нему домой. Там мы поели, поболтали и читали произведения друг друга. Потом поехали ко мне, встретились с его друзьями, тусовались до двух ночи. Он оказался очень умным, трезвым и интересным человеком. Я все думала, какая же у него сила воли – не трогать барышень, вставать рано-рано, чтобы молиться, соблюдать кучу всего. Но больше всего меня, разумеется, волнует тема про барышень, скорее всего оттого, что нельзя, мне очень хочется взять его за руку. Прямо с трудом держу себя в руках.

В среду пошла с Ило смотреть новый фильм Альмадовера. Договорились мы с ним в 8.50, т. к. фильм начинался в 9. А я взяла и заснула. Без пяти девять он звонит мне: «Ты где?» Я так бежала-бежала-бежала, но успела все-таки, на самую последнюю рекламу прибежала. Фильм не очень понравился, хотя Пенелопа играет замечательно и музыка клевая.

Заработала 50 шекелей тем, что преподавала итальянский одной девочке. Вечером пойду с Томером гулять. Завтра день рождения у знакомого.

Мой бомж с помойки пропал совсем, на его месте сидит кто-то другой, с длиннющей бородой, как у Хоттабыча, трясет стаканчиком и ужасно ругается, если ему не сунуть монетку. У меня когда-то была такая копилка, которая жужжала и высовывала страшную лапу за денежкой.

 

22 июля. Сказали в новостях, что палестинские боевики не будут обстреливать Израиль. К чему бы? Вот бы и «Хизбалла» тоже так: все, мы больше не будем. Ага.

Суббота – замечательный день. Я спала, по-моему, 15 часов. Вчера вечером сидели с Томером и его друзьями в пабе, там точно не умеют делать «маргариту»: ее подали в стакане для колы и на наши возражения сказали: «А разве есть разница, какой стакан?»

Мне снилась очень странная свадьба. Завтра снова армия. Вчера ехала в автобусе с зелеными совсем еще девочками, они дней пять в армии, проходят курс молодого бойца.

 

23 июля. Меня сводит с ума этот малчик, который соблюдает неприкасаемость, типа не трогает барышень. Абсолютно сводит с ума. Очень хочу его ТРОГАТЬ. Нет, это совсем не эротическое, просто вот за руку там или по голове погладить.

Сегодня точно сказали, что буду патрулировать базу. Моя очередь через две недели ровно. Пока на неделю, там посмотрят, что будет. Была беседа с командиром, говорил о ситуации в стране. Сказал, что вот армия вторглась на территорию Ливана и что это правильно, потому что не должно быть так много «Хизбаллы». Конечно, сказал он, мы их всех не уничтожим (но можем попытаться, подумала я). Еще он сказал, что, наверное, к сожалению, из-за первоначальных ошибок командования будет много жертв, тоже ругался про контрразведку и вертолеты что друг в друга врезались (интересно, а ему можно вот так критиковать свое начальство?).

Ох, я опять буду ходить с оружием – длинным М-16, хоть бы короткий выдали, так нет.

Синяки мои на ногах, ждите меня, я к вам.

 

29 июля. Я не знаю, почему, но почему-то иногда мне кажется, что вот когда я появляюсь, все должны сказать: «Ура-а! Ксенька пришла!» Особенно когда я появляюсь где-то, где меня давно не видели. Хотя бы даже эта встреча произошла в интернете. В конце концов, там (в Москве, разумеется) осталось много людей, с которыми я дружила. Многие из них пропали со временем, стерлись из памяти, а другие остались там и живут в каких-то образах, может быть, даже уже и не в своих… не знаю.

Но я вот ведь помню, очень хочу поговорить (увидеться-то нет возможности), расспросить.  Кто-то мне говорит: я скучаю, то-се, а я думаю: боже, ведь за 2(!!!) года ты мне ни разу(!) не написал, не позвонил. Я-то, заметим, поначалу звонила всяким людям отсюда, наверное, в первые месяцы, когда было совсем туго. А потом – потом и дорого, да и смысла нет. И что же тогда за смысл в этом «я скучаю»? Просто вежливость или воспоминания? Ведь с людьми, которые не поддерживали со мной связь два года, будет очень тяжело говорить. Не потому, что я обиделась (я-то, как никто другой, знаю, как трудно эту связь поддерживать, и при том не только с друзьями, но и с мамой-папой-сестрой…), а потому, что люди за два года круто меняются. 18-19-20 – и не говорите мне, что никакой разницы нет. Есть, и еще как,  потому что за два года у меня изменились взгляды, какие-то вещи стали любимыми, а какие-то перестали ими быть, появились новые увлечения. И не только у меня. У того, другого, кто скучает и по которому скучаю я.

На самом деле, к сожалению, он такой не один, это почти все люди, которых я люблю (или уже любила, потому что люблю-то я теперь воспоминания, тени этих людей, а не их самих?). Почему так получается, что все мои разговоры с когда-то очень хорошей подругой сводятся к: «Как дела?» – «Хреново». – «А у тебя?» – «Нормально!» Пытаюсь что-то рассказать, а… что-то рассказывает она. Задаю вопросы про все-все – сухие ответы. Еще вопросы – ответы суше. Ни одного вопроса в ответ. Смайлики, молчание. «Пока!» – «Пока!» – «Очень тебя люблю и скучаю». – «И я».

То есть тебе не интересно? Я не знаю… Может, это я все косо понимаю.

А ведь я хочу дружить. Дружить хотя бы перепиской. Но это тоже что-то.

Я не собираюсь в Москву в ближайшее время. Я приеду туда на месяц, максимум два, и уеду, и не считаю, что кому-либо, кроме самой себя (ну и родителей разве), я должна давать объяснения по этому поводу. Я не считаю, что честно мне говорить: «А мы думали, ты вернешься навсегда» (разумеется, с ноткой обиды и этакого разочарования в голосе), когда все эти два года мне не говорили ничего.

Была тишина. Я считаю, что связь можно поддерживать и по интернету, и по телефону. Это никак не мешает никаким отношениям, если они действительно крепкие, и пр., и пр., и пр. Я бы очень хотела, чтобы люди, которые мне были дороги, стали вновь дорогими. И это не только мне надо над этим работать, но я очень постараюсь, правда.

Ух… что-то меня это из себя вывело, и получилось совсем невнятно, да и не совсем то, что хотела сказать. Ну да ладно, мне очень рано вставать, у меня будут стрельбы (это нас готовят к охране базы. Я тут подумала, что вроде у меня совсем недавно были стрельбы… Странно). Ехать на кудыкину гору, ужасно далеко, в Джулис (это так база называется), и еще туда едет самый ужасный на свете автобус – 301-й, это просто такой кошмар на колесах. Он едет, и едет, и едет, и едет, и едет, и едет. И очень душно, и нет нормальных кондиционеров, и куча людей, а он едетедетедетедетедетедетедетедетедетедетедет…

В общем, вставать мне в 5, я не сплю из-за того, что пообщалась (точнее – не) со старым другом… Ладно, все-таки пойду лягу спать. Завтра напишу о 1) боевых солдатах в автобусе, 2) дурдоме, в котором я живу, 3) школе и планах на будущее.

Не пойду я с Ило в кино. Он едет на Север, типа как военный репортер – встречаться с ранеными, разговаривать, спрашивать, писать. Вот честно – завидую белой завистью.

Сегодня я выходная. Ходила в школу, где хотела бы учиться. Все это дороговато получается, но думаю, что если перестану лениться и пойду работать, то вполне можно справиться.

Говорят, больше 20 раненых в боях.

Получила новую визу. Старая сломалась, я носила ее в заднем кармане и, видимо, неудачно на нее села.

Сегодня опять иду с Ило в кино на испанский фильм, забыла, как называется. Мы с ним ходим на испанские фильмы. Попробую затащить его на новый фильм Беллини, интересно, чего он там наснимал.

Как-то совсем не пишется. Ходила в кино на мультик «За лесом» или как там его. Смешной.

Вчера танк попал на мину, погибло два солдата. Другой танк перевернулся: трое раненых. И вертолет врезался в провода.

Наблюдала вчера за тем, как в новостях говорят неправду. Мне сказали обо всем этом на линейке в пять часов. А в новостях сообщали, что вертолет подбили, про танки молчали вовсе. Если бы не было так грустно, было бы смешно.

Одному «легко раненному» солдату (из новостей опять-таки) ампутирвали обе ноги. Это друг моей хорошей подруги… Вот такие дела.

У меня страшный «минус», ломаю голову над счетами, долгами. Прям «Война и мир» какие-то, то есть мир с войной.

Интернет-кафе. Ужасный кондиционер. Новости над головой, в голове и перед глазами.

Самое плохое, когда наши в наших стреляют. Это уже было. Пять раненых.

Есть еще история, в войну Судного дня человек, герой, который спас кучу раненых, пёхал 40 км по болотам, т. к. его танк подбили, дошел-таки до наших и в темноте был убит своими же друзьями.

И еще на грани анекдота про Мики Маркуса, крутого америкинского дядьку, который в 1948-м приехал помогать Армии обороны, много всего сделал и как-то ночью пошел в туалет, а иврита не знал. Ему говорят: «Стой, кто идет?», а он молчит… Ну, патруль не растерялся и выстрелил в неизвестного. Темно же, ни черта не видно… все.

 

30 июля. Пожаловалась на новости, а в новостях про погибшего летчика рассказали.           С его сестрой поговорили. Мысли мои читают, что ли?

Ко мне пристал какой-то дедок в автобусе. Я получила от него один из самых удивительных комплиментов, которые мне доводилось получать. Он сказал: «Наконец-то я встретил девушку, которая человек».  Думаю: ну ничего себе!..

Эфи поехал на Север помогать артиллерии заряжать снаряды. Мы сегодня стреляли. База эта, правда, ужасно далеко, и очень на улице жарко. Когда едешь туда рано утром, не так страшно. А уезжали мы оттуда в полдень, и я думала, что помру, при том, что на стрельбище никто не додумался выдать нам другую (не парадную) форму: валялись в грязи и пыли, а форма у нас синтетическая. Так что счастье еще то. Еще наш офицер совсем не по-умному все распределил, почему-то стреляли сперва те, кто справа, то есть все гильзы летели в стоящего рядом. Хотя я была последней, умудрилась-таки попасть гильзой в Ницан, которая была справа. Но это – я. Стреляли неплохо.

Ило ужасно усталый вернулся с Севера. Пока молчит. Мальчик, соблюдающий неприкосновенность, все еще ее соблюдает.

О войне теперь – всего-то первая страница. Иногда появляется еще что-то в конце. Я же говорила – привыкли. Зато вот сегодня было разговору о 120 раненых в автокатастрофах и об утопленнице – 15-летней девочке, по пьяни среди ночи полезшей в воду.

Я ехала в автобусе, читала все это дело и думала, что если бы я была папой Гилада Шалита или родителем одного из погибших солдат, то мне бы совсем не понравилось то, что я читаю. Конечно, жизнь идет своим чередом, но это ведь было так недавно. И даже сейчас жизнь солдат в опасности, или, может, в этот самый момент, когда я пишу вот это слово (СЛОВО), кто-то умирает.

Это еще не закончилось, несмотря на разговоры о прекращении огня. Рассказали бы о них, что ли. Расспросили бы родителей, друзей. Фотографии, я не знаю там, их детские рисунки, что-то.

 

31 июля. Жалею, что пошла сегодня без фотоаппарата. Увидела два чуда. Первое – майка на толстенном дядьке, на которой было написано: «ALLAH, FUCK NASRALLAH!!!» Очень понравилось. Второе – кот, который вплотную, даже своим носиком, уперся в стекло витрины, за которой тетка мерила какое-то пушистое платье. Наверное, в прошлой жизни был этот кот девушкой-модницей.

Сегодня буду смотреть «Дневной дозор» с Томером и мальчиком с неприкосновенностью – Арэлем. Он говорит, что это ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ фильм. Ну, я не знаю. Мне-то не очень понравилось.

Вообще зря ругалась про новости. Вчера вот смотрела программу 10-го канала, где они прямо с седьмой бригадой сидели – моей любимой.

Помню, что обещала написать об автобусах и дурдоме. Напишу обязательно.

 

1 августа. 4.25 ночи (может, утра?). Я только что пришла домой. Смотрела в итоге не «Дневной дозор», а «Преданного садовника» с Томером и Арэлем. Томер, смешной, заснул. Он не любит такое кино. Арэль отвез меня домой.

Прямо у дома на дорогу выбежала девушка, сильно-сильно пьяная, и скорее всего под еще каким-то наркотическим воздействием. Мы ее спрашиваем: тебе куда? А она ручкой белой машет: туда, говорит. Решили подвезти девочку, жалко. Везем. Вдруг она говорит: «Ты должен сейчас же решить – либо я, либо она!» «Чего???» Она: «Ну, либо ты ее везешь, либо меня». И из машины выскакивает. Поймали ее, посадили на место, пристегнули ремнем. Едем. «Куда тебе?» А она говорит: «Куда ей?» – и пальцем на меня показывает.

В общем, в какой-то момент мы плюнули, не стали ловить ее в сотый раз, оставили и припарковались рядышком. Позвонили сперва в полицию (девушка-то не девушка – девочка, ей от силы лет 16). В полиции ответила какая-то совсем дурная тетка, Арэль ей говорит, мол, так-то так-то, она хотела ехать только со мной… Тетка: «Я не понимаю, о чем ты говоришь». Арэль: «Ну как не понимаете? Ей шестнадцать, она очень пьяная, и не дай Бог ей попадется кто-то не такой хороший, как мы». Тетка: «Ты что, боишься, что она тебя изнасилует???» Арэль: «Да нет, но я не могу ей помочь. Может быть, вы можете?» Тетка: «Она рядом с тобой? Дай ей трубку».

И так еще очень долго, пока мы совсем не отчаялись. Тем временем барышня скрылась из виду. Поехали ее искать. По рассеянности проехали на красный свет, и только чудом в нас не врезалась большааая машина. Стали звонить во всякие центры помощи. Либо не отвечают, либо говорят – спасибо, что позвонили, подождите на линии, вам обязательно ответят (да??? А если вот именно в этот момент я решила покончить жизнь самоубийством? Или кто-то рядом помирает от передоза? Перезвонить позже или подождать на линии?).

Девушку, к сожалению, мы так и не нашли. Дай Бог, чтобы у нее все было хорошо. А с этой полицией да и центрами помощи надо что-то делать, так нельзя.

Сидели с Арэлем, пили чай с вареньем на улице, говорили. Если бы не эта его чертова неприкосновенность, я бы его обняла.

Я сейчас думаю: боже, как можно так пить в 16 лет – до потери пульса? А потом вспоминаю себя. Может, я получше чуть-чуть была, не знаю.

Но до чего же противно, когда видишь маленькую девочку, в дупель пьяную, ничего не соображающую, пытающуюся отдать себя первому встречному. Это какое-то отчаяние, что ли?

Спать сегодня уже не буду, потому что вставать через два часа и я просто не встану, если сейчас лягу. Не проснусь, как это со мной бывает.

Как-то потрясающе грустно, и кажется, кажется, что если бы… если бы… если бы… то я позволила бы себе сказать, что…

Вот, кажется, такой утренний пост. Дай нам Бог всем хорошего дня. Улыбок побольше, солнце щадящего, ветра, людей, с которыми мы хотим быть. Счастья. Хотя бы сегодня. Ведь больше никогда не наступит первое августа 2006 года.

 

3 августа. Фраза дня: президент Ирана предложил свое решение ливано-израильского конфликта – уничтожить Израиль. Сегодня тэт бе ав. Тэт – это число 9. Ав – это еврейский месяц. Как-то так получилось, что именно в этот день энное количество тысячелетий назад были уничтожены первый и второй храмы, евреи выгнаны из Англии и Испании. Я все думаю: как так получилось, что все в один день???

Погибли два солдата из бронетанковых войск. Имен пока не сказали. Очень волнуюсь, все-таки там много знакомых.

Вообще очень волнительно, брат Томера на самой границе в полевой разведке. Второй брат призвался неделю назад. С ним-то все О.К., и он в безопасности, но, тем не менее, курс молодого бойца и все такое.

Завтра я поеду к мальчику Арэлю (это который с неприкосновенностью). Буду у него в субботу. Интересно посмотреть, как это – религиозная суббота. В синагогу вот пойду. Ищу длинную юбку и майку без выреза. Хотя мне будет тяжело – в субботу-то нельзя курить, смотреть телевизор, пользоваться компом, включать-выключать свет, что-либо зажигать. В общем, круто будет.

Смотрю прямую трансляцию. Важные армейские лица говорят. Не верю ни одному слову. Эх…

 

7 августа. Какое-то поганое настроение. Насмотрелась фотографий с погибшими резервистами. Боже, когда же это все кончится? Кажется, перестаю читать газеты. С утра был такой заголовок – ТОВАРИЩИ ПО СМЕРТИ. Ну не тошнотворно ли?

Так, в общем, меня можно поздравить: я однозначно влюблена. Хотя поздравлять не с чем, т. к. после семимесячного(!!!!) воздержания я влюбилась в религиозного мальчика…

Правда, здорово? В субботу было очень мило, ходили в синагогу. Там офигительно поют, хотя толком ничего не поняла.

Гуляли по каким-то странным развалинам и строящимся домам. Болтали, валялись на траве. Потом встретились с Томером, были в пабе, пошли на море. Сидели, слушали волны.

Сплошная платоническая романтика, и он полон намеков. Только молчит и ничего не делает. Хотя как он что-то будет делать? Я его провоцирую все время и намекаю тоже.

Завтра приезжают Витя и Лена. У них дома полный бардак.

Надо убирать и спать. По телику безумные мультики.

Вышла из строя с этой влюбленностью. Очень странно. Томер говорит, что я такой не была с Даниэлевых времен.

Ух… Научилась наконец не смотреть новости 24 часа в сутки. По утрам читаю газету. Игнорирую.

Скоро еду в Рим. Числа этак 24-го. Скорее бы. Проветриться.

Столько всего надо сделать, но лень, лень моя… Решили с Арэлем бросить вместе курить. Типа курим по одной сигарете вечером вдвоем. Это у него мечта так делать с женой. Ну, пусть тренируется.

Больше совсем ничего. Пустота в ногах, глазах и прочих частях моего тела.

Ела с Томером суши. Он смеется. Я улыбаюсь. Так и сидели. Потом вот пришла домой, пишу. И совсем, совсем ничего не хочется. Только смотреть в глаза.

 

13 августа. 5 часов утра. Разговор Саара (парень, который нами командует на этой неделе) и Хена (он по состоянию здоровья не смог закончить те же командирские курсы).

Саар:

– Мне сейчас сообщили: полчаса назад погиб мой очень хороший друг (называет имя).

Хен смотрит на него очень долго:

– С курса?

– Да.

– Он был моим другом.

– Светлая память.

– И твоим…

Оба уходят. Это все очень страшно в утреннем свете, на лице – ни одной эмоции.

Вернулись через 15 минут к новостям. Погибло 24 солдата. Фотографии некоторых из них показывают. Никто не спит, все сидим молча, смотрим на когда-то живые лица. Страна маленькая, все всех знают, поэтому страшно. Узнали четырех из семи… Остальных не показали, еще не опознали или не сообщили семьям.

У Офри тяжело ранен друг. В него попал снаряд, у него больше нет глаза. Она говорит,

слава Богу, что жив. Он пока не очнулся, но я знаю, что все будет хорошо.

Говорила со своим другом, он парашютист. Дома не был 35 дней, был восемь дней в Ливане, на один день вышел и сейчас там опять. И телефон выключен…

Приехала куча солдат. Латрун – это остановка по дороге на военные похороны.

Вечером нарушила все правила (не первый, конечно, раз) – пила пиво на службе. Та-та-та-дам… На этой неделе уже четвертый раз. Первый – с Арэлем, на крыше здания. Черт, я так хотела… чтобы… просто держаться за руки. Хренова неприкосновенность. Потом на следующий день он признался, что выпил достаточно, чтобы о чем-то запрещенном думать, но не столько чтобы что-то сделать… М-да. Пила с Эфи и Яки. И вот сегодня одна. Залезла на ту же крышу, смотрела на звезды и слушала ветер.

Вот так я охраняю базу, саму себя и доверчивых моих сослуживцев. А ночью на самом деле почти никто и не просыпается. Вот такие дела.

Не думайте, что я пропала. Я на неделю уехала охранять базу. Хожу в бронежилете и с винтовкой. Не сплю ночами. То есть как, сплю, конечно, вообще у нас хорошее расписание патрулей, просто все время кого-то надо подменять (подлецы, достали больничные). Но прерванный сон – это такая гадость: пока заснешь – час проходит, а через пять часов надо вставать. Два часа не спишь, бродишь либо ночью, как привидение, либо днем, как умирающий, потому что катастрофически жарко. Снимаешь бронежилет – а на спине мокрющее пятно. Побродила и снова хочешь спать, но… надо мыться, питаться, иногда с ребятами сидеть.

Есть телевизор с кабельным ТВ, фильмы какие-то. Иногда еще надо экскурсии водить, никуда от них не денешься. Посторожила, помылась за пять минут и побежала к группе.

Новости вообще не смотрю после того, как один из погибших солдат был мальчик Андрей, которого я знала.

Не дружила, но именно знала. Он у нас был на курсе, охранял нас, как я сейчас охраняю.

Ну, болтала с ним, говорили обо всем на свете. Потом видела его еще пару раз: «Привет – пока – как дела»…  Увидела бы его еще хотя бы раза два. А тут раз  – и его не стало. Светлая память.

Новостей в моей жизни больше нет.

Сейчас нарушаю все правила патрулирования, т. к.: сижу, курю, компьютер и по телефону болтаю. Все, пойду дальше делать свой мизерный вклад в эту дурацкую войну…

 

16 августа. Еще немного о грустном. Хороший друг Итая (дело было несколько дней назад) поехал в Ливан кого-то менять. Ну как кого-то? Человека, командира танка, чей танк подбили и он был серьезно ранен. Сидим с Итаем, думаем, что ведь в том же танке был мальчик Оз – тоже командир, но достаточно молодой и не офицер, поэтому он был наводчиком. Оз – очень хороший друг Итая, они вместе прошли курс молодого бойца и служили долго на одной базе. А мой – просто приятель, даже знакомый.

Звоним ему, звоним, звоним, звоним, звоним…

…И сидим у телевизора. Новости. Первая минута. Его лицо на большом экране.

…Мы все над ним посмеивались, что он брови выщипывает и постоянно смотрит в зеркало, хотя ему было можно – красавец, каких мало.

Так получается все глупо, некуда деть свои воспоминания. И никто уже не плачет по погибшим друзьям, только по детям.

…Меня отпустили домой ровно на один день, завтра снова еду на неделю – опять охранять и водить опостылевшие экскурсии. Ну ничего.

Незамеченным прошло 9 августа. А 9 августа, между прочим, у меня было 100 ДНЕЙ ДО ПРИКАЗА. Теперь соответственно 94. Считаю.

24 числа еду в Рим на месяц. Мальчик с неприкосновенностью все так же неприкосновенен, чем крайне меня огорчает. Ужас. Пока у нас перемирие, которое, надеюсь, продлится еще долго. Надоело считать погибших.

Сегодня вот даже был бесплатный проезд для людей с Севера, чтобы они могли вернуться домой.

Обожралась (именно обожралась) шоколадом с малиной. Вот неделю не было меня в городе – одичала совсем. Больше, наверное, ничего не происходит в моей жизни, и мыслей почти нет, очень усталая. Купила крем с запахом пассифлоры, пожалуй, это самое важное, что случилось со мной сегодня.

 

Наум Вайман

ГОД 2000, ОДИННАДЦАТАЯ ТЕТРАДЬ

Фрагменты из 3-го тома «Ханаанских хроник»

Постепенно книга меня завершит

Эдмон Жабе

29.1. …Мне не нравятся ваши журналы. Дураки все какие-то, ну уехали, живите и радуйтесь (это я не к вам обращаюсь), а они все как в Литинституте стебутся. Нет! Еврейской! Литературы! На русском языке! Как и литературы китайцев на английском. Есть просто литература без пятой графы. Это похоже на конференцию по краеведению. Мелко. Одним словом – нет, нет и нет. Это не мое. Как-то это мимо писсуара.

Стихи, вы правы, какие-то у Паши дебиловатые, но он очень хороший парень, и в этом есть свой шарм. А что вообще стихи. Ну, стихи. Говна пирога, как на моей родине говорили. Район, где я вырос в Саратове, назывался Похуяровка. Класс!

Я вообще сейчас стихи не люблю, так как не пишу их почти, а люблю я прозу, так как ее и сочиняю.

Написал, Боже правый, целую книгу новелл. Что с ней делать? Вот незадача.

У нас холода были за 20, а сейчас – плюс ноль. Хочу в оперу. Вагнеру готов простить все, начиная с антисемитизма и кончая кощунством. Гений, что тут попишешь. Но хорошо, что до 30-х не дожил. Еще не известно, что бы он устроил. Чудовище. Но прекрасное.

Наум, дорогой, не сетуйте на мое молчание, я отягощен еще не выполненными перед вами обязательствами, как впрочем и вы, наверное… Вот расплюемся, и разговор у нас будет иным. Еще и свидимся где-нибудь у синего глубокого моря, потолкуем.

Что текущая литература в жюрналах – суета и хуета, одни картинки чего стоят. Это не серьезно, да и не интересно.

Вот Э. Герштейн хорошо была проинтервьюирована некой дамой, которая приписала лермонтоведке слово «лакейка». Это шарм! Но про Харджиева было интересно, тем более мне, так как я с этим мистическим человеком дружил. Знаете, что он мне говорил о стихах – «Вы пишите, пишите, только никого не слушайте». Он очень меня поддерживал. Расскажу потом подробнее.

Ну вот, и письмо…

Сурбур да и только.

Ваш НК

2.2. У Гольдштейна перемены в личной жизни: переезжает к подруге. Поздравил его. Хорошо, когда желаемое сбывается. «С вас бутылевич!» – гусарю. «Да-да, конечно…» С Барашем у него охлаждение. Сказал, что зря он, Бараш, второй сборник выпустил, очень уж тонкий, «свидетельство маломощности».

19.2.

Дорогой Наум!

Свершилось. 15 февраля «Ханаанские хроники» хлынули в свет.

Выглядят − просто заглядение. Весит примерно 400 гр. (15х18 см). Переплет под новомодной неблестящей матовой пленкой, привезенной из Японии! В типографии это делали впервые, поэтому боялись, но получ. очень хорошо.

Тираж будет готов на днях, пошлю завтра по почте экз. для вас.

Поздравляю всю обетованную, наконец-то они узнают о себе что-то новенькое.

У нас интересные вещи происходят. Меня вот обозвали на улице 1– черножопым, 2– жидочком, 3 – потребовали, чтобы я в Израиль убирался (это уже в публичной библ.). Но никто мне в обетованной не поверит, что я подвергался три дня гонениям. Жить становится воистину интересно, тем более, это мне сообщили милые, на первый взгляд, полубезумные старухи.

Ваш НК.

5.3. Похвастался Володе. Поздравил меня. Сказал, что делает («между запоями») книгу об Анечке. Ее тексты и его комментарий. Там будут «скандальные вещи».

Гольдштейн тоже поздравил, сказал, что это настоящее событие. Сам он теперь делит свою жизнь на «до книги» и «после». А я поделился ощущением, что эта книга вывела меня из литературного небытия. Он сказал, что так и есть, что мое имя скоро будет на слуху. Ну, не знаю…

10.3. По дороге на вернисаж Пепперштейна и Гринмана встретил Бараша с Ирой, она несла в рюкзачке младенца. Бараш настроен был супердоброжелательно: подарил последний номер «Зеркала», и даже пригласительный лишний у него оказался. Удивлялся «ловкости» Пепперштейна («другие жизнь кладут, чтобы в Музее выставиться…»). Я расфуфырился, надел пальто флорентийское, направо и налево хвастался книжкой. День был солнечный, но прохладный, славный денек. В саду скульптур тусовались, вино на халяву и прочее. Я изображал сияние успеха и фотографировал. Бараш, этак бочком-бочком, стремился попасть в кадр. Встретил Дану с Некодом, показал книжку. Вдруг увидел, что такое черная зависть: она буквально почернела и на миг застыла с книгой в руке, столбнячок. Полистала. Наткнулась на слово «Сингедрин». «Сингедрин, вместо Сангедрин»[1], − обращаясь к Некоду. «Наверное, опечатка…» − это уже мне, ласково-снисходительно, мол, вы же не могли так ошибиться, вы же не идиот, правда? Но мое наглое добродушие не было поколеблено: «А может и я отчебучил! Гидрин шел син!» (типа «китайской задницы») − подмигнул я Некоду. Он передернулся в неразрешенной улыбке, а Дана, выронив презрительное «поздравляю», отвернулась. Потом встретил Сошкина. Похвастался ему еще и статьей в «Независимой», что меня рядом с Галковским упомянули. «Я его как раз прочитал недавно, − презрительно бросил он. − Заставил себя. Чудовищный пошляк. Какие-то скучные антисемитские пассажи. Целую трагедию развел по поводу того, что ему в детстве пиздюлей не жалели, и правильно, кстати, делали». Я дипломатично, без спора, не согласился. Ире Гробман всучил стихи Кононова, сказал, что мне понравились. Оля долго держала свою руку в моей. Теплая такая рука, мягкая, обнимающая. Есть такие женщины: дотронешься до них, и они на тебя проливаются.

А сама выставка все-таки странная. Белые стены расписаны бестиарием в стиле «фэнтази» и текстами а-ля Толкиен, «лабиринт» с озеленением, мол, «защита окружающей среды», мы ж с понтом «зеленые»…

11.3. Наум, привет!

… Не удержусь и задам тебе выволочку за порчу языка. Доконал ты меня «словом» нахуй (sic!). Ты же, блин, русский писатель. Вот тебе за это экспромт в стиле «Радионяни» (ее ведь не зря вели два еврея, сочинял третий, а музыку писал четвертый: кому еще было постоять за чистоту русского языка?)

Эпиграмма

Романа русского надежда

Живет в израильской глуши.

Ему совет от всей души:

Прелюбодействуй, пей, греши,

Но хуй с предлогами, невежда,

Раздельно все-таки пиши!

Матвей

Матвею:

Эпиграммкой ты меня порадовал, ей богу. Но насчет правописания должен заметить, что данное сочетание из трех букв это, скорее, место-имения, чем существительное с предлогом…

12.3. Утром отвез Юваля в «бакум»[2]. Он прошел ворота и куда-то побрел. Окликнул его. Он обернулся. «Голову прикрой», − показал я ему жестами. День был солнечный, а голова обритая. Махнул рукой: мол, да ладно…

14.3. В новом номере «Зеркала» Гольдштейн с Пепперштейном – о «русском концептуализме». У Гольдштейна он вызывает «тоскливое недоумение, проистекающее из того, что словесность этого склада не имеет ни малейшего касательства к моей жизни, … я не нахожу в этом искусстве содержания». Паша реагирует довольно раздраженно и старается ущипнуть Гольдштейна за его садомазохистские томления: «Высказанные вами претензии в самом деле немного наивные, детские. В стремлении питаться страданиями, превращать их в культурный аттракцион, в жажде мучительной подлинности я вижу нечто очень несимпатичное, потворствующее неконтролируемой либидинозности. Мы же знаем, что нет ничего страшнее этой подлинности, требовать ее от литературы не следует, она не нужна». В диалоге о «мыслях перед сном» Пепперштейн признается, что «человек посубтильней, вроде меня, от таких размышлений («о любви, смерти, деньгах») просто не заснет». Он должен «прибегнуть к мыслям, которые помогут ему заснуть». «Обычно это фантазмы, создаваемые для облегчения жизни». Тут Гольдштейн должен был бы сразу послать его в клуб курильщиков опиума, или любой другой наркоты, где и околачиваются всякие субтильные типы, убегающие от жизни в область фантазмов. Но Гольдштейн не забияка.

«Невротический ужас перед потерей непосредственности и теплоты, испытываемый культурой старшего поколения, не свойствен психоделизированной молодежи». «Они (молодежь эта) обладают биохимической гарантией того, что экстаз у них не отнимут, … что «экзистенция» и «тотальное понимание», и «слияние душ» находятся в препаратах…» – откровенничает Пепперштейн. Зачем тогда литература? А и не нужна, заявляет Пепперштейн, ваша стариковская, а вот наша – нужна народу, как порнография: «И вот эта глубинная порнографичность» концептуализма действует очень терапевтично, она соприкасается с психоделической культурой…» Получается литнаркота какая-то, но Пепперштейн, конечно, в этом не признается и начинает заливать о том, что в концептуализме «закодирована» потребность «не только получить доступ к различным типам переживания, экстаза, но также и не быть от них зависимым, чтобы не зависнуть на каком-либо биохимическом варианте, а иметь возможность скольжения, освобождения, драйва». Мол, мы, наркодельцы от искусства, полезны, мы отвлекаем молодежь от наркоты биохимической! «Человеку, который читает Пастернака и вдруг видит, как его юная дочь возвращается ночью со странно блестящими зрачками, уже легче примириться с концептуализмом».

28.3. Заехал к Гробманам. Подарил книжку. Написал: крестным. Мише не понравилось. Мол, у евреев крестных не бывает. Попросил взять в кавычки. Еще попросил поставить число. Серьезно относится.

Еще на радостях подарил ему книгу Брусиловского. Гробман растаял. Сказал: «Ира… сходи там, принеси…» Ира пошла. Как я понял, за журналом. Молчу, Бараш велел не выдавать. То ли Гробман что почуял, то ли на всякий случай спросил: «У тебя журнал есть?» Ну не смог я соврать. Не смог. «Есть», – говорю и улыбаюсь.

– Ира! – громко крикнул Гробман. – Не надо, у него есть.

Ира уже возвращалась с номером. Неловкость.

– У тебя есть? – переспросила.

– Есть, – говорю.

– Кто дал? – строго спросил Гробман.

И опять я не соврал во спасение.

– Бараш.

Гробман кивнул. Мол, разберемся с этим Барашем.

Уже у выхода, Гробман вдруг:

– Давай я тебе какую-нибудь книжку подарю, вот, про лысенковские дела, 47-й год.

– Спасибо, Миш, не стоит, все равно я читать не буду, нет у меня времени.

– Ну, давай чего-нибудь… вот, Пушкина, хочешь? «Евгений Онегин»?

Книжка была без обложки и первых листов.

– Пушкина давай.

– Это, как газета, в метро читать.

Спросил у Гробмана, как ему выставка Паши? Высказался нейтрально:

– Ну, можно сказать, что нет в ней ничего стыдного. А по нонешним временам это немало.

30.3. Вечер на крыше будет в следующий четверг. Бараш предлагает типа капустника, чтобы каждый что-нибудь выдал в чуждом жанре. Гробман чтоб спел, встав на стульчик, а Гольдштейн сплясал. «Будет очень современно».

Бараш осторожно катанул маленькую пробную бочку на Гольдштейна. «Что-то он в последнее время, как отмороженный. А ты с ним общаешься?» Успокоил его, что изредка, по телефону.

В итоге он попросил, чтобы я Кононову написал, может, тот стихи его возьмет издавать.

3.4. Гольдштейн познакомил с Зайчиком. В муравейнике редакции у него закуток за ширмочкой. Большой такой зайчик, с брюшком, довольно доброжелательный, с хитринкой. Предложил дать для газеты «что-нибудь из дневников». «Можно об известных людях. В свойственной вам деликатной манере…»

Потом погуляли с Гольдштейном. Зашли в пустое кафе, там две русские девицы, одна – красивая-разбитная за сорок, другая – деревня под двадцать. Взяли по соку. Преподнес ему книжку. Надписал: «Соучастнику». И «с благодарностью за дружбу». И правда, я в последнее время испытываю к нему какое-то особое расположение. И поздравления его искренни и завистью не отравлены.

Красивая-разбитная за сорок тоже располагала. «Жалко, – говорю, – книжку лишнюю не взял, подарил бы вам, почти уверен, что вам бы понравилось».

– Какую книжку?

– А вот! – Гольдштейн охотно продемонстрировал. – Вот, видите, его книжка.

– Детектив, что ль?

– Ну, не совсем, – замялся Гольдштейн.

– Про любовь, – говорю.

– Где, где книжка? – оживилась «деревня».

– Вообще-то, – говорю, – и в магазине можно купить…

– Ну-у, это надо деньги платить, – сказала «деревня».

Бараш замурыжил вопросами насчет Кононова: какой он человек, да как себя с ним вести. «Учти, – говорю, – он в делах жесткий». – «Так что, надо поддаваться?» Я засмеялся. Бараш обиженно и даже резко одернул меня: «Ну, я тебя серьезно спрашиваю!.. Скажи, а он текст правит?» – «В смысле ошибок? Есть у него корректоры…» – «Нет, ну там, если какая-то фраза ему не нравится…» – «Да ты что?! Название книги – это еще туда-сюда, тут он может свое мнение высказать, но все равно тебе решать». «А как он…» Долго выспрашивал. Потом о готовящемся вечере: ничего не придумал, и народ пассивный. Спросил опасливо, кого я пригласил. Дану он не пригласил, «кажется, она на меня обиделась». Еще сообщил, что Дана с Некодом издали поэтическую антологию, но меня не включили. «Включила своих учеников, ну как же, у нее целый такой поэтический кружок, птахи там всякие, Регев – красная шапочка, я тоже у нее один раз читал свои последние, так там один, Шпарк, или Шперк, да не знаю кто он, за поэта его там держат, так высказался, что, мол, это прозаическое описание путешествий. Да? Вот так, пишешь двадцать лет, где-то там как-то существуешь в литературе, и вдруг приходит какой-нибудь Шпарк-Шперк…ну я ему чего-то сказал, а я, ты не представляешь себе, какой был сноб когда-то, это я сейчас добрый и старый, а в молодости… в общем, я ему что-то сказал, так он ушел…» Рассказал («только между нами, да?»), что Ира Гробман хвалила мою книгу. «Ты же знаешь, они к тебе вообще-то так, не очень, да? а тут прям… говорит, лучшая книга о нашей тут жизни, а для них похвалить – ты знаешь это…».

6.4. Зайчик позвонил:

– Наум, я прочитал вашу книгу…

– Как, уже?!

– Да, вчера до пяти утра читал, не мог оторваться. В общем, Наум, я ваш поклонник. Вообще в России она, по-моему, должна произвести фурор… Принимаю любой ваш материал, без ограничений, кроме, пожалуй, одного: я при слове «трахать» вздрагиваю. Ну что делать, я старый, толстый, больной еврей…

– Ну что вы, Марк…

– Ну и топтать кого-то тоже, конечно… А так, все что угодно, о нашей жизни, что-нибудь мускулистое…

7.4. «Чествовали» на крыше. Были: Гольдштейны, Гробманы, Шамиры, Таня с Аркадием, Боря Юхвец, Шаус, Тарасов. Вместе с нами и хозяйкой дома (плюс годовалая дочь и блаженный муж) – 16 человек. Бараш позвонил и сказал, что у него сломалась машина и подскочило давление. Дико извиняется. «Режиссеры» застряли на съемках, а Мерлин не потащился в даль.

Гробман предложил тост за мою следующую книгу. Хлебнув молодого вина и запоздалой славы, я полез ко всем со своей дружбой: «Я помню, мне Володя как-то сказал: ты что, в литературе друзей ищешь?! (Да, в самом деле, нашел где искать! – послышались реплики) Да.., и я тоже как-то смутился, и подумал, ну, в самом деле. И вот, так получилось, что кроме нашего литературного общения…» «Ты вдруг понял, что литература – это и есть жизнь!» – сказала Ира Гробман. «В общем, я сейчас чувствую, что обрел друзей. Вот за это и хочу выпить!» Я был на грани слезопролития. «С удовольствием присоединяюсь!» – Гольдштейн чокнулся со мной бумажным стаканчиком. Тарасов что-то съязвил. Он был уже под мухой и задирался, но Гольдштейн, в последнее время весьма укрепившийся духом (сказал Риммке: «У нас очень хорошая квартира»), отвечал ему почти вызывающим тоном: «Да, Володя?» «Что-то вы оба бледные», – проказничал Тарасов. Что ему Гольдштейн ответил, я не расслышал, отвлекли. Чо делали? Пили-ели, Риммка колбаски всякие закупила, пирожки, я французского вина натащил, все, надо сказать, вылакали, от вина перешли к водке, кое-где даже вполголоса о литературе что-то там. Гольдштейн с Шаусом о Сорокине спорили, Шамир подключился, Ира Гробман рассказывала об идее устроить вечер авторов «Зеркала», у которых вышли книги. Книгу (внешний вид) все, кстати, хвалили, Шамир заинтересовался, почему я выбрал именно период с 92-ого по 96-ой, Гробман пел частушки: «Шел я как-то камышом, встретил бабу голышом. Здравствуй, баба, добрый день, дай пощупать за пиздень»; «Жил в деревне старый дед, делал сам себе минет. Возле каждого куста сам себя имел в уста». «Опять эрос невозможного», – произнес со вздохом чей-то женский голос. У меня нервы не выдержали: все-таки литературный вечер, − решил почитать, через полстранички почувствовал в воздухе электричество и вовремя прекратил. Все радостно расслабились, Шамир сказал: мы тебя любим не за это, ты лучше спой, и Гробман все подначивал, ну я спел, сбился на Есенина, завыл, никто меня не слушал, кроме Гробмана с Шамиром, они рядом сидели. Мы с Шамиром затянули: «Я был батальонный разведчик…» На строчке: «Я срать бы с ним рядом не сел…» Гробман встрял и обозвал это натурализмом, предложил поправку: «хезать»: «Я хезать бы рядом не сел!», разгорелся филологический спор, сборище становилось катастрофически необязательным. Я заткнулся (тут как раз и на водку перешли). Гробман требовал продолжения. Я стал хныкать, мол, не любит никто, не любят меня. «А ты чего хочешь, чтоб тебя любили? А кто ты хочешь чтоб тебя любил? Шаус? Так Шаус тебя так полюбит, что жопу в клочья, или вот мы с Шамиром, мы тебя так полюбим…» Тарасов шипел Риммке: «Я их всех ненавижу!» Оля озабоченно следила за дочкой, чувствовалось, что ей не до сборища, Таня с Аркадием загадочно улыбались, они вообще загадочные, Юхвец хлестал водку и держал на чреслах кота, потом Гробман на этого кота сел, нарочно сел, напевая: «Расцвела за городом акация, всюду слышны песни соловья. У меня сегодня менструация, значит не беременная я…» Оле это не понравилось, кот с визгом удрал, Шамир, чтоб Олю позлить, сказал, что кот немного сплющен. Мелькнула догадка: пора отчаливать. Тогда Гробман, взяв круто «серьезный» тон, повел о том, что «останется» тот, кто смог себя выразить, что все уникальны и неповторимы, но немногие могут себя выразить, выразить свою неповторимость, так что давайте выпьем за эту книгу, это удачная книга, и вообще, книга − важное дело, «и учти, Вайман, что ты теперь умер, ты умер, понимаешь? Книга − это смерть. Ты теперь воскреснешь, только если напишешь новую книгу, а пока ты умер, все…»

8.4. По дороге домой из Иерусалима мы заехали на базу в Бейт Хорон, навестить Юваля. Он жадно ел арабскую булку с пряностями, которою мы ему купили у Яффских ворот. На прощанье крепко обнял меня. Борода мягкая…

16.4. Старые иерусалимские особнячки (ул. Алкалай), Гринберг, мужик колоритный, зарос, как дикий сад, черным с проседью, глазища чуть на выкате, темперамент артиллерийский, обузданный важной сдержанностью. Доложил, что прочитал 50 страниц «Хроник». «Ну, и как?» – спрашиваю. Рассуждения, говорит, примитивные. Но заказал 20 книг для магазина, а пока дойдут − попросил прислать или привезти парочку. Рассказал, как Лезов читал лекцию в Иерусалимском университете и неосторожно назвал евреев избранным народом, и потом был очень удивлен «негативной реакцией» аудитории.

По ходу нашего разговора позвонил Эдельштейн, он ему сказал: «Заходи», и мне: «Министр, а денег, гад, не дает. А еще наставником меня считает. Сейчас придет, займемся биур хамец[3], знаете, что такое биур хамец? Это допить все, что за год не допили».

17.4. Привет, «роскошный мужчина-гитарист, переживающий кризис»!

Кризиса, кажется, на наш нееврейский взгляд, нет. Шамир просто завидует, что ему слабо так нагло самовыразиться. Тут о нем, кстати, говорили, ой, всякое, даже боюсь компьютеру доверять. Но он очень хорошо перевел частичку «Коричных лавок» Бруно Шульца. Дело в том, что друзья ваши – старперы, выебываются, корчат из себя великих, хотя таковых не наблюдается из нашего прекрасного далека. Интересно то, что они до сих пор хотят что-то значить в русской культуре, но не значат ничего, так как не значат ничего для израильской. Это интересный кульбит, как лента Мебиуса. Вам завидуют, конечно, так как дар ваш налицо, вы нагло пишете о чем хотите и в этом-то весь кайф и состоит. Простая формула − литература возникает тогда, когда писатель описывает то, что все знают (ну про себя, хотя бы) но не говорят.

Так что, дорогой Наум, говорите, говорите, мы с вами. Будем слушать ваши речи. Мы моложе, наглее, честнее, проблем меньше. И нам интересно. Интересно – что же думает ваше поколение на самом деле, когда перестает ломаться и учить народы. Я-то раньше думал, что вообще уже там у них внутри ничего и не осталось, а вы показали, что это не так.

Кстати, ваш бюст еще не вылеплен?

Ну это шутка юмора, как говорит наш сосед.

Ваш НК.

20.4. Гольдштейн считает заметку Шамира некорректной, просто таки злобной. Рассказал, что его еще давно против Шамира предупреждали, что он из породы людей, которых нельзя в квартире оставить. Я сказал, что не смог на его статью обидеться, поскольку весь его яд бьет мимо. Странно только, что настолько не врубился. «Особенно

странным, – сказал Гольдшейн, – мне показалось обвинение в фашизме, когда я из его собственных уст слышал глубокое сожаление о том, что Гитлер не доделал работу по уничтожению». Сказал, что вечер на крыше прошел «мило», «по-дружески посидели». Хвалил Кононова, мол, очень изощренный. «Он иногда такие кульбиты выделывает, так зависает, что… просто удивляешься». Вместе повосхищались Кононовым. Отметили его редкую по нонешним временам «культурную оснащенность». Жаловался, что в последнее время его самого атакуют во всех газетах за «непонятность». Поговорили об интервью, которое он взял у дочери Сельвинского, о той эпохе, о сказочной жизни советских поэтов и их инфантильной продажности. Сказал: «Они были такие порочные дети…»

Озрик сформулировал методу современной литературы: «Отсосал-записал».

23.4. Ира Гробман рассказывает, что прочитала статью о каком-то художнике (в «Новостях недели»), который славословил Гробмана, но заявил при этом, что Гробман советовал ему не ехать в Израиль. «Я могу такое посоветовать? – недоумевает Гробман. − «Наоборот, большинство, кто не поехал в Израиль, кто поехал, скажем, в Париж, в результате оказались в говне, они проиграли! И вообще Париж уже тогда был художественной провинцией…» Стали вспоминать всяких художников, я напомнил о Панасенко, Ира сказала, что он банален. Обсудили план презентации журнала. Ира подсовывает мне Шауса в качестве оппонента. Кто-то позвонил, и они вдруг заспешили: есть приглашение на международный фестиваль документального кино. «Хочешь с нами?» – спрашивает Ира. Чо ж не поехать. По дороге спросил, как с изданием на иврите. «Ну что, деньги получили, – говорит Ира. – Процесс пошел». Я стал осторожно выспрашивать, кого включат… Ответ был уклончивым.

24.4. Марик Шохам хочет свои юморески собрать и издать.

«Работа не жид, в Израиль не убежит», «целка довоенной закалки», «жизнь прожита сря».

Послезавтра подъеду к нему. Может, на радио что устроит.

27.4. Интервью для газеты делали у Гольдштейнов дома. На крыше. Вид на пустырь, лошади пасутся. Я взял с собой виски, чуток выпили.

– Арабчата тут на конях выезжают по вечерам, гарцуют под окнами, «марин» кричат, – сказал Гольдштейн. – Все девушки у них почему-то «марины».

1.5. Молодой селезень в пруду наскакивает на утку, быстро скользящую по воде, взбирается на нее, загоняет под воду, все это происходит на ходу, сопровождается бултыханиями, гоготанием, частыми взмахами крыльев. А сбоку еще подгребает селезень какой-то другой породы, с красным гребешком, раза в три больше чем утка и ее ухажер, он, видимо, средних лет, неуклюже поспевает за спаривающимися и пытается согнать соперника с утки, крыльми, клювом, но юноша, вцепившись, как всадник в гриву, не сдается, ебет и сражается, утка не очень-то помогает ему и он все-таки сваливается, и тут гигант, подгребая под себя уточку, пытающуюся ускользнуть от ответственности, совершенно топит ее, непонятно, как ей там живется-дышится под не на шутку разбушевавшимся гигантом, все-таки она выскальзывает от него, и тут юноша, плывущий паралельным курсом, лихо вскакивает в седло и снова давай наяривать, гигант опять спешит за ними, снова сгоняет настырного молокососа, снова наваливается на бедную уточку. Уточка однако крепка, хотя на вид худощава, у ступеней она, наконец, освобождается от всех ухажеров и пулей вылетает на берег, отряхивается, приподнимаясь на носки и вытягиваясь, быстро-быстро машет крыльями. Кажется, довольна. Выглядит действительно щуплой, но что-то есть в ней сексапильное, такая молодая-испорченная.

6.5. Ездили в Иудейскую пустыню, к Ювалю на базу, навезли ему вкуснятины, как мама мне привозила в пионерлагерь… Странно, обнимая его, я будто к отцу прижимаюсь… В нем нет моей суетливости, моей угодливости, желания казаться не тем, кто ты есть на самом деле. Он старше меня. И такое чувство, что не боится жизни, вообще «не боится». И я прижимаюсь к нему, как когда-то к отцу…

10.5. Встреча с разгневанными персонажами. Пикник «Исраэль бейтейну»[4] в лесочке возле Наби Самуэль[5]. Прайсман пригласил. Когда спускались с дороги, наткнулись на Юру Штерна, он был в компании религиозных, тут мне налили первую стопку. Потом я нашел Прайсмана, Каневский уже был на месте, жарил мясо, в лесочке стоял дым жаровень. Еще выпили-закусили. Лариса Герштейн оказалась рядом, поздоровался, мило ответила, даже с женой моей поздоровалась, из чего я заключил, что она меня не узнала. Кузнецов, окруженный плотной стайкой ловящих слово, объяснял что-нибудь политического, стайка постепенно рассеивалась, остался лишь один, деятель из Лода, жаловался, что арабы заели. Я подошел:

– Эдик… идущие на смерть приветствуют тебя.

У Эдика лицо рассерженного новорожденного. Загар не скрывает красноты алкогольного возбуждения. Пожали друг другу руки.

– Кажется, и ты меня подзабыл, − говорю.

А ведь сколько партийно-политического дерьма вместе съели.

– Подзабыл.

– Наум Вайман, – киваю головой и делаю ногой крендель.

– А-а, это ты мою жену обосрал!

– Ну почему обосрал…

– Обосрал, обосрал.

Эдик еще не решил, прощать-мириться, или ругаться, но напор первого возмущения ослаб. Я стал что-то лепетать о неизбежных фривольностях провокационного стиля, «ну, не тебе, писателю, объяснять…». В ответ Эдик неожиданно заговорил о порядочности, что главное – это отношения с людьми.

– А ты уж совсем… как-то… обнажился, так нельзя. Так поступают те, у кого таланта настоящего нет, так они любой ценой готовы…

Да еще по дороге меня поймала З. «Ну, тебе сразу морду бить, или потом?!» – «Давай

сразу, семь бед – один ответ». – «Как же ты, гад такой, обозвал меня? А? Тарасов, как увидал, аж подпрыгнул!» – «Да я ж в книге изменил…» – «Да ни фига ты не изменил! Ко мне мой дружок подваливает, и главное книжка с твоей дарственной, вот, говорит, полюбуйся, как тебя, да это, говорю, не про меня! Про тебя, про тебя!» – «Ну и что, «роковая блядь» – это же комплимент». – «Это ты моему дружку объясни».

Кто же это дружок ее, которому я книжку послал? Интересно…

Встретил Мааяна. Его мужественное, красивое лицо как-то сморщилось, глазки хитренько, почти воровато щурились, превратился в старого еврея. Купил книжку. Леня Прайсман рассказал о своей статье, которая будет в «Вестях», про Богрова, убийцу Столыпина. «Он же был агентом охранки. Да, конечно! Я думаю, там был сложный заговор, Столыпина двор не любил». Потом о книге своей, про евреев в Белой армии. Юра Штерн изрядно поддал. Говорю: «Хочу тебе книжку преподнести. Только ты ж читать все равно не будешь…» – «Нет, ты уж преподнеси! Ну, а читать − это разные вещи!» Получив книжку, сделал серьезное лицо и пожал мне руку: «Спасибо!»

Кузнецов, оставшись один, крутился у нашей жаровни, и Каневский, покручивая шампур с люля-кебабом, компостировал ему мозги про народ-быдло, которое надо вести твердой рукой, мол, растерялось быдло. «Эдуард! Ему сложности литературные ни к чему!» Это на тему, что Эдик якобы высоколобый еженедельник заделал. Эдик оправдывался. Нет, он почти не постарел. И на старого еврея не стал похож. Впрочем, он и на молодого еврея никогда не смахивал.

К двум вечеринка стала угасать. Народ расходился. За «религиозным столом» затянули русские песни под гитару. Мы тоже собрались. Эдик стоял неподалеку один, в красной рубашке с галстуком, среди иссушенных елей, видно испытывая дискомфорт от своего неожиданного одиночества. Подошла Лариса, и они ушли, как мне показалось, несколько понуро.

17.5. Дорогой Николай!

Спасибо, что прислали рецензию Топорова. Боже, сколько яду пролил на нашу «мелкую, суетную, но исступленную» жизнь: и «страхолюдны», и «непоправимо бездарны»! При этом у него прорываются странные для погромного тона признания, типа «постмодернистский изыск», «неподдельно живое», «производит – при всем своем анекдотизме – сильное впечатление». И хоть он пытается подмеченный «комизм, которому позавидовал бы не только Довлатов, но и сам Набоков», унизить «непроизвольностью», и немало страсти вкладывает в презрение к «хранителям священного огня», но все эти непроизвольности вместе склоняют меня посчитать «рецензию» чуть ли не похвалой.

«Со всей одержимостью бурного гения ба­лующийся словесностью у себя в пустыньке».

Наум.

25.5. Израиль вышел из Ливана, кинув союзников. По ТВ демонстрируют кадры национального унижения: Хизбалла угоняет брошенные у самой границы грузовики, растаскивает неэвакуированные склады, танцует вдоль границы с автоматами, празднуя победу. Позвонил Арик. Голос дрожит. «Такого позора еще не было». Я равнодушно соглашаюсь: «Холера протекает нормально». Ловлю себя на том, что его взволнованность меня раздражает.

29.5.‏ Вечер «Зеркала» в Бейт Лесин, под патронажем Мирры Борисовой, этакой милашки-пирании, подвизается в отделе абсорбции тель-авивской мэрии на ниве «культуры». Лапала меня по-хозяйски, интимно скалила острые зубки, а когда я, по-девичьи потеряв бдительность, доверительно пожаловался, что, мол, литераторы бедные под кондиционером мерзнут на сцене, нельзя ли чуть-чуть.., она вдруг разразилась: «Мне публика важна, плевать я хотела на ваших литераторов!»

А публика собралась, не подкачала, человек сто тридцать, а может, и больше, я во все закутки не заглядывал. Ира поведала о содержании очередного номера, Бараш почитал старые стихи Красовицкого, потом позвали меня. Я взлетел на сцену, задрав ножку и взмахнув руками, как крыльями. Озорничал, шутковал, резвился. Запланированного «диалога» с Шаусом не вышло. Жанна сказала, что я был похож на человека, на которого все время пытаются надеть смирительную рубашку, а он пытается вырваться. Еще сказала, что взяла мою книжку на работу и в результате целый день ничего не делала, читала, проглотила треть книги. Потом Бараш читал отрывки из мемуара Смирнова о Бокштейне, Гольдштейн рассказал о Пепперштейне и его герменевтике, а заодно о московском концептуализме. Народ захрустел зубами, силясь понять. Вдруг на сцену полез Шамир и, выставив публике задницу, вступил в переговоры с президиумом, то бишь с Ирой. Видно, Ира решила что легче дать, чем спорить, и Шамир, хотя в программе не значился, взял микрофон и, похвалив Гиршовича (даже почитав отрывок), неожиданно покатил бочки на мою писанину, мол, за пределами художественности («от того что человек написал о том, как он утром поехал из Холона в Бат-Ям, он еще не становится описателем нашей жизни»), хотя ко мне лично он «очень хорошо относится». Разозлившись, я растерялся − видимо, кровь, когда ударяет в голову, стимулирует не умственную деятельность, а двигательные центры, хочется двинуть справа. Немного утешил Бараш − стал читать стихи, даже для его уровня совершенно беспомощные. В конце с гордой небрежностью бросил, что скоро у него в известном петербургском издательстве выходит книга… Мне же жаловался, что Кононов, жлобина, заломил две тысячи, но не на того напал, и он, Бараш, сбил цену на полторы тысячи (за 60 страниц!), сошлись на 1510. «Представляешь? Все-таки десять долларов впилил мне!» Про себя я порадовался: так их, хранителей священного огня, пусть платят за трепет причастности… Но мне этого было мало, в перерыве полез к нему в жилетку рыдать, обидел, мол, Шамирушка. Бараш, в этот момент воровато обменивавшийся книжками с замечательным поэтом земли ханаанской Игалем Хагаем, сначала расстроился, что я его застукал за постыдным занятием (перед этим говорил, что c Хагаем «стыдно рядом стоять»), но услышав мои жалобы, расплылся от удовольствия и преисполнился участливой доброжелательности: да плюнь ты, старик, да никто не понял про кого, и вообще, упоминание приводит к переизданию, ну а Шамир – подонок, это все знают…

Потом Сливняк выступил, стал рассказывать про евреев. Народ сразу косяками повалил к выходу. Гробман опять читал про говно, но после Сливняка это было тепло принято. Публика, уже дрессированная, в нужных местах про хуй и говно понимающе хихикала. Саша Гольдштейн прочитал отрывок из новой книги. Приняв позу литературного Че Гевары, призвал обездоленных на баррикады. Не понравилась мне эта погоня за модой на разудалую разрушительность, явно с чужого плеча был неотроцкистский костюмчик. Да и вообще я этих «обездоленных»… приковал бы покрепче к веслам.

30.5. Каневский в последнее время, на почве очередного витка политических разочарований, страшно активен, что раздражает. Нет, чтобы мне вечер устроить, а то какому-то Фазилю Искандеру… Еще жена заставила взять бутылку: раз идешь к человеку в гости… Вот и получается: тридцатник Каневскому для Фазиля (просили скинуться), бутылка − сорок, плюс книжка, которую Фазилю всучу (для чего ж еду) − тот же тридцатник, вот и набегает на сотню. За счастье лицезреть. Приехали с благородным опозданием, но людей еще не было, только стульчики в салончике вокруг столика. Поахали-поохали – какая замечательная квартира.

– А где сам? (Всучить книжку и смыться)

– Он, знаешь, устал, отдыхает. Как соберемся… Я книжку твою еще не дочитал, но… вопросов много, надо поговорить, как-нибудь соберемся…

Народу явилось с чертову дюжину, итээры под шестьдесят с гуманитарным томлением. Каневский жужжал радостной пчелкой, собирающей нектар. Я дал ему две двадцатки: «Ты говорил, тридцать?» (С робкой надеждой на сдачу.) «Ну, надо накинуть, хотя б сороковник…» Пришлось согласиться. Тем самым я вылез из сотни, с которой уже худо-бедно простился, и это мне сразу не понравилось.

Начитанные итээры расселись, и вышел Фазиль, с женой, кудрявой блондинкой помладше (лет на 10–15). Обрадовал бодрым, подтянутым видом (последний раз, когда я видел его по телеку, он был сапсэм плох: таращил глаза, какой-то болезненно-безумный вид, и нес что-то гневное про страну, которая куда-то там катится). Голос твердый, уверенный, степенный, без всяких признаков раздражения. Чуть поклонился. Каневский, задыхаясь от счастья, попросил почитать. Фазиль открыл объемистый том из нового собрания сочинений и стартовал с «раннего» рассказа «Начало». Когда дошел до фразы о том, что юмор – это состояние, в котором оказывается человек, который в отчаянии дошел до края пропасти, заглянул в нее, но и там не найдя ничего хорошего, пополз обратно, я сразу вспомнил (боже ты мой, 30 лет с лишним!), как Зус, напротырку попавший в Дом актера на Искандера, с восторгом рассказывал мне о вечере, приводя эту сентенцию, и мы потом ее тиражировали, хвастаясь причастностью к мудрости и славе мира сего. После «Начала» был прочитан рассказ о том, как к нему, Искандеру, уже известному писателю, пришел фотокорреспондент фотографировать для журнала, рассказ, что называется, для смеху, то бишь «юмористический». В первом его рассказе ирония все-таки была не вымученная, почти легкая, хотя и беззубая. После второго рассказа Искандер сделал паузу в надежде, что свое отработал, но Каневский, растянув рот за уши, попросил: что-нибудь подлиннее. Пришлось прийти старичку на помощь (а старичок, может, вовсе ее и не требовал!): «Да хватит человека мучить, давайте просто побеседуем…» «Ну, давайте сделаем перерыв, – уступил Каневский, – может, какие вопросы возникли. Но потом вы нам обязательно еще почитаете?» Перешли к вопросам.

– А евреи в Абхазии есть? – спросил пожилой, загорелый итээр.

– Знаете, я последние полвека живу в Москве, точно не знаю, но раньше много было евреев, и надо сказать, они были довольно некультурные, даже  неграмотные, я имею в виду местных евреев, а российские были, конечно, покультурней: врачи, инженеры…

– Мы в последнее время узнаем много нового, – начал другой итээр, – в частности про караимов, я вот недавно слышал по радио… и подумал, может, абхазцы это отбившиеся караимы?

Завязался спор о происхождении народов, в котором Искандер принял активное участие и без тени высокомерия, ну и, конечно, про «нынешнее положение» рассказал, о войне с Грузией, как грузины унижали абхазов, как теперь трудно, родина в пыли, все это ужасно, хотя он уже давно на родине не был… Вопросы о проблемах нацменьшинств в бывшем Союзе продолжали поступать, один так и спросил: «Вот вы как представитель нацменьшинства…» Нет, Искандер не выглядел обиженным этими вопросами. Я еще раз попытался сломать струю: «Скажите, а каких современных российских писателей вы больше всего цените, или, скажем, кого вам интересно читать?»

– Ну, вот Маканин, да. Распутин.

Подумав, добавил, что последнее десятилетие не дало ничего интересного русской литературе. И вообще, когда страна в таком положении, писать очень трудно. Кто-то спросил: «А кого из израильских писателей вы могли бы отметить?» «Вы бы, – говорю, – спросили: кого он знает». Нет, он не знал никого. «Ну вот сейчас меня засыпали всякими журналами, приеду домой, буду читать».

– А как вам Израиль?

– Ну что.., люди очень доброжелательные, спокойные…

– Спокойные?! – С этим присутствующие никак не могли согласиться.

– Нет, знаете, вот так мне показалось. Ну и, конечно, все по-русски, это так странно… Меня же пригласила Лариса Герштейн на вечер в честь Окуджавы, ну, я выступил,… было просто невероятное количество народу, просто невероятное, так тепло принимали, так здесь ценят… (Хранители священного огня!)

Все-таки Каневский заставил его прочитать еще один рассказ. Он достал листки: «Вот, последний, по дороге сюда написан». Рассказ был о том, как тучи червей съедают весенний цвет, но на аллегории он не остановился, «Россия гниет с юга, где теплее…».

– Как-то не хотелось бы на такой трагической ноте закончить… – Каневский уже не читки требовал с актера, а полной гибели всерьез. Но кто-то робко сказал, что завтра на работу, началось шевеление стульями, и Каневский покорился, отпустил таки Искандера, торжественно закрыв вечер. Тут маленькая, полненькая, с красным лицом и реденькими белыми кудряшками дамочка, выхватила из сумочки фотоаппарат и, опрокидывая стулья, бросилась к Искандеру с криком: «Изя, Изя! Сфотографируй меня рядом!» Она встала рядом с великим, как пионерка около знамени, вся раскрасневшись и чуть не плача от счастья: «Разве в Москве удастся так сфотографироваться…» «А вы едете в Москву?» – с олимпийской ласковостью спросил Искандер. «Мы? Да, через неделю возвращаемся, мы тут в гостях…» Вот только тут небольшое облачко набежало на чело знаменитого писателя. Я все-таки протиснулся к нему, по-военному представился, пожал руку и всучил книгу. «Читайте!» Искандер растерянно улыбнулся: «Да-да, конечно…»

В машине со мной случилась истерика. Орал благим матом:

– Ты мне должна сорок шекелей!! За бутылку! Ты меня заставила ее взять!!

– Хорошо, – тихо согласилась жена.

Но ее уступчивость меня не примирила.

– Ужас!! Кошмар!! Зачем это Каневскому, зачем?!! Великого писателя принял?! Погутарил о караимах?!!

– Да просто он с Ларисой дружит, и она его, наверное, попросила, дать немного подзаработать…

– Подзаработать?! По десять долларов с пары – ему и сотни не собрали! Что, ему нужна сотня долларов?! Так убить вечер?! Я не могу понять! Я не могу понять!!

31.5. Позвонил Гольдштейну, обсудили вечер «Зеркала». Сказал ему, что Бараш прочитал очень плохие стихи. Он сразу согласился: «Да, на удивление. «В Шереметьево-два приехал Бараш-два» – хуйня какая-то». Матерится он не часто, так что я рассмеялся. А вообще в тоне его была желчь. И это мне понравилось, это нас сближало. Он посетовал, что давно не виделись, как в прежние времена. Я сказал, что вот освобожусь через пару недель, тогда непременно…

7.6. Вечер на «крыше». Мерлин читал свой текст. Укропчик[6] подпрыгивал: как же, социализм обижают. Но никто дискуссию не поддержал, социализм – дохлая тема.

Оля показывала новую книгу Бренера. Гольдштейн сказал, что «слишком много мата», то есть «легко достигаемой истерики». Я тоже полистал. Он мне всегда казался литературно беспомощным. Первые же, взятые наугад фразы продтвердили мнение. Неинтересно. Оля почти обиделась − друг детства. А может, и больше того. Бараш тоже встал на защиту (правда, тут же сел: «Извини, старик, нога болит»), утверждал, что надо смотреть в контексте всей его деятельности, а литературная беспомощность, мол, − литературный прием. Я ему, для контрапункта, поведал о «Похоронах кузнечика», но на Кононова у него теперь шерсть дыбом: «Вся эта вычурность – чистый расчет, я не верю ни единому его слову, мне все это неинтересно, он ничего напрямую мне не сообщает. А твое восхищение техникой – это твоя проблема. Я считаю, что владею не меньшей техникой, и не в ней дело. А вот как сказать что-то свое…» Гробман, как всегда, мурлыкал любимые частушки: «Семе-новна, баба рус-ская, пизда широ-кая, жопа уз-кая. Семеновна, в реке купалася, большая рыбина в пизду попалася».

19.6. На вечер «Сплетения» пришло человек 80, к концу осталось меньше полусотни. Я прочитал отрывок из книги, был воспринят благосклонно (две книги потом купили), и стихи из последнего номера. На десерт читали Птах и Тарасов. Птах читает великолепно, с естественной выразительностью, не ломается, как Тарасов. Впрочем, ломается Тарасов вполне естественно. «Почему мало публики?!» – закричал перед выходом на сцену. Прочитал «Ягоды изнанки» (Анечке на тот берег). Там была и обещанная литературная месть: «как будто друг, который, да-да, тот самый так мне удружил – твои слова сошлись один в один −… представляешь, по-дружески, по-свойски – ноги вытер! Мол, впопыхах, и разошелся – все зеркальны!… Ему ведь невдомек – не все». Вышел на сцену после меня и − публике: «Ну, вы не завяли?» И − огонь со всех бортов. Лена Толстая спросила, правда ли, что я переводил «Соф давар» Шабтая? Да, говорю, две трети романа лежат, невостребованные. «Слушай, Миш! (Это она Светлой Голове) Давай напечатаем?!» Дана была в белом сарафанчике, а ля гимназистка шестого классу. Букли, как у «Всадницы» Брюллова. Тарасов: «Ты удачный отрывок прочитал, нормально». И Птах присоединился: «Даже книжку почитать захотелось». «В чем проблема?» – говорю. И подарил ему книжку. Тарасов: «Ну, скажи честно, вечер был интересней, чем вечер «Зеркала»?» А на меня чой-то грусть и апатия навалились. «Интересней?… Народу на «Зеркале» было больше…» – «Ну, первая половина была – понятно, то же самое. А второе отделение?» – «Второе отделение интересное. Читаете вы с Птахом хорошо». Отстал. После вечера молодежь собралась куда-то тусоваться. Тарасов позвал. Я устал, но и домой ехать не хотелось. Ладно, поехали. Флорентин. Тель-авивский гарлем. Некоторые дома пустые, зияют черными окнами. Подъезд без света, вонючая лестница, в пролете свалка. Поднялись на пятый этаж, на крышу. На крыше свалка: ржавые решетки, поломанные кресла и диваны, снятые с петель двери, куски фанеры, две собаки, и куча кошек. Хозяйка – Гюльчатай-Оглы. Высокий парень в шароварах. Собралось человек десять, даже Ронен Сонис с нами потащился, похож на кенгуру: ручки коротенькие и могучие ноги. Стихи лихо на иврит переводит, даже пару моих перевел, повезло мне. Принесли гитару, я стал подвывать. Хозяйка рубила травку, пустили косячки по кругу, мы с Роненом пропускали. Мужчины разделись по пояс. Кроме травки, некоторые периодически выходили и принимали что-то более сильнодействующее. Ну и винцо с коньячком. За «столом» царил Дреер: пел песни, читал стихи некой Лены Казанцевой («женский стеб»), в общем, – шумел, такой небольшого роста крепышок, чуть старше других (тут все моложе тридцати, кроме меня, совсем старика, и Тарасова, тоже балбес великовозрастный, впрочем, при его худобе и девичьих кудрях, да еще в темноте, никак не дашь больше сорока пяти, юноша, да и только, несмотря на всю эту заразу, которую он ежедневно и плотно в себя накачивает). Высокий молодой человек с бородой и в армейской кепочке что-то тихо, стесняясь, пел, подыгрывая себе на гитаре, какие-то модные у молодежи песенки (что-то про марионеток…). Петя Птах, эдакий диплодок, разлегся на диване, шутил с девицами, говорил что-то умное про физиогномистику. Тарасов спорил с очень угрюмым молодым человеком, смотрящим исподлобья. «Скучно тебе?» – вдруг спросил Тарасов, покосившись в мою сторону острым, трезвым взглядом. Я ответил мимической поэмой.

Обсудили с Гольдштейном статью Золотоносова об «испытании милосердием», роман Королева «Человек-язык» («Бог ты мой, – бросил он, – прям пожар в сумасшедшем доме во время наводнения»). Некрасова Севу (дошли по цепочке Кононов-Бараш-Тютчев-Некрасов) назвал «Приговым своего времени». Во время разговора, довольно долгого, я время от времени слышал характерное клацанье компьютерных клавишей, вспомнил, что это было уже во время прошлого разговора, и вдруг уколола мысль: уж не стенографирует ли? Так испугался, что даже замолчал. И спросил: «Вы прям, как Юлий Цезарь, и разговариваете, и по клавишам шлепаете…» «Да, я просто уже заканчивал тут один текст, вот… достукиваю последние фразы. Нет, мне это разговаривать не мешает».

По здравому размышлению – вряд ли стенографирует. Но страх характерен…

30.6. Гольдштейн приехал рано, сказал, что Зайчика не будет. Кажись, спугнул я его своей напористостью. Встреча стала бессмысленной. Ведь все было затеяно, чтоб его заманить. Ну что ж, может он и прав, зайчуня, предотвратил еще большую бессмыслицу и нелепицу… Лишний раз дивлюсь своей настырности. Все хочется «всех собрать», «выпить», «попеть». Впрочем, если б мы выпили, то неловкость бы улетучилась. Как мне кажется. А может, он не захотел именно из-за Гольдштейна, неловко выпивать с подчиненным… Гольдштейн сообщил, что Иры тоже не будет, приболела, зубы, врач что-то напортачил («Я собираюсь потребовать с него денежки»). Потом пришли Добровичи. Включили телевизор, Голландия–Италия, полуфинал. Позвонил Верник, они не туда заехали, стал их «вести». Уже около дома Верник отключился: «Все, дальше мы знаем». Время шло, но они не появлялись, я задергался, ситуация действовала на нервы. «Куда ж они пропали?!» Но Гольдштейн с Добровичем мирно беседовали, моя нервозность им, похоже, не передалась. Спросил Добровича: «А где вы хотите вашу рецензию напечатать, в «Иерусалимском журнале» (ну наглый я стал!)?» – «А вы хотите, чтобы я написал о книге?» – «Конечно, хочу». – «Вообще-то я больше с «22». – «Аа. В «22» могут возникнуть трудности». – «За то, что вы их..?» – «Ну да». – «Не думаю». Наконец, Верники явились. Саша своей шумной и доброй веселостью смягчил ситуацию, вообще от них от обоих, от него и от Иры, идет какая-то мягкая, добрая аура (люди меня раздражают или успокаивают уже на уровне «излучения»), и я расслабился. «Наум, можно я позвоню?» – спросил Гольдштейн. «Да, конечно, о чем речь!» Когда он вернулся, и стали садиться за стол, Верник спросил его: «А где Ира?» Гольдштейн опять рассказал про зубы. А когда по рюмашке дернули, Верник стал вспоминать, что когда в прошлый раз (описанный в мемуарах) собирались, Гольдштейн тоже был без Иры, но той еще, прежней… Гольдштейн немного напрягся. Быстренько дернули еще по одной. У Добровича аура была нейтральная, с ним все было по-свойски, как и с женой его, Наташей, все время загадочно улыбавшейся. Как будто что-то такое очень интимное про вас знает, но, конечно же (и тут играла улыбочка), никому не скажет. Добровича после нескольких рюмок потянуло толкнуть речь: хвалил книгу – хоть прячься. Бутылку «Абсолюта» довольно быстро прикончили (дамы пили крепкую клюквенную наливку, литовскую, а Гольдштейн красное сухое, не увлекаясь), явилась тень Бараша и стала витать над опусташенным столом, вспоминали его шуточки («Друз не играет в хоккей», «Да-да, друз не играет в хоккей, − многозначительно повторил Верник, − это верно…»), потом вдруг всплыл Шамир и никак не хотел обратно ложиться на дно, упомянули и Гробмана, вскользь, а я с удивлением чувствовал, что абсолютно и скучно трезв… Гольдштейн в начале одиннадцатого заторопился домой, последний автобус. Верник предложил ему подождать, он его подкинет, но Гольдштейн был тверд. Я проводил его до автобуса. Когда вернулся, атмосфера как-то прояснилась, потеряла свое «литературное значение», просто сидели три мужика, выпивали, смотрели как итальянцы вышли в финал по пенделям. Верник был мистически поражен повторением «ситуации Гольдштейна».

– Ты знаешь, ну прям точно, как в тот раз, вот так же, как сейчас помню, он просил у тебя позвонить, так же рано ушел…

5.7. Перевожу Шабтая. Предложения на полстраницы, закрученные в спирали, с навсегда погибшей в них возможностью выпрямиться взвизгнувшей пружиной, психологическая рябь жизни, равнодушный взгляд автора, как щепка на этой ряби, но в этом равнодушии какая-то жестокость паталогоанатома.

Это роман о смерти, которая уже пришла, о духе, который весь вышел, о жизненной энергии, которой пришел конец.

6.7. Подхватил Бренера с Барбарой на перекрестке, покатили в Ерушалаим. Он уже два года живет в Вене с этой Барбарой, метр восемьдесят, лошадь-манекенщица с ангельским личиком, даже губки влажные, лет тридцать. Они вдвоем книжку выпустили: «Вас ист дас радикал-демократише культур?» На трех языках. И борются с Хайдером. Лимоновский ход? Он энергично опроверг, мол, для Лимонова это действительно «ход» в построении его «культурного» (в смысле места в культуре) имиджа, этакого писателя сорвиголовы, то есть – игра, а для него, Бренера, это серьезно. Вообще он немного поседел и ссутулился, бойцовская стойка профессионального дворового драчуна как-то сгладилась, сутулость перестала быть вызывающей, в ярой поджарости уже появился намек на стариковскую сухость, «р» рокотало во рту с неожиданной мягкостью (картавые демократические преобретения?), а если добавить к этому легкую гнусавость, а также удлиннившийся нос (из-за дополнительной сутулости линия от плеч к носу стала уж совсем чуть ли не «чего изволите-с»), то итоги можно было подводить неутешительные: борьба за радикальную демократию не пошла волчаре на пользу. Хотя, конечно, он все еще был мужик хоть куда, хоть в пизду, хоть в Красную армию, и я понимаю Барбару. И одобряю. Среди немцев такой экземпляр теперь и не сыщешь.

По дороге они наперебой (Барбара прекрасно говорит по-русски, учила достоевского-шмостоевского и неколько лет жила в Питере) рассказывали мне о борьбе с Хайдером, фашистом проклятым, порядок, понимашь, заводить вздумал, цветные ему, понимашь, не нравятся. Я было вступился робко за европейский неофашизм, мол, не хотят немцы или французы в ислам переходить (а ведь заставят!) или менять цвет кожи (а ведь заебут!), «во-во!» дружно воодушевились они, «и Хайдер тоже самое утверждает». До меня, наконец, дошло, что сочувствие Хайдеру высказывать нельзя, они так и из машины на ходу выскочат. Благо мы уже подъезжали к Тарасову. Как раз к пяти, ровно.

Взял я их «манифест»: «Призрак бродит по планете – призрак радикально-демократической культуры. То в анонимном рисунке палестинского граффитиста, то на институциональной выставке в Вене, то в маргинальном чикагском журнале, то на рабочей демонстрации в Мехико-Сити (ну да, он же сказал, что переписывается с сапатистами) – то тут, то там – возникнет вдруг изображение или текст, криком кричащий или спокойно констатирующий: «радикально-демократическая культура – в действии!» <…>

Все силы неолибералистического сообщества, все скрытые и явные агенты глобализированного капитализма едины в священном порыве затравить этот призрак. <…> А что же сами радикальные демократы? Каков их собственный язык, то есть, какова их собственная клокочущая истина? Какова их идентичность, то есть, каковы их способности к сопротивлению в момент, когда ничто уже не может служить рецептом: ни дохлый ситуационизм, ни экспрессионистский постструктурализм Делеза, ни параноидальный, хоть и героический Унабомбер, ни двусмысленная «субверсия» восьмидесятников, ни двурушническая левизна Жижека и его адептов? Пора уже «мастерам» и «мастерицам» радикально-демократической культуры перед всем миром открыто изложить свои взгляды и свои намерения, представить свою теорию и свой праксис и противопоставить сказкам о призраке либерально-демократической культуры осмысленную и четкую позицию. С этой целью встретились в стерильном и мертвенном пупке Объединенной Европы – в правоконсервативном городке Вене – две революционные кошки по имени Барбара Шурц и Александр Бренер и составили текст, который вы сейчас читаете».

Так в чем же, блин, «клокочущая истина»?

Да здравствует солидарность кривых,

Убогих, безногих и полуживых!

Крепите цепи эквиваленций!

Влепите боссам под жопу коленцем!

Бум! Бум! Бум!

Что за шум?

Это панки

Штурмуют банки!!!

Или:

Пулю в дулю:

Меть в бабулю.

Или (последнее в книге стихотворение):

Ухо, горло, нос!

Сиська, писька, хвост!

Все это вперемежку с «мультикультурализмом», «несоизмеримостью двух миров, двух культур – угнетателей и угнетенных» и «почему преодоление исторического образа государства все еще актуально – и даже более чем когда-либо».

Доложил Прайсману: статья о русском терроре прочитана. Признался, что цифры меня поразили: почти три тысячи убитых меньше чем за пять лет?! Да это настоящая террористическая война!

– А ты что думал. Вот у левоэсеровских радикалов был «форд», и они на нем разъезжали и отстреливали городовых.

– Да… И еврейские мотивы у Богрова, Азефа и прочих ты отметил правильно. Конечно же, они мстили. Я всегда так думал…

8.7. Позвонил Винокур, пригласил на презентацию: вышла книга рассказов «Это я вывел вас, козлов, из Египта!». Могу привести, кого захочу. Может, ему Бренера подсуропить? Скрестить ужа и ежа?

10.7. Бренер живет у родителей, иногда у бывшей жены с сыном. А Барбара нашла приют у какого-то сатаниста, поклонника Мейсона. То есть, он и поклонник Бренера, написал ему и пригласил. Барбара говорит, что он тихий. Но видно, что она побаивается и вообще не очень довольна решением жилищного вопроса.

Верник сказал, что книга ему нравится (опять читает). Но ему не нравятся элементы «трамвайного хамства». Попросил его уточнить. «Попки, попки, старик».

Рассказал Гольдштейну, что прочитал «Анечку» и весьма оценил. Он уклончиво не согласился. Мол, талантливо, но… «в начале совсем детские…».

Услышав, что я водился с Бренером, очень оживился, очень, даже как-то засуетился, мол, очень хочет с ним встретиться, «записать беседу». Я обещал передать. Спросил его насчет рецензии для Морева. Он сказал, что сейчас «завален». Опять же книгу пишет.

В три ровно (с немецкой пунктуальностью) позвонил Бренер. Они в Тель-Авиве, с Володей. Договорились, что я через полчаса подъеду к фонтану у моря, на Алленби. Бренер с Барбарой стояли у столика кафе, под тентом, у них был вид людей добровольно принявших муки. Впрочем, мучилась вся Юго-Восточная Европа: в Бухаресте 42, в Афинах – сорок шесть, в Турции тож, везде пожары. У нас еще ничего, где-то 35, только влажность процентов 75, парилка. Володя вылез из фонтана и отряхивался, пошатываясь. В фонтане сидели несколько юных пар, обнявшись, целовались, иногда вяло брызгались и плескались. Решили поехать в Яффо. В порту сели в кафе у кораблика, заказали пива и салаты. Я ринулся вперед: единственный, говорю, до конца честный ответ на мир тотальной коррумпированности (каким он ему – я обращался в основном, к Бренеру − видится), это террор. Чем он, собственно, до сих пор и занимается. Он активно не согласился. Я сказал, что публичный обсер музеев и порча шедевров как раз и есть акты террора против созданной системы ценностей в культуре, ведь именно это они хотят сделать, опровергнуть систему ценностей? Барбара спокойно, но твердо возразила (по отношению ко мне она вообще держала себя подчеркнуто отчужденно, как я ни старался игриво ей улыбаться, чуть ли не подмигивать, как ни подвигал в ее сторону любимые ею маслины, и чем дальше, в ширь и в глубь, уходил спор, чем откровеннее становились мои высказывания, тем очевидней и враждебней становилось ее неприятие), что террор в этом смысле существует и с другой стороны, со стороны «господствующих классов», которые навязывают свою систему ценностей. «Да-да», обрадовавшись «жесткому» ответу, поддержал ее Бренер. Не люблю я мужиков-подпевал, а еще пуще баб-идеологов, и возникло желание вывести их на чистую воду, доказав либо лицемерие, либо философскую несостоятельность. После первой кружки я решительно спустился в антропологию, после второй – вдохновенно взмыл в небеса ритуала и мифологии, и постепенно спор приобрел характер пьяненького базара, когда мы уже перекрикивались вперехлест, я с Барбарой, Володя с Бренером (мы так и сидели, крест накрест). Бессмысленность спора толкнула меня на мстительность: я сказал, что книгу их прочитал, но мне было неинтересно. В конце концов спорить подустали, да и все уже было съедено-выпито, меня окончательно (приговор не подлежал обжалованию) записали в романтики, что на их либерал-демократише фене было синонимом фашизма. Пошли на мол. До заката было еще далеко, воздух туманился душным маревом, теплый, влажный ветер налетал с моря и гнал волны на камни, поднимал их и бросал, как беспрекословных солдат на лютые стены, любуясь вместе с нами своей жестокостью. Я присел на камни, Володя вздумал купаться, прям здесь, между волнами и камнями, я сказал ему, чтоб не дурил, ебнет о камни, в лучшем случае будет бо-бо, Бренер с Барбарой ушли дальше, гулять по молу, со стороны бухты он был усижен рыбаками, когда вернулись, присоединились к моим уговорам, в конце-концов Тарасов в море не полез, пьяный-пьяный, а кумекает, когда надо. Было предложено поехать чуть южнее, за мыс, там пляжи, и искупаться. Я согласился, хотя возникло ощущение, что ситуация себя исчерпала. Да и жарища-духотища… Пока шли к машине, Барбара все решительней склонялась к тому, что купаться ей не хочется. Опять же – медузы. Потоптались в неопределенности и решили разбежаться. То есть я поехал домой, а они еще пошли куда-то пешком (от моих услуг в качестве перевозчика отказались, дабы не завязнуть в тотальной коррумпированности), Тарасов обещал показать какую-то тайную бухту, где нет медуз… Договорились, что вместе поедем к Винокуру.

13.7. Позвонил Володя.

– Мне понравилось как ты говорил, ты меня даже удивил, очень внятно. Они тоже это отметили. Даже Барбара сказала, что на этот раз ты говорил интересней, чем тогда в машине. Тот ваш контакт им не очень понравился. Ну, Барбара вообще считает тебя фашистом.

– Да-да…

– Ну какой ты фашист, ей-Богу.

– Да уж… Чья б корова мычала.

– Аа, ха-ха! Да! Надо было Барбару как-нибудь подколоть!

– Тем, что Гитлер был австриец… Но Барбара настоящая фанатичка. Бренер еще не так, а эта… − просто фанатичка. А с Бренером настоящий разговор не получается, потому что он… неискренен, выскальзывает. И все время на нее оглядывается. У меня сложилось впечатление, что он ее боится. Я думаю, он от нее очень зависит.

– От ее отца.

– От отца?

– Ну, он деньги дает, на книги и вообще.

– Аа. Ну, тем более. Зависит кругом. И женщина она ничего, трудно оторваться, и житуха в Вене, контакты, возможность выйти на европейскую публику. А вообще с ними не соскучишься. Так к Винокуру-то пойдем?

– Нет, Бренер сказал, что он не хочет. Его же не пригласили.

– Так я сейчас позвоню Винокуру, он его пригласит!

– Нет, он не хочет. Да и ни к чему. Ну подумай, Винокур же урла, настоящая урла, и там такая публика соберется, фашисты, один к одному…

– Да уж! – засмеялся я. – А ты сам-то пойдешь?

– Пойду. Понимаешь, что еще тяжело с Винокуром? Он давит, на глотку берет. Да и физически давит, думаешь: скажешь не то, он тебе кулачищем как врубит, ласты откинешь.

– Да, – я хмыкнул. – Может ты и прав, что не стоит их.., хотя это было бы интересно. Бренер он тоже вроде тихий стал, но если пружину отпустить, то… еще до драки дойдет.

– Все может быть.

16.7. Позвонил Юваль. Он сейчас в Тель-Авиве, может подскочить домой. Но сможем ли мы отвезти его потом на базу, в Мехмаш? Жена энергично закивала головой. Ну, если надо, говорю… А сам разозлился. «Да ты что! Это два часа в один конец! В пустыню, ночью, на территориях!» А она свое: «Если он просит, значит ему трудно, мы должны давать ему полную поддержку», и т.д. Явился. Выяснилось, что опять отлынивает от службы, потащился в поликлинику, спина болит, на автобус уже не успевает. А я − тащись куда-то! Потащился, делать нечего. По дороге «разговор отца с сыном». Когда еще поговоришь вот так, с глазу на глаз, когда мы почти одни на шоссе и тьма за окном? И не могу удержаться от гнева, он меня просто захлестывает. И не в том дело, что тащиться пришлось, это ладно, а взгляд его на жизнь раздражает безумно. Может, обидно, что он на бравого солдата не похож? Ничего делать не хочет: «У нас говорят: ми ше машкиа, шокеа, ве хара тамид цаф»[7]. Пытался объяснить ему, что это не так, что говно, хоть оно и всплывает, остается говном, и только тот, кто старается, может добиться… «Чего добиться? Я ничего не хочу добиваться». С какой стороны ни атаковал – натыкался на неприступную цитадель: а я никем не хочу быть, мне ничего не нужно, «у кого много есть, тот живет беспокойно».

В Иудейской пустыне ночь полнолуния. Странная, светлая ночь. Гладкие туши холмов, только белые камни светятся по отрогам. Томительная, тревожная ночь.

18.7.  Когда вышли на площадку перед хибарой Винокура, я сначала подумал, не ошиблись ли мы, или кто-то устраивает тут свадьбу: все было залито огнями, стояли столы, правда, полупустые, микрофоны, звуковые колонки, тенью мелькнул Сошкин с трубкой…

На стене висел огромный плакат с удачным портретом Винокура в виде чудища с головой дьявола и туловищем не то кентавра, не то козла, ниже пояса очертания терялись, но волосатость присутствовала. Нашел самого, поздравил его, преподнес свою книгу. Он был рассеян и озабочен, я бы даже сказал раздражен. Кто-то подошел ко мне и попросил надписать мою книгу. Кто-то окликнул: за одним из столов оказались Верник и Эмма, мы к ним и подсели. Потом присоединилась знакомая Эммы, девушка за тридцать, фигуристая, но лицо сплющено, модные круглые очки, пришли Шамиры с Ирой Гробман, тоже к нашему столу. Тарасов с плосколицей девушкой, весьма сексапильной, резко набросились на гнусное греческое бренди и стали шутить-пикироваться, некоторые любят такие прелюдии. Яша Шехтер присел за соседний столик, но его тянуло к нашему. Сообщил мне, что читал очень ядовитую заметку о вечере «Зеркала», в том числе и обо мне. «Если хочешь, перекину». Хочу, конечно. Болтыхай Кондом вел вечер в духе заправского затейника из ЦПКО райцентра, читал стихи, посвященные нашему «гаону»[8], предоставлял слово «друзьям», которые дружно славили. Какой-то старичок, бывший тренер по боксу, высказал сожаление, что наш гаон мало пишет о боксе, стал рассказывать, какая у него была оригинальная стойка, которая позволяла быстро переходить от защиты к нападению, потом какой-то конопатый стал играть на моей гитаре и петь песни на слова Рубцова, плосколицая его усиленно рекомендовала, мол, здорово на гитаре играет, играл и впрямь неплохо, трели выдавал. Народ потихоньку косел, пьяные подбирались к микрофону, чего-то в него мычали. Конопатый гитарист перешел к другой аппаратуре, достал электрогитару и стал играть из «Шербурских зонтиков» и всякое такое, Володя по параллельному микрофону подвывал ему и подтанцовывал, вообще он вел себя вызывающе, громко и саркастически хохотал, вызывая возмущение благопристойной публики из среднеазиатских республик. Винокур представил друзей, недавно освободившихся из пожизненного заключения. Володя продолжал паясничать, со стороны стола с представителями среднеазиатских республик и освободившимися из заключения послышались глухие угрозы и требования унять, «не уважает». «Наум, ты нас будешь защищать?» – спросил Изя Шамир. Злой Винокур отвел Володю в сторону и сделал внушение. Володя, с бровью, изогнутой, как триумфальная арка, вернулся на место.

– Первое серьезное предупреждение, – говорю ему.

– Ты та-ак думаешь? – пропел он.

И тут вдруг явились важные гости: мэр города Реховот собственной персоной, в сопровождении небольшой свиты. Произнес речь. Громкие аплодисменты. Пожелания писать и писать. Затем гости уселись за пустой стол (теперь я понял его назначение) и пошли ответные речи. После чего гитарист вновь заиграл что-то популярное на танцплощадках. Володя тут же схватил параллельный микрофон и приступил к сопровождению: вою, хохоту и танцам. Почетные гости заторопились. Только они ушли, весь среднеазиатский стол ринулся к нам и угрожающе сгрудился вокруг Володи. Топорщились усы, надувались груди и тряслись животы. Кричали о том, что из-за него ушли уважаемые гости, что из-за таких, как Володя, нас и считают русскими свиньями! Требовали покинуть помещение, «а то…».

– Оой! – вдруг заголосила сексапильная девушка. – Совок! Совок!

– Она тоже была уже изрядно выпимши. Даже Эмма заметила, что она «слишком часто чокается». К Володе подошел (толпа расступилась) Винокур. Он был разъярен. Но объяснялся дипломатично. Как говорят поэты. «Иди на хуй отсюда», «я тебе сейчас морду поганую изогну», и так далее. Это было последнее серьезное предупреждение. Володя внял. Укропчики (Изя поблагодарил меня за пение, как ранее за водку, я притащил с собой «Финскую») удалились с Ирой Гробман.

20.7. Сообщили, что когда я ушел, была все-таки драка. «Накурились конопли», а потом Винокур кого-то пиздил.

Вечером в Иерусалим, смотреть «Ништяк» Найманов. С нами тремпом Аркадий Красильщиков, ВГИК кончал, девять фильмов сделал, сценарии, теперь в газете работает. Оптимистичный. В России нет ни литературы, ни кино, а здесь «вкусно».

Фильм про юных наркоманов из России. Прошел удачно. Алиса ходит гордая. Встретил оператора Алекса из Самары, он им фильм снимал, разгуливает в солдатской форме. Шамир везде Муха «толкает», со всеми знакомит. В фильме Мух вещает про то, что он тут израильтян «не видит», они для него «фауна», что это «русская страна», и что «арабы для русских ближе по ментальности, чем евреи» − шамировские бредни.

Аркадий познакомил с Герцем Франком[9].

23.7. В два поехал к Зайчику отдавать материал. Зайчик взял, почти не глядя. «Я прочитал страницу и мне достаточно. Очень хорошо. Я поклонник вашего творчества. Теперь с оплатой. Торговаться будем?»

«Ну, чего там торговаться, как вы сказали, сто долларов за газетную страницу». – «Сто долларов за разворот!» – «По-моему, вы сказали: за страницу…» – «Да нет, я такого не мог сказать». Я удивился, пожал плечами и спорить не стал. Когда выходил от Зайчика, поймал беспокойный взгляд Гольдштейна.

– Это вы все вчера написали?! – он покачал головой.

– Да, у меня легкость в мыслях необыкновенная.

– Поразительно. За один день… Мне такой материал надо неделю писать, минимум. За один день написали?

– Ну, почти…

Момент с деньгами меня как-то смутил-разозлил, ну что это – 400 шекелей за разворот – смех. А с другой стороны − не хлебом единым. Ты же мечтал о трибуне?

25.7. Вечер Франка в Иерусалимском музее. Показал три фильма: классику − «На десять минут взрослее», и новые − «Песнь Песней» и «Иш а Котель» («Человек Западной стены» − снят уже в Израиле). В маленьком зале было человек двадцать пять, как на поэтическом вечере. Он был тронут, что я аж из Холона примчался. «Что ж вы мне не сказали, я бы вам пригласительные дал…» Отвез его домой, живет на Альфаси. Пригласил зайти, чаю выпить, я отказался. Глупо, конечно, потом пожалел, что не согласился. И он вроде огорчился, не хотелось одному оставаться. Жена у него умерла недавно… За семьдесят, но ни возрастной, или какой другой, «усталости», «безразличия», «равнодушия». Подтянутый, творческий запал еще вовсю полыхает. И вообще, что называется, светлая личность. Роман мой вряд ли ему понравится − грубовата фактура.

26.7. Поперся на вечер «Иерусалимского журнала» в Рамат-Гане − Игаль Хагай выманил. Неутомимый низкорослый боровичок с замашками массовика-затейника и фразами типа «придать положительное направление». Собралось человек 25, но пятеро быстро ушли, так что вечер прошел в тесном кругу. Аркадий Хаенко, оказывается, написал рецензию о моей книге, в газете «Время». Попросил его перекинуть. Игорь Бяльский – изможденный, обильно лысеющий поэт-разночинец, на посту главреда обрел тихую твердость. Оказывается, вечер под крылом кампании «Барака в премьеры», и в начале одна пламенная политкомиссарша, израильтянка, а потом еще и политкомиссар из русских, очень хваткий (не удивлюсь, если увижу его в Кнессете), промывали на двух языках мозги, объясняли, почему мы должны объединиться вокруг «солдата номер один». Разозлило: вляпался. Потом Игорь Бяльский перешел все-таки к журнальным делам. Первым выступил некто Гриша Марговский. Лет тридцати, кичливый грамотей («Мандельштам», «Заболоцкий», «Вагинов, если кто читал…»), сидел, заложив ногу за ногу, и анализировал стихи Зива и Басовского. Зива хвалил (что-то о «поэтической судьбе»), Басовского ругал, можно сказать «топтал». «Ну вот, например: «Стали на склоне судьбы двуязыки,\\ будни ее – не круиз и не тур…», но, простите, круиз и тур – это же одно и то же!» «Гриша, ты не прав, − рад поизгаляться Хаенко, − круиз это такой длинный тур…» Но Гриша Марговский добросовестно, можно сказать, упорно, продолжал цитировать большие куски из Басовского со своим критическим комментарием: «Надоели бесконечные повторения.\\Что такое настоящая новизна?\\ Первая любовь. Первое стихотворение.\\ Впервые увиденная страна». Вот поэту не удалось создать свой язык. Поэтической судьбы не случилось… А вот посмотрите, как это делает Зив: «И пальцы-просьбы путаются в спичках…» Вот это «пальцы-просьбы», вы сразу видите, что перед вами поэт, помните, как у Мандельштама: «Я с миром державным был только ребячески связан, устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья», вот это сочетание: устриц боялся и…»

Зив у них звезда. Весь в метафорах, правда они у него заплетаются, как ноги у пьяницы… «Набери телефон, позвони же в пастушечий офис,\\ Где в овчине любви изнывает от скуки полпред! – \\Так матросится суша, в хамсиновой мгле папиросясь,// За кофейной душой все гоняется велосипед».

А вот тоже, прелесть: «Где овчие сохнутовы подарки\\ Глядят в гляделки окон Божьих дач,\\ Расположив по склонам иномарки\\ Победных вопиющих неудач,\\ И ходит харедим[10] – он аист, а не грач, – \\ И арки пьют, ослепнув, холод маркий, – \\ В любом клочке земли спеленут мощный плач».

«Харедим», кроме всего прочего − множественное число. Хоть бы иврит выучил, если уж решился употребить…

Распознав в этой бредятине «что-то мандельштамовское» (Венера – не Венера, но что-то венерическое), докладчик продолжал, не торопясь, солировать, так что Игорь и Игаль, как Бобчинский и Добчинский, стали дружно проявлять признаки нетерпения. Бяльский предложил регламент, «Да-да!» – радостно подхватил Хагай. Марговский почти обиделся и приготовился сойти со сцены, но его удержали. Все-таки Бяльский, воспользовавшись суматохой, перехватил инициативу. Рассказал, какие они замечательные вещи уже напечатали, и то ли еще будет, и какие они порядочные, договорились в первых номерах членов редколлегии не печатать, его вот уже в четырех номерах не печатали (замаскированный выпад против Гробмана?). Потом дал слово Хаенко. Хаенко сказал, что «мы − майнстрим», а не какие-нибудь там маргиналы из «Солнечного сплетения»… А вообще вечер прошел успешно, я продал три книги и познакомился с сатанистом Юрой, у которого Барбара ночует.

27.7. В двенадцать позвонил Бренер. Встретились и поехали в кафе у моря, недалеко от

Дельфинариума. Место, открытое ветрам. Опять жуткая жара. Заказали чаю. Разговорились о романтизме, героизме, фильме Джармуша, о моей книге. Барбара сначала постукивала очками по столу, потом стала громко трясти-постукивать длинной ногой. Потом сказала, как бы Бренеру, но это относилось и ко мне: «Ты ведешь себя по-свински. Как шовинист. Будто меня нет. Вы сели рядом, говорите только между собой, и не случайно – двое мужчин. Это просто свинство. Если ты в компании людей Запада, ты себе такого не позволяешь. Мне скучно. Я сейчас уйду». Как могли, успокоили. Спросили о героизме. «По-моему, героизм это самая пошлая и мерзкая идеологическая институция правящих классов…» Моя пыталась возразить. Облегчились светской беседой. Бренер рассказал, что встречался с Гольдштейном, тот подарил ему номера «Зеркала», он почитал, прочитал и Гольдштейна. Это все лживо. Насквозь лживо, трусливо и обернуто в дешевый литературный пафос. Поговорили еще о Шамире. Бренер, видно, считает его певцом свободы. Я сказал, что он не ангажированный, а просто завербованный за сходную плату. Такое мнение он нашел весьма любопытным. Барбара захотела есть. Заказали пошамать и по кружке «Хайнекен». Борцы с тотальной коррумпированностью расслабились. Расстались тепло. Приглашали в Вену. Напоследок Бренер подарил мне свою книгу «Хламидиоз». Про «Левант» мой сказал, что стихи традиционные и романтические (дался им этот романтизм). О «Хрониках» сказал, что есть «плотская пластика», иногда «завораживающая», но цинизм, особенно по отношению к женщинам, вызвал у него отвращение. Он цинизм ненавидит и борется с ним в себе.

Прочитал «Хламидиоз». Отвязанно. «Ебаться пьяным – это мерзость, но заполучить при этом хламидиоз – мерзость вдвойне».

Это стихи. В столбик. Периода ожесточенной борьбы с цинизмом.

28.7. Из рецензии Хаенко: «Левый, который боится войны с арабами, должен получить гражданскую войну с евреями…»

Как вы думаете, чьи слова я воспроизвожу? Нет, не контуженного абсорбцией седого сталиниста, наслушавшегося национал-патриотических агитаторов. Автор приведенного теста – школьный учитель с приличным педстажем и даровитый литератор Наум Вайман. А процитированный фрагмент взят отнюдь не из предвыборной его статьи. Аналогичными высказываниями буквально усыпаны «Ханаанские хроники» – беллетризированные дневники автора или, как он сам зачем-то настаивает, «роман в шести тетрадях». Должен вам признаться, что «Хроники» – вещь черезвычайно привлекательная. До того потешно наблюдать за публичным стриптизом статного телом пятидесятилетнего мужчины, что даже временами совестно становится. «Не за собой ли подглядываешь?» – спохватываешься, читая описания в разной степени успешных половых соитий и немедленно следующих за ними пространных рассуждений о творчестве и политике.

15.8. Бросили якорь в Гмайне. Хозяин гостиницы, молодой, шустрый, даже немного суетливый, рыжеватая борода, спросил за завтраком, не нужна ли нам программа концертов, ведь мы, наверное, выбрали это место, чтобы ездить в Зальцбург (рукой подать до границы с Австрией), на фестиваль Моцарта, а у него как раз такая программка имеется. Нет, говорю, мы хотим в «Орлиное гнездо» подняться. «К Гитлеру», – подсказала жена. Немецкая пожилая публика за соседними столиками вздрогнула и выпрямила спины. Хозяин закатил глаза и всплеснул руками – одни, говорит, на Моцарта приезжают, другие – на Гитлера…

Вообще-то немцы (австрийцы тож), особенно пожилые, к евреям, тем более к израильтянам, относятся (по тому как смотрят, как кланяются: «гут морген», «битте шен») с опасливой предупредительностью. Сразу возникает ощущение слона в посудной лавке, охота на которого строжайше запрещена (помните это: в Германии революция невозможна, потому что она строжайше запрещена). Хотя бывают и исключения, так один старичок-израильтянин, знавший немецкий, рассказывал, как к нему подошел вежливый молодой человек и, чуть наклонившись, спросил его: «дедушка, счет за газ оплатил?», после чего, заржав, пошел дальше.

1.9. Тарасов сосватал в жюри «молодежного поэтического фестиваля». Председателем. Я хотел было отказаться, но думаю, дойдет до государя, да и послужной список тоже… Только уж у меня: ни-ни! Уж у меня ухо востро!

Роль мне досталась вполне хлестаковская, что легко можно было предположить. Сам виноват: уселся где-то на сцене, в углу, а все происходило внизу, читали ко мне спиной. Стихи шестнадцати участников, вышедших в финал, я накануне успел пробежать, отметил про себя некую Лику Подольскую, купила вот таким опусом:

Я сама не понимаю,

По какой такой причине

Я взялась за этот странный

Незаконченный рассказ…

Вы когда-нибудь любовью

Занимаетесь в машине?

Или нет у вас машины?

Или нет любви у вас?

Праздник поэзии разбили на две части: первая – посвящена Анечке, вторая – награждение победителей конкурса. Народу было человек шестьдесят. Тарасов просто царил. Он читал первый. Стихи Анечки. Здорово читал, и стихи опять меня поразили. Сравнивает стигматы с женским срамом. В таком контексте фразы типа «и я хочу вложить персты» обретают новое звучание. И эту колкость про меня читал. На сей раз царапнула. Потом Петя выступал, потом Сошкин. Читали Анечку и свое. Сошкин, конечно, читает ужасно. «Я прочту стихотворение Анечки, посвященное мне». На дне рождения у Тарасова из-под полы вручил мне две маленькие книжки, свой сборничек (начал читать, ничего) и книжку Анечки, «его книжку Анечки»: «Спрячьте, спрячьте, а то Тарасов увидит!» Показал мне статейку Шамира про «Ништяк» и про вечер у Винокура, я пробежал глазами − описал ярко: «…Гости пили коктейль «Слеза комсомолки» любимого Винокуром Венички Ерофеева (тройной одеколон + средство от потливости ног), разлитый в коньячные бутылки. … Кудрявый поэт Володя Тарасов попытался порезвиться и повеселиться. Как его не убили на месте гости Миши Винокура, особенно тот, хриплый, с костылем – ума не приложу. Положение временно спас Наум Вайман, тоже крутой мэн и боксер − он принес хорошей финской водки и спел Есенина. Это только отложило неизбежную драку, но и Орфей не добился бы лучшего результата. Ленивый Гробман не поехал на дебош, а потом кусал себе локти. Я сидел рядом с его женой, а стоило мне выйти из-за стола, на меня жарко дыхнула дама, пишущая прозу в газете «Новости нашей страны» (или «Время вестей»?) и нежно сказала: «Миша! Мне давно хотелось вам отдаться!» Невинная простушка приняла меня за Мишу Гробмана. В этот момент на пир вступил легкой походкой мэр Реховота, поздравивший юбиляра на туземном наречии. «На кого, сука, бочку катишь?» просипел кто-то за соседним столиком, и мы решили немедленно удалиться».

Перед раздачей слонов мне дали слово, и я стал, как дурак, поучать, что стихи в основном сырые, что надо учиться, что хорошо бы организовать студию, что можно многому научиться, вот, например, Гумилев… Хорошо хоть догадался вовремя, что никого мои уроки не волнуют, пожелал «молодым» (некоторым за тридцать) «избегать банальностей», неловко свернул это дело и перешел к награждению. Когда все закончилось, незаметно (да никто и не собирался «замечать»), чего-то стыдясь, ушел, один, побрел на стоянку – далеко машину поставил…

Да, еще когда Петя читал свое: «хуй – царь всему», и три перезрелые девицы на первом ряду сильно при этом вздрагивали, засидевшись в безвестности в своем возвышанном углу, вдруг заорал: «Нас хуем не напугаешь!» Уж очень мне нравилось, как они вздрагивали. Ну не мудак?

Когда я вышел в эту влажную теплынь и пошел через центр Петах-Тиквы к стоянке и увидел этих черных упырей за столиками, в драных трусах и потных майках, смолящих сигареты и ведущих свои разговоры про шекели, посреди мусора, эту наркомань иссушенную, сбрасывающую столбики пепла в опивки кофе, этих жертв абсорбции, валяющихся на скамейках и пьяно мычащих, и это все после прозрачного Кенигзие.., мне показалось, что меня слили в какие-то склизкие нечистоты, и охватило такое тошнотворное омерзение к этому совершенно чужому миру… Какая-то баба сидела на корточках, прислонясь к обшарпанной стене, а возле нее стояли два молодых парня. «Ло-ло, ани амарти, шлошим ве шмоне ми кол эхад». «Авал ма зе шаа?!» – торговался один из парней. – «Лефахот шаатаим!»[11]

21.9. Позвонил какой-то неизвестный (телефон дали в газете), хочет дружить, показать рукопись и т.д. Начал так: «Вы меня не знаете, но я тоже не простой человек».

28.9. Бараш вернулся из Москвы. Под сильным впечатлением, выступал в самых «клевых» местах, общался с великими, с самим Айзенбергом. «Он ласков, но иногда вдруг становится мечтательным». Был в «Новом мире». «А ты с Василевским знаком? Я к нему зашел – такой огромный кабинет, преподнес ему журнал, он сказал, что уже читал его в электронной версии, и – все, аудиенция была закончена. Даже сесть не предложил. Нет, я впервые сталкиваюсь с таким… И главное – не знаешь, как реагировать. У меня был случай, когда я шел в редакцию и был несколько рассеян, какой-то нищий около меня потряс кружкой, я его почти не заметил, а когда уже проходил, краем глаза увидел, что он вроде как в меня плюнул, даже брызги какие-то пошли. Я так остановился и подумал, ну что, вернуться, дать ему по шее?» Приглашал в гости.

1.10. Арафат воспользовался визитом Шарона на Храмовую гору и заголосил о покушении на святыни. Военные комментаторы обещают новый многолетний виток схватки.

7.10. Утром неожиданно позвонил Герц Франк. «Помните вы говорили, про эту сцену в «Иш а Котель», как Бог листает Книгу? Так я ее поставил в конец. Переделал фильм. Это было довольно сложно, пришлось многое переставить, часть выкинуть, но я переделал. У вас очень точное кинематографическое и философское видение. Вот это, собственно, я и хотел вам сказать».

Сказал ему: «Я горжусь». Договорились на праздники повидаться.

15.10. Вдруг позвонил Миша Файнерман. Язык заплетается, голос загробный.

– Миша говорит.

– Ой, Миша! Слушай, я виноват, так и не написал тебе…

– Хуйня.

– Это точно.

– Хуйня. Наум, меня скоро не будет.

– Ты это брось, Миш. Тебе надо подлечиться…

– Хуйня. Так будет легче. У тебя будут деньги прилететь на похороны?

– Миш, ты что…

– Я тебя спрашиваю: у тебя будут деньги?

– Деньги-то будут, но ты брось эти глупости. Мы же евреи, Миш, нам жить приказали. Приказ свыше, понял?

– Хуйня, я интернационалист. Я сочувствую всем. Я – за всех.

– И евреи всем сочувствуют, вот и Христос был за всех.

– Хха!

– Брось, Миша, мне это не нравится.

– А ты вообще чем заполняешь жизнь?

– Я? Ничем. Пишу…

– Писатель, блядь.

– Ага, – и мы расхохотались. Смех у него хриплый, пьяный.

– А что пишешь? Про Иудейскую войну?

– Что-то в этом роде.

И мы опять расхохотались.

– Наум, я порвал с Олей. Я хотел ее семь лет. И наконец получил. В постели. И стало только хуже. Совсем плохо. Я ее разлюбил.

– Ну, может и к лучшему…

– Все. Нам уже пятьдесят три. Сто лет назад мы бы считались пожилыми.

– Мы и сейчас считаемся пожилыми, но…

– Но сил до хуя.

– Тут народ и до восьмидесяти живет…

– Ххха!

– Так что нам еще мало лет…

– Лет мало, а обид много.

– А ты всем обидчикам скажи: не дождетесь.

– Чего?

– Того самого, похорон.

– Не дождетесь? Хха!

– Слушай, ты же опытный, у тебя были и подъемы и спады, ты же знаешь, как себя лечить, может тебе лечь на недельку-другую…

– А собака?

– Ну, собаку возьмет кто-нибудь.

– Нет, все заботятся только о своем благополучии.

– Ну и ты позаботься, все-таки жизнь важней, чем собака.

– Ты что, собака – это моя любимая жена. Я не могу ее бросить. Когда меня собака покусала… я уже семь дней хожу на перевязки…

– Ну, тем более, раз она покусала.

– Да не моя собака покусала, моя – любимая жена, ты что. Объясняю: дура, любит животных, решила, что я хочу свою собаку убить. Потому что я был небрит и плохо одет, и поводок у меня из веревки, она хотела снять ошейник с моей собаки и пристегнуть к своему поводку, я ей не дал, и собака ее порвала мне руку. Ты знаешь, как это, когда кусает собака? Вот когда мороз, когда замерзаешь, ты еще Россию помнишь?

– Ну…

– Вот когда замерзаешь, и уже больно, вот так больно, когда собака кусает. А я еще неделю в медпункт не ходил.

– Почему?! Тебе надо было на нее пожаловаться и компенсацию бы получил.

– Расстроен был. Из-за Оли.

– Ну, раз ты еще ходишь на перевязки, то…

– Все уже, залечили. Последний раз Наташа, медсестра… а я пьяный пришел, говорит в следующий раз в таком виде не приходите, не буду перевязывать…

– А ты чего (только сейчас я догадался, что он пьян), закладывать стал?!

– Да. Нет других лекарств. Ладно, Наум, все, денег больше нет, привет Римме, матери и сыновьям.

– Спасибо. Будь здоров.

– А зачем? Вот Хемингуэй все говорил… и пустил себе пулю в лоб. А я писатель в тысячу раз талантливее… Ты держи связь с Мишей Фейгиным, единственный в мире хороший человек. Бери ручку, пиши его адрес…

Юваль пришел на побывку. Рассказывать не любит. Ответы типа «стреляют».

К шести поехали к Герцу. Тихие, пустые улицы Рехавьи, двухэтажные добротные каменные дома 20-х, 30-х годов прячутся за старыми пиниями. Уже стемнело, только что прошел дождь.

Показал фильм. Рассказал, что именно переделал. Фильм стал более сбалансированным. Но все равно кое-что «торчит» еще, я бы убрал треть. Но критиковать уже побоялся. И фильм вдруг показал нечто важное: исступленную веру. Эти протянутые вверх руки, это колотье в грудь, эти пальцы, трепетно ласкающие щербатые камни Ирода, как недоступную юность… Я вдруг почувствовал, как за рукой, тянущейся изо всех сил вверх, ждущей, надеющейся на рукопожатие, изо всех сил тянется душа, надеясь на ласку вечности… Я почувствовал эту смертельную готовность безысходно любить недостижимое. Не понял, а почувствовал. А понял, что вера − страшная вещь…

Сказал Герцу, что мы с ним похожи, что я тоже «документалист». Он согласился, сказал, что входит в мою книгу, как в лес, «ведь все равно, с какой стороны мы входим в лес?». Мы еще порассуждали о разных видах документалистики: чисто репортажной, информативной, или концептульной, «наблюдающей». Он – наблюдатель. Возможна ли вообще «чисто информативная» документалистика, ведь наблюдатель все равно есть, даже если он не хочет вмешиваться. Да, люди «перед камерой» ведут себя иначе, то есть уже само наличие наблюдателя меняет действительность. Не в этом ли и суть веры в единобожие?

Он вышел нас проводить, а потом позвонил, спросил, как доехали. Сказал: «Знаете, я вот сейчас развяжусь со своим замыслом, а вы – со своим, и тогда, может быть, вместе сделаем такой философски-документальный фильм…» «Это было бы замечательно!» – сказал я. И тут же подумал о Масаде. О закате над Масадой, когда Вадим сказал: «Внизу – скука, а наверху – тоска».

Дорогой Наум!

Привет, наконец-то я Вам напишу письмецо. Тут страшная суета и все время тревожные новости из обетованной. Но это по телевизору… Арабы совершенно ебнулись. Им точно ничего нельзя обещать, потребуют с каждым разом все больше и больше, пока не съедят целиком.

Значит, младший Ваш воюет… Да, дела. Не позавидуешь. Арабов, как насекомых в душный день в пионерлагере. Что они хотят в самом деле? Шишу курить на корточках.

Ну, это все разговоры.

Судя по Хроникам – Вы солдат решительный. Так что стремайтеся.

У меня особых новостей, кроме короткого списка Букера, нет. Только новые рецензии еще. Они почти все (главные) есть на сайте Славика Курицына. Это, кажется, «Gielman».

«Зеркало» по-свински меня не отразило. Значит, не такое уж это и чистое зеркало. Нечего мне было и лезть. Я вообще-то этого никогда не делаю, только когда попросят, да и то не всегда. Так и надо поступать с чужаками.

С Золотоносовым я обсуждал Ваш роман, но не согласен с его идеей тесноты жизненной сферы как причины конфликта и травмы, так что лучше пусть он промолчит, там ведь совсем не в этом дело. Приятное самое, что книга Ваша везде кончилась. А это кое о чем говорит. Рецензировать роман трудно, так как материалом подобным надо переболеть, постареть в нем, поумнеть, подумать о смертушке, поплакать над собой и не только. Вы ведь ни с кем не заигрываете и написали непонятно что – то ли роман, то ли хронику, то ли исповедь самому себе на себя. Попробуй тут разберись. А критики люди ушлые, им подавай что-то попроще и чтобы непременно стало мэйнстримом. А потом, они ведь боятся сесть в калошу. Фрейд чтоб там стоял. Трудно разуметь.

У нас осень − дожди сутками, бывает, идут. Но я не сдаюсь, только если ревматизму.

Не хандрю. Пишу всякие истории. Никуда не собираюсь. Вот если премию получу, тогда и соберусь, а то за короткий список дают только 1000 баксов, тут далеко не улетишь.

Пишите, буду очень рад.

Искренне Ваш.

НК.

‏17.10. Вчера созвонился с Соколовым. Будет здесь до весны.

– А вы «литературной общественности» не показываетесь?

– Я разучился это делать. Последний раз, когда 10 лет назад был в Москве, получал Пушкинскую премию…

– С тех пор вы там не были?

– Нет, последний раз я был в Москве года четыре назад. Но это был кратковременный визит, а тогда я почти переселился, жил полгода…

Договорились, что я подъеду на днях.

– А вы Тарасова не знаете? – спросил он.

– Знаю, очень хорошо. Могу его взять с собой.

– А-а, ну это было бы чудесно. Мы с ним переписывались…

Голос у него усталый.

Позвонил Тарасову, рассказал ему о приглашении Соколова.

– Сашуля?! Он в Тверии? Чудненько, чудненько.

Стали договариваться, когда поедем.

– Я послезавтра должен быть в Тель-Авиве. Навещу дочурку, потом надо купить марихуаны, потом я буду делать сайт с одним парнем, он мне обещал помочь…

О времени так и не договорились. Он капризный и хочет сделать так, как ему удобно. А мне надоело ему уступать, я ж его везу, и он мне еще условия ставит!

Говорю: «звони до одиннадцати вечера». – «Но я же всю ночь буду работать». – «Так я должен всю ночь твоего звонка ждать?» «Ты чего-то выебываться стал», – сказал он, и добавил: «Совсем обуржуазился». Хотел я ему сказать, чтобы перестал корчить из себя пролетарского революционера, но не сказал.

‏19.10. Обшарпанная Тверия похожа на арабскую деревню. Не знаю, как передать эту фатальную неприглядность. Это не город, где люди поселились давно и навечно, а какой-то табор, лагерь перемещенных лиц, беспорядочный бивуак на великих развалинах.

Улица с исковерканным асфальтом, похожая на челюсть с редкими и полусгнившими зубами, между которыми зияют провалы пыльных пустырей, поднималась вверх. В этой гнилой челюсти неожиданно и нелепо торчал новенький фарфоровый зуб, гостиница… Мы немного опаздывали. Спросили у сторожа стоянки, он показал дальше наверх, дошли до целого, трехэтажного дома. На высоком крыльце с неожиданно красивой решеткой стоял по-спортивному подтянутый, высокий парень (да, он выглядел именно как «парень», в джинсовых шортах и футболке) с седым, коротко стриженным «бобриком». Я понял, что это Саша, и махнул ему рукой, он махнул в ответ и спустился по ступенькам навстречу. Первое впечатление: сильная, спортивная, молодая фигура и светло-серые глаза, из которых бил свет. Для глаз, уже привыкших к тьме Востока, ощущение непривычное, беспокоящее, тревожное, хотелось зажмуриться…

Нескольких общих фраз и жалоб на жару, которые он не поддержал:

– Я жары вообще не боюсь, наоборот, в Вермонте так промерзаешь за лето…

Оказывается, они уже третий раз приезжают в Тверию. Мне это место казалось странным для уединения, но все быстро выяснилось: дело, оказывается, не только в уединении…

– Давайте мы сейчас пойдем в гребной клуб, встретим Марлин, она как раз должна закончить тренировку…

– Аа, ваша жена гребет?

– Да, три раза в день.

– Три раза в день?!

– Она, можно сказать, профессиональная гребчиха, она должна постоянно, круглый год тренироваться, поэтому мы, собственно, и облюбовали это место, лето мы проводим в Вермонте, там замечательный гребной клуб, а на зиму приезжаем сюда. Вы знаете, этот вид спорта стал в последнее время очень популярен, причем среди людей состоятельных, и Марлин неплохо зарабатывает в качестве тренера, но у нее еще есть и спортивные амбиции, она хочет попасть в сборную…

Машину решили оставить и пошли пешком. По дороге он рассказал, что тоже последнее время начал грести, а раньше, в Вермонте, в основном, он вместе с Марлин занимался конным спортом, ну и бегом. «Вон, видите наверху развалины византийской крепости? Я туда бегаю каждое утро, замечательно…»

Пройдя мимо развалин старой крепости, через пустырь, ведущий к греческому монастырю, вышли на площадку на берегу озера. На причале из досок обитали мальчишки: о чем-то по-русски спорили, что-то ловили, ныряли. В глубину, в стену уходил большой арочный туннель, заставленный длинными узкими и острыми, как иглы, лодками для академической гребли, у входа сидели за столиком двое: крупный, с красивым лицом израильтянин и щуплый парнишка, представился Геной. Он с израильтянином играл в шеш-беш. Расселись вокруг столика.

– Купнуться что ль? – говорю.

– Да, – можете переодеться, вон там, в конце туннеля.

Поскольку я все оставил в машине, то решил сбегать и пригнать ее, Римка пока посидит в мужском обществе. Обернулся я быстро, взял плавки, в конце туннеля с лодками был закуток-раздевалка, а когда вышел, то увидел, как к столику подходит крупная женщина (могучие ноги, узкие, но очень сильные плечи, длинные мускулистые руки, круглое лицо, не красавица) в мокром купальнике, показавшаяся мне немолодой (а на самом деле, она просто сильно устала после тренировки). Общие приветствия, несколько неловкие, поскольку Марлин говорит только по-английски. Она пошла переодеваться, а мы с Сашей – купаться. Он хорошо плавал, и мы заплыли довольно далеко, потом медленно, брасом, разговаривая, поплыли обратно.

Переодевшись и попрощавшись с Геной, поехали к ним домой.

– Да, здесь неплохой клуб, и Гена хороший тренер, вообще все хорошие тренеры уехали из России, все, кто может заработать, он из Киева, там же целая школа была, вот мы теперь узнаем секреты киевской школы…

Они снимают трехкомнатную просторную квартиру в двухэтажном доме на типичной для Тверии улице, недалеко от кладбища, улице двухэтажных, неказистых, серых домов − край города. Из квартиры выход на крышу, с которой открывается прекрасный вид на озеро, на рыжие окрестные холмы.

– Из-за этого вида мы и сняли эту квартиру. Она не дорогая, нам вполне подходит.

– Да, вид чудесный!

Решили поехать покататься вдоль берега, у Саши были даже планы заскочить в кибуц, где живет Калганов[12], Марлин давно собиралась с ним познакомиться и потренироваться вместе, но от этих планов пришлось отказаться: к трем надо было возвращаться, встречать Володю. Риммка уступила Саше место впереди («вам есть о чем поболтать»), а сама села с Марлин сзади. Мы не спеша покатили, машин было мало, за деревьями мелькало озеро. Первоначальная настороженность почти прошла, и возникло приятное ощущение, что мы давно знакомы. Он предложил перейти на «ты» («Я ж не из Питера»). Спросил, откуда я знаю Лешу. Я рассказал о литературной студии при университете, которую вел Волгин, о нашей первой встрече с Цветковым. Он кивал головой. И вдруг его прорвало, как человека изголодавшегося по разговору. «А я тоже учился в университете, на факультете журналистики, нет, я позже поступил, сначала отучился два года в ВИЯКе, у меня отец был тогда ректором военной академии, для него эта должность была оскорблением, это уже было, так сказать, на закате его карьеры, одно время он был вторым человеком в Генштабе, нет, тот маршал Соколов – это его однофамилец, мой отец организовывал шпионскую сеть в Северной Америке, похищение атомных секретов, дело Розенбергов, если помнишь, я же вообще родился в Канаде, а когда мне было четыре года, пришлось срочно уехать, тогда этот… знаменитый перебежчик, он вышел из посольства со всеми документами, вышел с женой и с маленьким ребенком в коляске, погулять, коляска была набита документами, и – до первого полицейского участка, тогда начались аресты, и нам пришлось буквально бежать, через Ванкувер, на пароходе.., но мне не нравилось в ВИЯКе, я не хотел становиться шпионом, однажды я пошел на площадь Маяковского, там тогда собирались и читали стихи, я тоже почитал, а потом ко мне подошел такой красивый высокий парень со светлыми глазами, Алейников, и сказал: ты нам понравился, пойдем с нами, и я пошел с ними, и началась моя эпопея со СМОГом… тогда, в 89-м, я думал вернуться, получил Пушкинскую, мы еще фильм сделали о СМОГе, у меня тогда была дикая куча денег, никогда уже не будет столько денег, я чувствовал себя миллионером, да, я получил сразу всякие гонорары, и за фильм, и премию, я хотел купить домик на Селигере, всего пять тысяч стоил, но постепенно обстановка как-то неприятно изменилась, я раньше отпускал Марлин одну в магазин и вообще, а потом я стал чувствовать, что… на нее смотрят, как на добычу, и даже во мне уже видят иностранца, а у меня инстинкты в этом смысле обострены, нет, кто не жил в России, не может этого понять, я ведь, когда мы приехали из Канады, нам дали двухкомнатную квартиру, Калужский вал, знаешь?, и меня ужасно там травили, я очень хорошо одевался, говорил с акцентом, и каждый раз, когда я возвращался домой, то на меня кидали горящую вату, я буквально горел все свое детство, ха-ха-ха, все мои красивые шубки, свитеры, все… и я решил, что еще не время жить в России, и мы уехали, но самое смешное, что у меня была страшная куча денег, но русских, а доллары кончились, поменять было невозможно, так что мы не могли улететь, и в результате мы добирались из Минска в Ганновер через Польшу, с лошадьми, это было самое чудесное путешествие в моей жизни, мы познакомились в Минске с коннозаводчиками, а Марлин тогда занималась конным спортом, и мы договорились с ними, что они нас провезут в лошадиных вагонах, а они везли лошадей, на выставки, и, конечно, лошади там оставались, вдруг заболевали, или что, вот тогда я понял, что началось разворовывание России, ты не представляешь, что это были за лошади, каждая стоила чуть ли не миллион долларов, да-да, и вот мы в вагоне с этими лошадьми, лошади могут спать стоя, но обычно они ложатся, очень просто, раскидывают ноги и ложатся, и мы спали с ними на сене, а утром они нас будили, прям хватали зубами тельняшку и рвали, это они так шутили…»

– Откуда ты знаешь, что они шутили? – спросила жена.

– А они при этом улыбались.

Мы дружно заржали.

У Габриэль-центра я остановился, предложил зайти перекусить. «Там очень симпатично, на берегу…» Они согласились, тем более, что Марлин уже нужно было есть – режим.

– … долго жили в Греции, на острове Парос, рядом Патос, это недалеко от Афин, приезжал в Израиль, мне очень нравится в Израиле, в Америке я не могу, мне буквально не с кем там разговаривать, нет, я пытался, искал, мне говорили: вот поезжай в такой-то городок, там живут художники, ну я поехал, это было ужасно, это напыщенное эпигонство, глупые никчемные разговоры; в Нью-Йорке?! Я вообще не пойму, как человек может жить в Нью-Иорке, и в Калифорнии совершенно невозможно.., я долго жил во Флориде, я же говорю, что я люблю жару, Леша – да, Леша любит Америку, а я – нет. На политические темы с ним лучше не заговаривать, однажды я ему поставил сербские песни, так он говорит: что это за примитивная чушь, дудка с барабаном, ну что, фольклор же, «дудка с барабаном», нет, сербов он ненавидит, Америка для него свободная страна, а Америка страна отвратительной интеллектуальной дискриминации, цензуры, советской бюрократии, это зашоренная страна, где людей ничего не интересует, у них все газеты похожи одна на другую, на «политикл коррект» они сдвинулись, такая книжка, как твоя, просто не смогла бы там появиться, это страна отвратительного ханжества и тотального отчуждения, да, здесь я могу поговорить с каждым встречным, я тут подружился уже со всеми продавцами русских магазинов… Бостон – красивый город? Да совершенно обычный, вот Буэнос-Айрес – красивый город! Даже в Бразилии… да, я − скиталец, наверное, что-то цыганское, у меня бабка была такая кочевая душа, у нее было бесконечное количество мужей и любовников, а она читала романы и занималась математикой, выводила какие-то уравнения…

Габриэль-центр всем понравился. «Откуда ты знаешь это место?» – поинтересовалась жена. Сели на веранде перекусить. Взяли огромные греческие салаты и пиво, но Саша – колу. «До шести я не принимаю». Рассказывал о СМОГе. Я сказал, что вот ведь, был целый букет гениев, а серьезного имени в литературе ни у кого нет, исключая присутствующих. «Ну, почему. Алейников, например, он писал очень хорошие стихи. Просто ему железной трубой дали по башке в подъезде, и с тех пор он… уже не пишет. Это было из той же серии, что убийство Меня. Алейников был очень талантлив. Потом Батшев». – «Ну да, и Губанов был очень таланлив, но спился». – «Да, я через год от них сбежал, это были сплошные пьянки, где-нибудь на даче, вечно кто-то бежит на станцию за пивом, опохмеляться, потом кто-то приезжает – и по следующему кругу, это был какой-то угар… Да, конечно, это непрофессиональное отношение к литературе… Но для них это и не было главным. А именно вот такой образ жизни. Я, когда приехал в Америку, то у Кузьминского снова встретил такую же атмосферу, нет, когда-то у Кузьминского было замечательно, эти пять или шесть собак, которые у него там клубились, этот самовар с водкой, и сам он возлежащий.., ну а потом к нему стали американцев водить, как в цирк, и все это уже выродилось…»

К Калганову мы уже не успевали, пора было возвращаться. В зале, между большими арочными окнами, вид из которых был похож на божественные пейзажи Возрождения, висели всякие пейзажи-поделки местных художников, и я обратил внимание на контраст: «Нашли, где свою мазню вывесить».

На обратном пути рассказы продолжились. Я спросил его: «Твой отец был жив, когда ты уехал?» – «Да». – «Как он воспринял твой отъезд?» – «Мой отец был очень идейный человек. У нас дома гражданская война никогда не кончалась. Мне же пришлось психушку пройти, чтобы избавиться от армии, а когда я женился на иностранке, то мне грозили и тюрьмой, и вялотекущей. А потом они покончили с собой. Отец и мать. Тут еще и семейные дела…»

Меня окатило легким ужасом. И уже свет его глаз показался странноватым… «Слушай.., ты извини, что я влез со своим вопросом…» – «Да ничего. Мне сестра тогда позвонила, нашла меня в Америке, а я говорю: кто это? У меня нет сестры. Точно так, как она мне сказала, когда я уезжал и позвонил ей, она сказала: кто это? У меня нет брата».

Володя уже ждал нас у того же крылечка. Он был на взводе. «А я уже давно приехал, уже и выпил, и подкурил, поболтался тут по Тверии… Ты не представляешь, как я счастлив тебя видеть!» − это он Соколову. – «Бляадь! Я вчера под трипом такую поэму написал, бляадь! – поведал Тарасов. – Хотел вас угостить, бегал тут по Тверии, хотел распечатать, так в единственном русском магазине, где это делают, бумага кончилась, бляаадь!» «Я трезвею!» – вдруг закричал он, остановился, достал бутылку бренди, завернутую в газету, и отхлебнул. «Чего это ты пьешь?» – поинтересовался Саша. «Бренди, самое лучшее из дешевых. Его уже в Иерусалиме зовут «тарасовкой», ха-ха-ха!» «Тебе надо поесть», – сказал Саша.

Вечером собрались у Соколова. Вытащили на крышу стол, стулья, расставляли еду, зажгли свечи. Генисаретское озеро уже погрузилось в глубокий сумрак, почти пропало. Тарасов витийствовал:

– Ты не представляешь, какая у меня карусель! Две недели жила у меня эта армянка, она оказалась осведомительницей полиции, когда-то работала в борделе и они ее повязали, героина у нее до хуя, она сидит на полграмма в день, муж ее известный актер в России, она его заложила, у нее четырехкомнатная квартира в Питере, а он туда девок водит, притон устроил, надоело ей, она позвонила в полицию, да нет, в Питер, они сделали облаву, нашли наркотики, теперь у нее неприятности, ей угрожают, так она у меня отсиживалась, она в Карабахе воевала, она такое рассказывала, бляадь!! Это же зверье, оказывается, армяне эти, они там деревнями вырезали… да вытурил я ее в конце-концов, она и меня так заложит, она при мне говорила, вот заложу десять человек, мне столько-то дадут, а если одиннадцать…

Саша только головой покачивал.

Около восьми уселись за стол. Выпили за знакомство. Мы пили вино, Володя – бренди. Женщины быстро отстали. В конце выяснилось, что мы с Сашей выпили почти три литра, давно я столько не выпивал. Володя царил за столом. Распускал хвост. «У Квинси об этом очень хорошо…» Тут я тоже решил ученость свою показать: «Это про гашиш что ль?» «Не про гашиш, а про опиум! Наум, не надо козырять невежеством…» Эта фраза Соколову понравилась, и он рассмеялся. Но Володя и за него взялся, устроил ему строгий экзамен.

– Ты Радова читал?

– Нет.

– Ты Радова не читал?! Но это же один из лучших прозаиков! А этого…

– Нет.

– Да ты что, не следишь вообще?!

– Почти не слежу.

– Нуу…

Когда Саша на минуту вышел, он разочарованно махнул мне рукой: «Нет, это не серьезно». Потом он стал планировать на завтра поход в Гамлу, к водопаду, но Соколов вежливо, но твердо, отказался, мол, режим, тренировки. Я почувствовал, что он хочет «вынырнуть», вернуться к привычному образу жизни.

– Бляадь, да вы что!! Это же самое красивое место в мире!

– Видали мы водопады, ниагары всякие…

– Да причем здесь ниагары!! – Володя лез в бутылку. – Мы завтра едем и все!

– Не родился еще тот человек, – сказал вдруг Саша с мрачной усмешкой, – который заствит меня сделать то, чего я не хочу.

Тарасов, хоть и был пьян, догадался, что нашла коса на камень. Его витийствования становились все бессвязней, он опять вспомнил, что «бляадь, так жалко, что не удалось распечатать, я бы вас угостил! Какой у меня был трип! Это чудо!»

И тут я вдруг почувствовал, что пора. Попрощались. Саша предложил Тарасову переночевать.

Утром мы еще погуляли с женой по Тверии, совсем пустой, только лавочники сливали шлангом грязь с тротуаров возле своих лавочонок. Центр Тверии, «старый город», как снимок в негативе, все из черного базальта: дома, стены крепости крестоносцев. Руины, руины. Дошли до могилы Рамбама[13]. Здесь тоже все полито из шланга, каменный полуцилиндр склепа покрыт, как попоной, бордовым шелком с золотым магендавидом. Этот полуцилиндр еще разделен марлевой перегородкой, и указатели на шесте: налево – женщины, направо – мужчины. Во всем была убогость. Над этим скромным мавзолеем торчал нелепый «памятник»: высоченные красные угольники, переплетенные один с другим, вроде пирамиды… Рядом, внизу, как в траншее, молились черножопые в черных кипах, молились и зло поглядывали на нас.

20.10. Позвонил Саше. Спросил его, как прошла ночь, не буянил ли Тарасов.

– Да нет, все нормально.

– Ты уж извини, что так получилось.

– Да ничего. Он мне напомнил смоговскую атмосферу, я уж и забыл, что можно так жить.

– Да, он очень темпераментный, ведет себя, можно сказать, вполне поэтически…

– Ну да, поэт по жизни.

– Конечно, в Америке так себя не ведут, потому что тебя больше не пригласят никуда. Лучше было бы, конечно, встретиться с ним на нейтральной территории, там ты хотя бы сохраняешь свободу, можешь уйти, когда хочешь, а тут… Но ничего.

Спросил у Бараша, что насчет текста Кононова для «Зеркала». Он помялся, потом сказал: «Я бы на их месте напечатал его только за полторы тысячи долларов». – «Ну, Саша, не будь таким злопамятным». – «Не, если б я оказался в такой ситуации, что от меня бы зависело…» Потом перешел к Букеру. «Ты короткий список видел?» – спросил он. «Нет. Я только знаю, что там Кононов. А кто еще?» – «Есть такой Михаил Шишкин, «Взятие Измаила». Я его знал когда-то. Был такой культурный еврейский мальчик. Сейчас, кажется, в Швейцарии живет. И еще знаешь кто? Светлана Шенбрунн». – «Аа, да, я видел. Когда-то читал несколько рассказов – вполне заурядно». – «Да, а это – такой кондовый советский неореализм…» – «Аа, я читал, это что-то про войну, как она с мамой…» – «Да-да, война, поезда. В отличие от рассказов, это покрепче сбито, но…» – «Тогда у Кононова есть шансы. По-моему его «Кузнечик» − очень хорошая проза». – «Ты читал?» – «Да, он послал мне». – «Он вообще сейчас весьма в фаворе, ну, считается одним из лучших прозаиков». – «По-моему, справедливо. А с чего ты решил, что он в фаворе?» – «Ну, я вижу, много упоминаний, рецензии, заметки. Чуть ли не Пруст». – «Да, мне тоже показалось, что Прустом попахивает, я ему написал об этом, так он чуть ли не обиделся, мол, все его в Прусты записывают, а он вовсе не Пруст». – «Не так пруст, как кажется». – «Ну вот, почему, – смеюсь, – один юморист овеян славой, какой-нибудь Губерман, а другой…» – «Нас тоже кое-кто знает». – «Но ему далеко до таких перлов». – «Ну, спасибо, старик».

Рассказал, что виделся с Соколовым. Бараш премного удивился.

– А как ты на него вышел?

– Через Цветкова…

– Я так и подумал.

23.10. Наум, привет!

Читал Жуковского (в связи с выходом 2-го тома Полного собр. соч. в 20-ти томах) и наткнулся на такие стихи 1831 года:

Чу, как, пламенея, тромбы

Поднялися и летят

Наши мстительные бомбы

На кипящий бунтом град.

Спор решен! Дана управа!

Пала бунта голова!

И святая наша слава

Сионистская жива!

(В примечаниях читаем: «‘Тромб’ — здесь: сухой смерч»)

Здесь сейчас гостит мой брат-швед и он просто в ярости от того, как освещают ситуацию на Ближнем Востоке шведские СМИ. Они занимают откровенно пропалестинскую позицию. Но мало того, они просто ничего не показывают, кроме бесчисленных интервью с пострадавшими арабами, клеймящими «агрессию» Израиля и призывающими к «святой мести». Об осквернении усыпальницы моего тезки даже не упоминалось. О линчевании двух израильтян глухо упомянуто, но соответствующих кадров, неоднократно прокрученных у нас по всем каналам, там не показывали. Вообще мой брат считает, что российские СМИ ведут себя, как это ни странно, вполне прилично по сравнению со шведскими и некоторыми европейскими. Конечно, этому есть объяснения, в которые не хочу сейчас вдаваться, но факт остается фактом. Кстати, мой брат — большой поклонник твоего творчества, а после последних событий проникся еще и почтением к твоей политической мудрости. Он сказал мне, что при первом чтении твои политические пассажи казались ему «богемным экстремизмом», а теперь он почти полностью согласен с твоими оценками. «Жизнь внесла поправки», и ты прав: то, что казалось «художественными гиперболами», обернулось для нас, относительно посторонних, хроникой текущих событий. Так что твой Текст в некотором смысле «возрос», хотя обычно бывает наоборот, с чем тебя и поздравляю. Я вообще в художестве наиболее чувствителен ко всякого рода «играм с рампой», и в этом смысле Текст «мерцает», «места себе не находит», никак не «утрясется», что свидетельствует, кроме всего прочего, и о его эстетической актуальности. Надеюсь получить от тебя дальнейшие разъяснения касательно ситуации, которая всех нас волнует чрезвычайно.

Надеюсь, с твоим младшим сыном все есть и будет в порядке, так сказать, беседер.

Всегда твой.

Матвей.

24.10. Юваль утром звонил. У них «стреляют».

Идет сильный дождь. Ночью была гроза с ливнем. Зима пришла.

28.10. Вчера поздно, уже около одиннадцати, позвонил Верник, он прочитал интервью Гольдштейна с Шенбрунн и решил робко покритиковать Гольдштейна: «Ну неужели нельзя простыми словами…» В это время я вдруг услышал в телефоне какой-то странный треск, весьма похожий на очереди. «Вот, опять стреляют, – с покорной печалью сказал Верник. – Малыш заплакал. Ну все, я должен идти. Сейчас наши начнут. Ох, как это все…»

31.10. Позвонил Соколову. Собирается в Тель-Авив, пройтись по книжным, ему нужна энциклопедия. Я ему объяснил свою «систему» с Матвеем, сказал, что он тоже может воспользоваться, дать свой «профиль» книг, и Матвей может ему посылать даже и напрямую, в Тверию. Выигрыш небольшой, но многие книги сюда и не доходят. «А ты по-английски читаешь?» – спрашиваю.

– Я вообще-то почти не читаю книг полностью, несколько страниц, вот Володя напирал, чтоб я Сорокина прочитал, ну я прочитал несколько страниц, все понял, мне это не интересно, и поучиться тоже нечему, так зачем? А по-английски я, конечно, читаю, даже больше, чем по-русски. Но мне американская литература не интересна. Леша, когда был в Америке, он мне целый список порекомендовал, я купил одну во Флориде, дорогая, кстати, оказалась, сплошные диалоги, вообще, они же кондовые, американцы, мне нечему у них учиться.

– Пинчона он тебе не рекомендовал?

– А, да-да, он его любит. Не знаю, мне это не интересно.

– Кстати, насчет рекомендаций, я прочитал тут роман Кононова «Похороны кузнечика», по-моему, очень хорошая проза, мне даже кажется, что тебе понравится.

– Кононов?

– Это мой издатель, я его, конечно, не поэтому рекомендую…

– Аа, да знаю. Он и мою книгу хотел издать, но мне намекнули, что он… ну не вполне порядочный.

– Мне, кстати, тоже на это намекали, и он со шрифтом, конечно, меня подрезал, люди просто жалуются…

– Да, шрифт мелкий.

– Сэкономил, гад. Но дело не в этом, проза хорошая.

– А где ее раздобыть?

– Ну, если будешь в Тель-Авиве, − наверняка она есть в книжных, а нет, так я тебе свою дам, только с возвратом, она с дарственной.

– Я вообще не имею привычки книги заигрывать.

– Нет, это я к тому, что с удовольствием подарил бы, но раз с надписью, жалко расставаться…

Как-то соскочили на мою книгу, и он сказал, что философию почти не читает, а я, судя по моей книге, в этих областях специалист.

– Ну, до специалиста мне далеко…

– Нет, меня поразили твои глубокие знания. И вообще, я вот сейчас читаю, я ведь в Интернете все не прочитал, только начал, но она меня сразу зацепила, я подумал, кто ж это такой…

– Кто такой, почему не в армии!

– Да-да, – он рассмеялся. – Захотелось познакомиться… Кстати, название замечательное, это очень хорошо, что ты переделал название, и оно очень хорошее. И вообще, я читаю ну просто с наслаждением.

– Спасибо. Ты меня радуешь.

– Ну что, так и есть. И интересно.., такую форму ты нашел, вроде такой раздрызг, но вчитываешься и как попадаешь в поток…

Пригласил его в гости. Он сказал, что скоро будут его с Марлин дни рождения, они их обычно встречают в Тель-Авиве, и тогда, может, встретимся.

2.11. По радио − репортаж о взрыве на рынке «Стан Иуды». Звоню Тарасову:

–  Да жив я, жив. Рядом все произошло, метров восемьдесят. Я как раз пошел стихи отксерить, и тут как рвануло! Я выбежал, а тут уж полиции полно, все оцепили… А ты чего не остался на вторую часть?

– Устал страшно.

– Да, видно было. Но все равно зря. Я новые стихи читал. Все просто оп-пизденели!!

– А я не знал, что ты тоже будешь читать, я думал, молодняк только…

– Ты уже второй, кто это мне говорит, странно, а я был уверен, что это само собой, что я буду читать… В общем, жалко.

– Это то, что ты хотел Соколову почитать?

– И эти в том числе.

– Ну ладно, будет еще возможность и послушать, и почитать, может, ты мне копию сделаешь?

– Так, блядь, я же и пошел копии сделать, две сделал, а третью не успел! Ну сделаю я тебе. А вообще весело живем, стихи, взрывы под носом…

– Да, ошен романтишно.

– Да-да, ха-ха-ха!

3.11. Ездили в гости к Барашу. Он снимает у курдов «подвальчик» на окраине Мóцы. Подвальчик выходит на лужайку, она же смотровая площадка. Красивый вид на все окрестности Иерусалима, от Наби Самуэль до Эйн Керем. Раздавили бутылку «Мерло». Разговор − обо всем понемножку. Сначала шуточки: не стреляют у вас? Походя достается Вернику, который наконец-то в центре событий и «дает направо и налево» интервью про героическую оборону Гило. Я рассказал о вечере в честь Анечки. Бараш удивился: «Я даже не слышал. Происходит какая-то странная, анонимная литературная жизнь, какие-то никому неизвестные вечера…» Об Анечке заспорили. Он признал, что она «достигла определенного уровня», даже «поднял» этот уровень до Лены Шварц (на что я заметил, что на сегодня, из живых, это «вершина»), но нейтрализовал это своим «ну и что?». Удивил меня несколько «старомодным» преклонением перед Ахматовой («Вот Ахматова была…»). Когда поделился с ним своим пониманием поэзии Анечки («сдирание тела»), он не согласился, но и спорить не стал. Отнес все это к истерии и распущенности (местный сплав наркомании и богемности презирает), привел пример ее чудовищного отношения к собственному сыну, как он, Бараш, однажды зашел к ней, а у нее в квартире вечно толпились всякие наркоманы, и в соседней комнате кричал ребенок, долго кричал, и он, Бараш, не выдержал и спросил, чего это он кричит, а она сказала: «голодный», и то, как она «всем давала, во всяком случае предлагала, даже мне…» («я помню, как она пришла с Лонским и вдруг пересела на колени ко мне, прям хоть веди ее, ну, мне просто жалко было старика…»), на что я сказал, что это как раз свидетельствует, по-моему, о ее презрении к телу и чувственности, именно поэтому она свое тело швыряла под ноги каждому, здесь не было ничего сексуального…

– Откуда ты знаешь? – съязвила Ира.

Жена неожиданно рассказала, как на семинаре два года назад у нее был долгий разговор с Аней, и та сказала, что ее ничего в жизни не интересует и ничего ей не надо, только «писать стихи и любить Володю», при этом Бараш с Ирой дружно скривили рты.

Еще «обсудили» Бренера. Бараш его ценит. Когда я описал ему Бренера с Барбарой и мое впечатление, что он зависит от нее и даже где-то побаивается, он сказал, что Бренер всегда был «альфонсом», «но учти, он легко и беспощадно предает, он дружит, чтобы предать, он из-за этого и любит дружить и дружит очень преданно и нежно…»

Мы сидели на краю лужайки, впятером, годовалый Елисей был внимателен и серьезен, хмурил брови. Потом мы с Барашем вышли на солнечную часть лужайки и стали прогуливаться по траве взад-вперед (Бараш разулся и мял траву босиком). Сказал, что крупный писатель всегда хищник. Расчетливый и беспощадный хищник.

11.11. Вечер Штейнера на крыше. Тесный круг: Бараши, Гробманы, Гольдштейны, Шамир, Юхвец, Шаус и Хаенко, в качестве «нового лица». Женя Штейнер высокий и худой, можно сказать «молодой человек», хотя ему уже за сорок, с мушкетерскими усами и бородкой, несколько манерный, вроде Верника, все время вставляет «уэлл», «невемайнд», «аниуэй». Одинок и несколько растерян. А обстановка была очень непринужденная. Хлебали «Сливовицу». Только с Гольдштейном чувствовалась какая-то напряженка. Как-то он настороженно-опасливо поглядывает. И вечно простужен. Шамир сладенько блеет, здороваясь. Улыбочка такая ласковая, что сразу думаешь, не пульнет ли в спину. Рассказал, что два дня провел в Западной Галилее, бродил по холмам, кабанов видел. «Настоящие кабаны, да. Серьезные такие мужчины». А я себе думаю: не на связь ли выходил с арабским подпольем, сведения, порочащие сионистский строй, собирал? Бараш нянькался с сыном, Ира его пришла позже. Ира Врубель-Голубкина хорошо выглядела, даже Гробман сиял, как новый самовар. Ира Гольдштейн все время загадочно улыбается и глядит не в глаза, а где-то совсем рядом… Что-то в ней бесовское, и все-то взгляд прячет…

Штейнер прочитал два рассказа. Он написал целую книгу таких рассказов, называется «И все они умерли», про обитателей русского эмигрантского кладбища в Японии. Шамир налетел вихрем: «итээровская проза», «слишком ожидаемо», «слеза у вас, так непременно «скупая»», и т.д. Гробман взял под защиту стиль, «стилизация под Бианки-Пушкина, это новый авангард», но разнес «содержание»: «все это никого не ебет, понимаешь? Кого ебет чужое горе?!» Гольдштейн вспомнил, как читал книгу Струве о литературе русской эмиграции, и самым интересным в книге были краткие справки о никому неизвестных писателях: где и когда родился, «работал грузчиком, умер в Сан-Франциско» и т.д. Бараш спросил, к чему Штейнер чувствует принадлежность. «Еврей ли вы?!» – выпалил я. «Ну ладно, Наум, – несколько раздраженно осадил меня Бараш, – хватит с твоими шуточками, чуть посерьезней». Женя сказал: «Да ни к чему. Пожалуй, когда я жил здесь, да, как ни странно, какое-то чувство принадлежности к чему-то у меня было…» «А к чему – не было?» – не унимался Бараш. «Да ни к чему не было». Все рассмеялись. Гробман сказал: «Только когда ты пишешь о том, что здесь происходит, это интересно. И к этому ты принадлежишь. Потому что жизнь – только здесь. Она происходит здесь. А кто там сдох в Иокогаме – это никого не ебет. Только здесь…» «Растут таланты под руководством Гробмана!» – продолжил я. Все рассмеялись, и довольно беззлобно.

Постепенно перешли к водочным процедурам.

Шамир спросил у Штейнера, где это кладбище, в Курэ или Иокогаме?

– В Иокогаме.

– В Курэ тоже есть такое.

– Да-да.

Они заговорили о Японии и вдруг вовсе перешли на японский.

– А сколько ты был в Японии? – спросил я Шамира.

– Три года.

Я спросил Женю, с кем он общается в Нью-Йорке. Он вдруг стал подробно рассказывать, что вообще-то ни с кем, хоть и живет в «доме художников», вот разве что с Комаром…

– Они вроде разошлись с Меламидом?

– Ну, житейски – может быть… Но они ж обречены быть вместе… Да, они все в тех же рамках концептуализма. Уже не то, да, ленины и сталины уже никого не волнуют. Они тут решили перейти на местные реалии, хотели организовать большую выставку о Джордже Вашингтоне во всех видах, но им популярно объяснили, что лениных-сталиных и даже ельциных они могут рисовать сколько угодно, а родного Вашингтона чужими руками лапать не дадут. Да, так прямо и объяснили. Хоть они уже 20 лет в Америке, но, конечно, чужие, а кто же еще? Пришлось им переключиться на слонов. Поехали они в Тайланд, собрали там слонов, сунули им кисточки в хоботы, и те разрисовали ими гигантские полотна, ну они кое-что добавили и выставили все это в пользу мировой экологии, получилась грандиозная выставка, да, все раскупили, нет, они очень успешно функционируют.

12.11. Ужин у Верника в Гило, со Штейнером, т. ск., в прифронтовой полосе. Вечер прошел в теплой и дружественной атмосфере, выпили порядочно, я даже попел. За окном не стреляли. Штейнер немного рассказал о Японии, что дома у них фанерные – из-за постоянных мелких землетрясений («их все время трясет»); каменная и даже тяжелая бревенчатая кладка этой тряски не выдерживает. А эстетика их – вынужденная эстетика бедности. Чувствуется, что ему там неуютно было, что он там настрадался. Америку он тоже не жалует. Совсем не жалует. И вообще, несмотря на общую «расслабуху», он был невесел, сдержан, отчужден. Подозреваю, что и наша «гулянка» была не вполне в его духе. В какой-то мере он «вообще такой», малорадостный. Книжный человек. Я спросил, с кем он общался в свой прежний приезд, он тогда пробыл в Израиле года три. Сначала Генделев сдал ему квартиру (должен был уезжать в Россию), взял деньги вперед и тут же пропил, «отвальная» и т.д. А визу Генделеву не дали. Деньги пропиты, «выгнать он меня постеснялся» и стал кочевать по подружкам, знакомым и бывшим женам. «Одно время он у Лены жил вместе с Куриловым, такие вот приключения». «И у Тани, в результате чего даже на ней женился». Стали обсуждать семейную жизнь Генделева. Потом он рассказал о своей ссоре с Вайскопфом, что сначала подружился с ним, потом Вайскопф заделался сохнутовским соловьем и даже позволил себе резкое выступление против отца Александра («Мéня, что ль?» «Да-да»). «В газете «Вести» была тогда целая серия об отце Александре, особенно изгалялся некто Орел, вообще человек премерзкий, ну, я не выдержал и написал ответную статью. А про Орла написал, что он или заклюет, или обделает. Тогда Генделев написал целую поэму про экскременты, в общем они на меня дружно накинулись, и мне пришлось отношения с ними прекратить».

16.11. Дочитал Штейнера в «Зеркале». Пожалуй, из всего прочитанного за последнее время самый интересный текст. И это «перетекание» литературы в жизнь и наоборот тоже мне нравится. Он и в тексте такой, как в жизни. Грустный. Верник на следующий день после нашего «ужина в прифронтовой полосе» позвонил и сказал: «Ну, поскольку ты у нас главный мачо, то, конечно, этого не скажешь, поэтому я скажу: я очень рад, что мы устроили маленький праздник очень хорошему и очень одинокому человеку». – «Да, славно посидели». – «Нет, ну, не славно, а просто-таки очень хорошо посидели. Вот и все, и все, что я хотел сказать».

Позвонил Соколову, они завтра приезжают. Хочет печатную машинку найти. «Не могу я, когда не чувствую пространство листа». – «Да? А я, надо сказать, привык к компьютеру. Обхожусь без этого ‘‘пространства листа’’». – «Нет, я не могу. Как будто на краю бездны стоишь…» – «Это уже мы вторглись в ‘‘физиологию письма’’». – «Да-да». – «Кстати, у меня была где-то старая машинка, «Эрика», а поскольку я выбрасывать не люблю…» – «Вот здорово, тогда я бы ее у тебя одолжил…» – «Да какой «одолжил», я все равно ею не пользуюсь, она уж несколько лет где-то на антресолях лежит. Действует ли, вот вопрос, посмотрю сегодня». – «Это будет интересно. У меня была машинка, которую мне Бродский подарил. Это была машинка его судьи. Я ее потом Леше отдал». – «История!» – «Да уж».

19.11. Вечером пошли отметить день рождения Марлин. Саша хотел в «русский» ресторан, якобы Марлин любит «колорит». Обзвонили несколько – мест нет. Наконец, вышли на какую-то «Шампанью» в Бат-Яме, на набережной. Приехали: ресторан почти пустой, скатерти дырявые и замызганные, какие-то рожи в треннингах. Сели, однако, дива ресторанная принесла меню, тут жена вовремя спросила, принимают ли они кредитные карточки. Нет, только наличные. «А, тогда пошли, – решительно сказал Соколов и поднялся. – Это нам не подходит». Подскочил хозяин, сказал, что за углом можно снять наличные по карточке, но мы уже решили дружно, что это «не то». Поехали в Яффо. Прогулялись по каменным лабиринтам, спустились в порт. В порту было безлюдно, темно, рестораны – пусты. Только в одном наблюдалась некоторое присутствие. Сели. Набежали кошки. Его магнетическое воздействие на кошек – любимая тема. «А они энергетику чуют. У меня кот дома, он обычно на балконе валяется, а я пишу в соседней комнате, так вот, если удачный абзац выходит, смотрю: вдруг является и трется так об ногу. Вот, вот, смотри». Действительно какая-то кошка вступила в контакт, он сбросил ей руку, и она терлась об нее и боком, и мордой. «О, знаешь, что она сейчас сделала? Клыком потерлась о палец, вот так», – и он перекосил рот, обнажая свой клык, демонстрируя, как она клыком трется… «И собаки ко мне так же, и дети. Я-то ведь детей не люблю, я просто не знаю, что с ними делать, а вот в поезде едешь, выйдешь в проход покурить, и они тут как тут, со всего вагона сбегаются». Видимо, на официантов его магнетизм не распространялся: десять минут к нам никто не подошел, и Саша опять решил уйти. «Нет, ну что это. Я думаю, что нет смысла…» Встали и ушли, у Марлин бы несколько растерянный взгляд. Видно, это его постоянная манера: встать и уйти. Взошли на пароходик. Тут слегка покачивало, и дамам это понравилось. Взяли рыбу, креветки, салаты, две бутылки чилийского красного. Соколов говорил, не умолкая. Поведал какую-то длинную, «хичкоковскую», историю («вообще я сейчас сделаю, что литератор не имеет права делать, то-есть рассказывать другому литератору потрясающий сюжет.., я сам хотел по нему фильм поставить…») о том, как он поехал в Европу на югославском пароходе (сначала он рассказывал, как жил полгода на вилле греческой миллионерши, его издательницы, потом, когда неудобно стало, они переехали на Парос, местные греки к ним присматривались, очень недоверчивые, а потом выяснилось, что греки замечательно говорят по-английски, некоторые вообще жили годами в Америке или Англии, потом они хотели остановиться в Югославии, это еще было до войны, жена тут вспомнила красивое слово «Дубровник», и он сказал, что «в Дубровник ему нельзя», и пошел этот рассказ), а пароход этот оказался хорватский, ехали на войну, и там надо было паспорта капитану сдавать, в общем, они решили, что я сербский шпион, а мы еще в баре познакомились с одной симпатичной женщиной, там на доске мелом записывали счета, а мы до двух ночи просидели и забыли записать, так капитан собрал всех пасажиров, устроил ну прям Советский Союз, такую разборку, угрожал, я говорю: что ты волнуешься, ну забыли мы, там на пару десятков долларов всего-то разговор, вообще обстановка сгущалась, какие-то мрачные люди пришли, а нам эта женщина и говорит: вы до Европы не доплывете, тебя в море сбросят, а Марлин, сам понимаешь… И мы решили сойти…

Потом «пошел» Бродский, какой он «чрезвычайно расчетливый человек», умеет вести интригу, умеет запустить нужных людей, как окружил себя прилипалами и вообще вел себя, как литературный пахан. Ну и ему, конечно, палки в колеса вставлял. Не дал возможности получить премию, вообще, когда он в Америку приехал, то убедился, что Бродский уже хорошо поработал, шепнул кому надо, что это «так себе писатель», а прихлебал своих, типа Лосева, он всюду толкал. Я тогда остановился у Пфефера, а это такой гигантский мужик, он же в баскетбол играл, его вся Америка знает, наигравшись, он вдруг полюбил русскую литературу и решил стать профессором-славистом, это всем до фени, а вот то, что он играл в баскетбол, ну, кому скажешь, что я у Пфефера живу, так все глаза таращат, как будто у бога поселился за пазухой, не, ну у него действительно было замечательно, огромный дом, совершенно открытый, делай что хочешь, приходи с кем хочешь, он удивительно доброжелательный мужик и старался держать дом «в русских традициях», но все равно в этом было что-то искусственное…

Вернулись мы к двенадцати, девушки пошли спать, а мы еще бутылку красного раздавили, в основном он, я только прикладывался. Говорит: я вот все хотел послушать, как ты на гитаре играешь… Я чувствовал себя устало, хотелось спать и пение не шло, но сбацал. Вспомнили старые песни Окуджавы («Глаза, словно неба осеннего свод, и нет в этом небе огня…»), у него оказался абсолютный слух да и голос ничего («меня в юности хотели в хор Большого театра взять»). Посидели до двух, тут уж я спасовал, говорю: у меня рано утром теннис. «Ну ты иди, а я еще немного посижу, допью».

Утром, когда вернулся с тенниса, после завтрака, разговор пошел литературный. Сказал, что стихи у меня неплохие, но «не врезаются», а вот в книге есть «удивительные» страницы, «вот я даже наизусть помню: «Рано утром вылезешь из «будкэ» в заснеженный Хеврон, закинешь автомат за спину и запустишь снежком в пастушонка, перегоняющего по косой улице коз. Осклабится в ответ черными корнями зубов», это… так ясно видишь, и «заснеженный» Хеврон, хотя какой уж он там заснеженный, и эти черные корни зубов.., здорово».

«А я тут, – говорю, – перед твоим приездом взял «Между собакой и волком», наткнулся на стихи и лишний раз убедился, как это здорово, а главное – как точно вписывается в прозаический текст, получается такое отражение одного от другого, диптих (он кивнул), и странно, ведь ты так, по жизни, стихов не пишешь? Ну вот, а у меня, хоть я вроде и «поэт», – не получилось такого сплава, стихи в книге, скорее, как некоторая ситуативная иллюстрация, еще штришок…

– …Лимонов человек очень жесткий и предельно дисциплинированный. Десять страниц в день, старается держать норму в любых условиях. Но пишет все-таки неряшливо. Стилистом не назовешь. Общаться с ним трудно, и потом он норовит, вернувшись к себе, все записать дословно и на этом все строит. Да, энергетика есть. Лучшая его книга это «Дневник неудачника», я, кстати, знаю этого миллиардера, у которого он жил, это ему, конечно, повезло, вольготно жил, даже слугами командовал… Он очень тщеславный. То есть это его просто съедает, а ты что думаешь, почему у него так скулы обтянулись.

– …Ну, у Кенжеева куплеточные стихи.., а, это да, он любит в Москву наезжать и до баб лют, но какой-то неопрятный, немытый, а в доме у него ужас, такая узенькая квартира, как коридор, длинный стол, а на столе всегда горы немытой посуды, тараканы бегают, и ребенок ползает по нему на четвереньках, весь в соплях и слизывает чего-то с тарелок, ну ужас, и жена тоже грязная, неряха, видать, я уж потом, когда приезжал к нему, первым делом рукава засучу и посуду мою.

– …Конечно, конечно, мистика… Вот я когда на Волге жил, у меня был егерь (я засмеялся, и он, догадавшись, подхватил, и долго еще смеялся), да, меня как бы начальником поставили над егерями, их там несколько было, я их и описал в «Между собакой и волком», почти ничего не выдумывал, так этот егерь был совершенно удивительный провидец. Помню, как мы в первый раз выпивали, и он мне говорит: «А ведь ты – перекати-поле». А когда я уезжал, закатили отвальную, он чего-то погрустнел и говорит: «Не езжай в Америку. Тебе там плохо будет».

А вечером приехал Гольдштейн, один. Соколов тоже отметил, что «опять без жены». Недомогает. Двадцать раз сказал «спасибо» (за приглашение). Закусили-выпили, разговор был сдержанный, Саша (Гольдштейна он предложил величать Александром) уже не был столь «болтлив», более того, появились нотки «иерархии», не очень навязчивые, но четкие. Вспоминал. О Лимонове, о Кузьминском, центре тогдашнего «русского Нью-Йорка», о «Голубой Лагуне». «Египетский труд», – сказал Гольдштейн. Тут выяснилось, что у меня комплект, Соколов пожелал увидеть одну фотографию из «Лагуны», «только не помню, в каком томе… а где они у тебя?» «В спальне». «Пошли, я тебе покажу», – вызвалась жена. «Наум не против?» – ухмылочка. «Валяйте, ребята». А вообще такую волчару только оставь на минуту с овечкой… «Александр» привез какую-то свою статью о Соколове и несколько номеров «Зеркала». В пол-одиннадцатого откланялся. А мы опять до двух ночи досидели вдвоем, допили вино, попели.

28.11. От Штейнера:

Наум, я читаю Вашу книгу перед сном и по утрам, когда нет мочи вставать, отлетаю душой, вступаю в разговор, оснащаю поля десятками невнятных помет и экскламаций – и сочиняю в голове текст, направленный к вам – и написанный кириллицей.

Мне это созвучно – и слог, и тон, и даже про политику. Вот только про баб-с, на мой вкус, многовато – но это, я, видать, от разницы в темпераменте или просто от зависти говорю.

На меня навалилось обычное паскудство – дети и подружки (кажется, снова куда-то засасывает) да отсутствие денег (на сей раз круче обычного), да к тому же глубокая и ровная в своей определенности и окончательности депрессия после поездки в Израиль – я много лет держал на задворках сознания идею, что вот совсем подопрет и вернусь туда, где я любил и меня любили. Вернулся – увидел, что любят (иногда я с испугом думал, что «видно тебя, братец, приняли за главнокомандующего»), но непроизвольно ощутил, что я уже не тот – как тень элизийская, а то и как Лазарь, тридневен от гроба, − пейзажу чужд и между всем – черта.

29.11. Вечер Гольдштейна в магазине «Дон Кихот». Рассказывал о новой книге. Название неудачное: «Аспекты духовного брака» − брак слово двусмысленное. Прочитал кусочек из публикации в «Зеркале». После чтения «рассказал о замысле». Мол, это такой «роман с культурой», и вообще он «гностик», «испытывает отвращение к плоти», и к «сексуальности», «только «духовное» его утешает. Я его спросил: «А с какой культурой-то роман? С мировой, с русской, али еще какой?» «А так, – говорит, – никакой. Вот стоят книги на полках, что с полки снял, то и культура». А отрывок прочитал про пышнотелую негритянку, которую он, как под микроскопом, рассматривал в общественном транспорте. «Что о ненависти к плоти, – влезаю, – никак не свидетельствует, скорее о тоске по плоти». «Нет-нет! – замахал он руками. – Что вы! И описания моих скитаний по борделям чисто этнографические». А по-моему, говорю, сексуальные сцены у вас самые удачные… Тут и Нина Воронель оживилась, попыталась его за половое уесть, но села в лужу. Народ спрашивал: как вы относитесь к такому-то, кого считаете самым-самым. Он охотно раздавал оценки. Назвал Соколова и, посмотрев при этом на меня, Кононова. Но вопросы о «здешних» обходил.

Народу было человек двадцать пять. Воронелям подарил книжку. У Нинель короткая стрижка, короткая шея, крутые плечá и коровье вымя под полосатой маечкой с вырезом. Боцман в тельняшке с декольте.

1.12. Заставил себя почитать Гольдштейна, «зеркальную» публикацию. В деталях он хорош, в знакомых деталях эмигрантского быта, поданных с тяжелым, но чеканным пафосом витиеватости, изощренности, вычурности, − здесь этот пафос уместен. Но детали у него вспомогательны, он «строит» не на них, а на высказываниях о культуре, которые должны быть, по идее, поэтически весомыми и интеллектуально разящими (иначе − набор заметок для газеты «Вести», пародия на жалкое бессилие пафоса, потуги-натуги типа: «Трепет Ницшева провозвествования, зачерпнувшего аргументы в сфере умопостигаемой Вероятности, во исполненье которой необозримое, но конечное число частиц должно вновь и вновь слагаться в исходные комбинации фатума…»). И еще он строит на «идеологическом эпатаже». Борцу за «литературу подлинности и существования» не то что не хватает оригинальных «жизненных впечатлений» (не обязательно объездить полмира и испытать жестокость наемников, тюремные нежности и мучительные подвиги плоти), ему не хватает «оригинальной жизненной позиции» (без оригинальности кому нужна подлинность), поэтому воителю с искусственностью в литературе приходится напяливать на себя пестрые наряды машкарадной революционности или безопасного фашизма. Он, видите ли, ненавидит гастарбайтеров, эту «морщинистую проголодь недородов». Но ненависть выглядит наигранной, даже нелепой (для такого культуроведа): «азиаты мечтали кушать собак, за этим, не побоюсь утверждать, и приехали, вкусовое ощущение раздираемого их желтыми зубами еврейского (!!) собачьего мяса было главной, единственной целию путешествия…», «…вывозили дышать инвалидов, нежно гладили паралитиков, подтирали анусы паркинсоновым трясунам, кормили питательным раствором столпников альцхаймера… за бездну заботы они просили ничтожную малость – еврейских собак, веселых, славных псов, бездомных бобиков…» Если это ирония (господи, а что же еще?!), то какая-то неловкая. Не убедительна и эпатажная брезгливость к «низшим классам» мальчика из гоголь-могольного детства мельхиоровых ложечек, обласканного в молодости «женщинами свободных профессий», «впечатлительность» которых была «беспрекословно чарующей», и которые «устилали просторные ложа алыми (пылкость), персиковыми (нежность), лимонными (близость разлуки) простынями», к этим несчастным низшим классам, «которые не обнимали и уже не обнимут «высокоразвитых женщин – поэта, историка, архитектора, журналистку…» Тоже ирония? Но это уже было: «меня любили домашние хозяйки и даже одна женщина – зубной техник». Какие-то архаровские социально-исторические обобщения: «Окраины корчатся от зависти к изобилию центра… Населенные пункты Америки и Европы составлены из сомнамбулических толп, готовых отдать себя крокодилам, только бы невредимым осталось право на труд… Третий мир должен честно задаться вопросом, готов ли он к получению удовольствия от труда…» И как трогательна среди этих размашистых метафор рабства и варварства неожиданная для одинокого мечтателя забота о Родине: «Какой вывод из вышеизложенного? Вывод понятен: всем оставаться на своих местах. Румынам – в Румынии, филиппинцам – в Филиппинах, тайцам – в Таиланде, малайцам – в Малайзии, китайцам – в Китае. Пусть едут куда им заблагорассудится, пусть где угодно строят курятники, жрут стариков и выносят собачьи горшки – лишь бы избавили нас от себя. Их присутствие род злокачественной опухоли. Смешение рас… несет Израилю гибель…» Но, брезгуя «мирными рабами», он не отказывается от литературного капитала «неустроенности»: «Пространство вокруг буржуазно, сам же я неустроен», «мне платят скудное жалование», «две трети мира бедней меня, бедняка», «надо выложить из пустого кармана…»

Очерки о Музиле, Йозефе Роте, Лу Сине, Голосовкере и Британском музее справочно познавательны, но у автора другая задача, он жаждет создать из биографии поэтическую метафору: «Лишь стойкое иночество, моления затворника и ежедневные монастырские уроки письма могли привести его душу и слог к той мерцающей, помрачительной святости… с колдовски нараставшим в нем жутким спокойствием и рассудительным исступлением указывал на возможность обрести состояние кобальта и лазури»…», «ранг мистического вожатого, тайного имама своей расы, …непостижимое назидание, дожидающееся толкователя», или – «все пирамиды, иероглифы, сфинксы отстроены эбеновыми предками, цитируют сказки, любовные гимны, поэмы знойные, благовонные, где юные груди, не остывая в тени пальмолистьев, имеют вкус финика и вина, а лепет нежных губ что всплеск браслетов, не забыты слова Ипуера, плач над страной, загубленной дурными жрецами, лениво вырезать надписи, готовить церемониальных гусей».

Метафорическая трясина…

9.12. Барак подал в отставку. Ну как тут не вспомнить Розанова: «…неумелость власти, недаровитость к ней». «Жить улицей, околодочком, и – не более…»

11.12. Дорогой Наум, спасибо большое за адреса, может, я что-то теперь и сдвину с места.

Вот кончились букеровские дела и у меня стойкое ощущение похмелья, хотя на банкете я не смог проглотить даже капли водки. Устал люто от бессмысленности московской, одних и тех же людей, диких пробок на дорогах, сумасшествия и обид.

Слаповский меня потряс. На обед у английского посла (кстати, кухня мерзейшая – треска в соплях) он заявился в серейший декабрьский день в белом пиджаке и черной рубашке с чернейшим галстуком, как финансовый директор поп-группы «На-на». Ну а вечером, на банкет, – чернейший пиджак с белейшей рубашкой и красным галстуком. Я как представил, что он из Саратова этот гардероб пер, то сразу капель захотел ему накапать. Это надо было видеть!

Все, Наум, суета сует! Смысла никакого, одна туса, как сейчас дети говорят. Ну ладно, хоть тыщу баксов якобы дадут. За шорт-лист.

Наступило ли угомонение на благословенных землях?

Что славного? Я с Шенбрунн пообщался, она всякого про Иерусалим понарассказывала интересного. Даже захотелось ломануться к гробу Господнему.

Посмотрим.

У нас теплейшая серейшая депресснейшая зима. Я жду, как девушка, 22 декабря, чтобы света прибавилось, мне всегда после этого числа как-то легче делается.

Да, Наум, на букеровском банкете не было вина! Одна водяра, теплая, я ее не пил. Ооо!

Пишите.

Ваш НК .

Позвонил Гольдштейн. Болтали о Соколове и его затворничестве, что после такого долгого молчания ему теперь очень трудно снова «выйти на сцену», о Букере, оказывается, дали не Слаповскому, а Шишкину. О Слаповском Гольдштейн отозвался пренебрежительно: «крепкий беллетрист».

От Штейнера:

Здравствуйте, Наум!

Жизнь становится все «странновее и странновее» (не помню, как там в русском переводе переданы слова Алисы («curioseer and curioseer»). Частенько кажется, что она все-таки не сестра, как тому сталинскому небожителю, а скорее, как воспитательница из детдома, полная бессмысленных запретов и ограничений. Кстати, по ассоциации с помянутым поэтом вылез у меня образ из его менее счастливого современника (и вроде как бы друга): «Я буду жить, дыша и большевея». Странновее – большевея. Забавно. Надо бы взять на вооружение это словечко, родившееся в первой строке письма к Вам. Кажется, оно в известных интеллигентам текстах доселе не обнаружено? Надо бы у Гольдштейна спросить. Ох, не люб он мне, признаться, хоть и неловко даже. При всей любезной мне затейливости и навороченности, его тексты отдают какой-то душно-влажной восточной чрезмерностью, чем-то бакинско-багдадским, когда интеллигентские центоны слипаются в какое-то гаремное марево арабесок, этакое серальное текстоложество, густое и потное. Ух, как я его,­ хотя за минуту до этого и вовсе не думал.

Какое уп-поительное все-таки занятие писание это (да на родном языке, добавлю тоскливо). Я в последнее время (хотя оно давно уже скорее пост-последнее) пишу исключительно всякие официальные реляции по-английски, да вот еще с недавнего времени ­любовные послания на этом же чужом языке. Прелюбопытный опыт оказался. Может, это как раз то, чего не хватало мне для полной метанойи, я никак не могу понять, я это, или не совсем я, когда вылезает из меня какой-то жаркий лобзающий лепет по-американски. Вот Вы человек бывалый, скажите, Наум, возможно ли нечто душевное с богатой американкой, не знающей, кто такой Набоков?

Вообще, это пребывание в Израиле оказалось для меня неожиданно грустным ­среди веселий и пиров и припадания к старым камням. Ощутилась какая-то предельность-конечность моего собственного мифа о возвращении в Иерусалим, мифа, коим малодушно питался годы и годы по мере того как пейзаж за окном становился все странновее… Вот и милому Вернику, конфиденту моему главному и любимому, никак не напишу обстоятельно и благоуветливо, отделавшись лишь парою эпистолярно невыразительных записок.

Тот же Гольдштейн писал зачем-то про меня (ничего про меня не зная) в вольных комментариях к моему «Гонскэ», что, дескать, у вас у всех там в Америке плохо, а у нас тут вырос журнал и сложилась общность, литературно-приватная. Приезжайте, мол. Ладно, я лучше здесь прервусь, довольно желчи и грустных пеней. К тому ж и младенец, здоровенный детина, не по годам независимый, проснулся и требует кормления.

Женя.

Позвонил Арон Амир, хочет встретиться. Кафе «Ольга» на Жаботинского. Я приоделся: коричневая водолазка, черный жилет и черное флорентийское пальто. Он выпучил глаза:

– Ты выглядишь, как министр!

– Сомнительный комплимент.

– Нет, правда, шикарно выглядишь.

– Мерси-мерси.

После общих рассказов о «достижениях» изложил идею: хочет возобновить издание «Кешета» совместно с журналом «Геликон» и какой-то амутой[14] типа «национальный фронт». Толкать старую идею Ратоша[15] (и его самого) про «иврим». Долой «евреев», да здравствуют «иврим». Не хочу ли принять участие. В ближайшее время соберутся несколько человек, обсудить, и, если я не против, он меня пригласит. Отчего же, можно и обсудить. Вдруг подошел Ури Дан[16]. Они поздоровались. Амир меня представил. Ури Дан сказал, что читал недавно Черчилля в переводе Амира и выражает ему свое восхищение этим гигантским трудом. Я пригласил его сесть с нами, пивка выпить. Он внимательно на меня покосился, поблагодарил: нет, он спешит, просит простить. Откланялся, снова бросив на меня внимательный взгляд. Что ж его так заинтриговало – моя наглость, или пальто флорентийское? Вообще-то пальто на ура. Здесь такое не носят.

29.12. Соколов был простужен. Хрипел. Жаловался, что спортсмены все время расслаб­ляются и его втягивают, да еще всю ночь сидят в стриптиз-барах, дорвались. «В Тверии же нет стриптиз-баров».

Шли вдоль реки. Тихий, солнечный день, дело к закату. Чемпионат проходил буднично. Познакомились со знаменитыми тренерами, киевская школа, чемпионы мира… Гребной клуб основали «немцы», в последний момент, в конце 30-х, успели вывезти оборудование, лодки. Висит мемориальная доска какому-то Вернеру…

Поднялись на веранду спортклуба. Пили кофе. Смотрели, как финишируют «скифы». Внизу знаменитые тренеры кричали: «Нажми!», «Поработай, поработай!». «Вяло идут, – сказал Саша. – Лениво». Внизу пацаны, из начинающих, таскали тяжелые лодки, ноги у них подкашивались, как у пьяных.

Опять он рассказывал про Афанасьева, который гениальный музыкант, а теперь романы пишет. «Он, когда решил романы писать, спросил меня, на каком языке; нет, на русском – ты что, на этом варварском языке, нет, ни в коем случае, но он одинаково свободно владеет французским и английским, я ему говорю, ты же живешь в Париже – пиши по-французски, а он говорит: мне все равно, где я живу. По-английски, да. Не, это страшный модерн, что-то в стиле позднего Беккета. Он уже несколько написал, даже, кажется, известен в определенных кругах».

Попив кофе на веранде и попрощавшись с тренерами, отправились обратно. План был – на Алленби, в книжные, а потом где-нибудь посидеть. Вдоль реки стояли какие-то плохо сколоченные сараи, кое-где старый баркас колыхался у берега. Солнце почти село, только верхушки деревьев и дома на том берегу были в желтых мазках. «Вот здесь я бы хотел жить», – сказал он, показывая на сараи. «Или здесь», – выбирая баркас. «В каком-то таком ненадежном месте. Да, цыганская душа, так и есть…»

«Зеркало» он прочитал. Штейнер ему не слишком понравился. «Отрывки такие, наспех сделано, конечно, культурный багаж большой, но написано не вполне профессионально. Не сравнить с твоей книгой. Да, похоже, но у тебя… вроде идет смена житейских событий и ничего не происходит, но создается ощущение потока жизни и такого крадущегося драматизма. Интересно, как ты это делаешь. Кстати, хотел тебя спросить, я так периодически возвращаюсь к ней, перечитываю.., вот кто такой этот Додик?» «Должен открыть тебе профессиональную тайну – «Додик» выдуман. Интересно, куда ты ни ткнешь, все выдумано». – «Так это очень хорошо, что лучшие куски выдуманы. Это и делает вещь романом, а не дневником».

Поехали на Алленби, в «Эксклибрис». Двухэтажный книжный магазин с баром. Разбрелись в книгах рыться. Через час встретились в баре. «Ты считаешь, что «Кузнечика» стоит почитать?» – спросил он. «Да. Я думаю, тебе будет интересно, чисто профессионально. Если хочешь, у меня есть». – «Аа, хорошо, я лучше у тебя возьму». Жене пора было отчаливать, у нее на вечер билеты в «Гешер» на «Мастера и Маргариту», посадил ее в такси, а мы втроем еще зашли в «Стемацкий», там вообще на русские книги была пятидесятипроцентная скидка, а потом пошли в сторону Шенкин, но свернули в кафе на углу Алленби и Бальфур, оно было почти пустым, но выглядело уютным. И мы не промахнулись: свойская обстановка, хорошая еда, метродотель похож на джинна из лампы Аладдина. «Напоминает греческую таверну», – сказал Соколов. Взяли бутылку красного, потом еще одну, а потом и третью. Славно посидели. Бродскому опять досталось.

31.12. Утром убили сына рава Кахане. Обстреляли машину. И жена погибла. Трое детей ранены.

Миша позвонил, как всегда, рано утром. Ему помогают еврейские организации. «Рука помощи». Окно уже заделали. Все починят, бесплатно. Все сгорело, он ведрами выносил пепел. Ужасно обидно, что сгорели старые записи, ведь он записывал с радио редкие группы, которые давно распались. И жалко, что пианино сгорело. В последнее время особенно хочется поиграть. И книги сгорели. Мою книгу он взял у Матвея, еще раз читает, и теперь такое ощущение, что я начал новую жизнь. И потом эти хождения по учреждениям, милиционерам.., «я вдруг понял, что ты, когда уехал, то просто перевез всю эту жизнь с собой... Но сейчас все другое, и ты живешь на другой планете... Вообще, хоть все и сгорело, но зато у меня... С Олей я порвал, вернее она со мной, после того, как она попросила меня, чтобы я больше не звонил. Но когда я сгорел, то она меня нашла, и все началось снова.

Поехал в «Вести» забрать книжки. Купил бутылку земляничной наливки, распили всей редакцией «Окон». Потом вышли с Гольдштейном поболтать на кухоньке. Порадовал его, что Соколов остался доволен его статьей о нем. У Гольдштейна на столе два журнала: последние «Сплетение» и «22». Полистал оглавления. Позлословили. Я вспомнил, как Соколов сказал, что не может найти у Лимонова ни одной положительной черты. «Он холодный, – сказал Гольдштейн. – В этом смысле у него что-то общее с Горьким. Вопреки общепринятому мнению, Горький был человек холодный и расчетливый. Вот когда я читал «Жизнь Клима Самгина»...»

В коридоре Зайчик беседовал с женщиной, я еще раз пожелал ему счастливого Нового года, он сказал: «Вы мне ничего не принесли?» «К сожалению, ничего. Как только что-то будет...» Он сделал вид, что ему грустно.

«s Novym Godom» звучит, как с «Новым Богом»…


[1] Верховный религиозно-законодательный орган в Иудее эпохи римского господства, по-гречески Синедрион, Общее собрание, буквально «совместное заседание» (от syn — «вместе» и hedra — «седалище»), в ивритской транскрипции Сангедрин, но в русском дореволюционном правописании (см. книгу «Мировоззрение талмудистов», СПб, 1874 г., на репринт которой, изданный «Ладомиром» в 1994-м, я и «опирался») − Сингедрин. Русское правописание опиралось на греческий оригинал (также и «синагога»). По сути это «древние евреи» исказили греческое правописание… В общем, вопрос спорный.

[2] Центральный мобилизационный пункт.

[3] Предпасхальная церемония сжигания всего собранного дома квасного.

[4] «Наш дом Израиль» − партия репатриантов из СНГ.

[5] Могила пророка Самуила, над которой, как геологические срезы: храм крестоносцев, мечеть.

[6] Шамир в переводе с иврита «укроп».

[7] Кто старается, того засасывает, а говно всегда всплывает (ивр.)

[8] Гаон − гений (ивр.).

[9] Известный режиссер-кинодокументалист.

[10] Ортодоксы (ивр.)

[11] «Не-не, я же сказала, по тридцать восемь с каждого». – «За час-то? Хотя бы два часа!»  ивр.).

[12] Известный израильский гребец, медалист олимпиады в Сиднее.

[13] Рабби Моше Бен-Маймон (1138–1204) − величайший еврейский философ, ученый и врач.

[14] Амута – объединение с некоммерческими целями.

[15] Известный израильский поэт эпохи борьбы за Независимость, выдвинувший идею создания новой, ханаанейской нации, «иврим».

[16] Известный израильский журналист, друг Ариэля Шарона.

Михаил Гробман

 

ЛЕВИАФАН

ДНЕВНИКИ 15.6.1991 – 30.10.1992

1991

15.6. Тель-Авив. Леня Бельский принес новый заголовок газеты – «Знак времени».

С Иркой и Леней на вернисаже Мих. Хазина – коммерция.

С Иркой и Леней у Захара Шермана. Разговор с Димой. Он настроен очень против всего здесь. Смотрел с Захаром и анализировал его картину с арабом. Моя школа начинает давать плоды.

Звонил Йоси Цуриэль, в полном восторге от моей статьи о Рафи Лави в «Маариве».

У нас Леня и Элина Пташки (позн.). Элина принесла свою статью.

16.6. Тель-Авив. У нас Саша Бренер, Гриша Блюгер и Илья Соркин (привез материалы о себе в «З.В.». Записываю новые каталоги.

17.6. Тель-Авив. С Бурлюком у Светы Фейгиной (позн.), и она постригла его наголо (кроме ушей и кисточки хвоста). У нас: Гриша Блюгер и Ирка клеют газету, Семен Чернов корректирует.

18.6. Тель-Авив. У нас: Гриша Блюгер (поиски шрифта названия). Захар Шерман (принес эскиз 2-го холста на одобрение). Пазитка. Эмма Сотникова.

19.6. Тель-Авив. Ирка сдала в типографию первый номер «З.В.»

Приехали в Израиль мама, Баська, Нелька. Поселились у Софки и Тушканчика.

У нас: Миша Михельсон (насчет набора «З.В.», Лев Беринский (принес материалы), Света Дубровская и Саша Рудаков (я дал им задание для «понятного искусства».

Был в Гешере. Вечер авторской песни. Советский гнусный задор и лирика новоселов.

По телевидению немецкий фильм о Кабакове (очень примитивный). И Кабаков говорит то, чего от него хотят. Мы с Иркой фигурируем тоже, в эпизоде.

20.6. Тель-Авив. У нас: Люши, Саша Бренер, Йорам Брайер (с картонкой атрибутированной Васей Ракитиным как Кандинский), Саша Аккерман (в гостях из Парижа, где он живет на краю жизни).

Вышел альманах русск.-изр. лит-ры «Скопус-2» с моими стихами. Люши достал календарь-каталог выставки в Марселе с группой Левиафан.

21.6. Тель-Авив. Вышел 1-й номер «Знака времени». Главный редактор – Ирка. С моей статьей о Рафи Лави и «Словарем поэзии».

У нас: Леня Бельский (принес эскиз драматического пейзажа и я говорил с ним, объяснял); Саша Бренер (привез статьи, работал над рукописями); Фаня Каплан (позн., дали ей задание для «З.В.»); Саша Гольдштейн (принес статью в «З.В.») и Яша Шаус (принес статью в «З.В.»). Вечером Гиора Розен с Линдой и Даниэлой Зейгенхауз.

Во «Времени» и «Новостях недели» радостное сообщение о смерти «Бега времени». Но никто не ожидал появления «Знака времени».

22.6. Тель-Авив. У нас впервые мама с Баськой и Нелькой. Златка. Ужин. Нелька осталась жить у нас.

23.6. Тель-Авив. У нас писатель Борис Клетинич (позн.) (насчет «З.В.»).

Орли Торен интервьюировала Ирку (для телевидения).

У нас Юра Карабчиевский с женой Светой (принес письмо от Левы Повзнера) (позн. и говорили о лит-ре и «З.В.»).

У нас Пазит. Закончил стихотв. «Там, где дикие имамы…»

Тушканчик напал на Софу, Баську и маму и убежал с ребенком к родителям. Мы с Яшкой застали их в истерике. Полиция задержала Тушканчика, составила дело и запретила ему на два дня появляться в собственном доме. Яшка с Софой были в полиции. Короче, Текстильщики возникли в Тель-Авиве.

24.6. Тель-Авив. Ирка и Гриша Блюгер клеют «З.В.»

У нас Мих. Вертовский (позн.), шашист, гроссмейстер и журналист.

У нас Лена Ганевская (ола хадаша с приветом от Милы Голубкиной).

Я был у мамы – Баськи – Софы. Беседовал с отцом Игоря о нем.

25.6. Тель-Авив. У нас: Кенда Баргера (вернула мои работы с Кельнской выставки); Лева Беринский (принес материалы для «З.В.»); Савелий Перец (бывший бакинский функционер, сейчас он редактор «Круга»); Света Фейгина (принесла статью о собаках).

Дома – Яшка, Златка с Асафом, Нелька, Гиль.

26.6. Тель-Авив. У нас: Бекки Фрайштадт (я перевел ей договор); Мих. Воронский (художник, оле хадаш, принес для «З.В.» свои копии индийских миниатюр).

Закончил статью «Аромат тех дней».

С Иркой, Яшкой, Нелькой смотрели квартиру маме/Баське. Зеев Рон, сын хозяйки – тоже служит в авиации, в компьютерах. С Иркой были у Аркаши Горенштейна и Тани Слуцкой.

27.6. Тель-Авив. У нас: Саша Бренер (подарил мне кат. русск. иск. – это 9999 книга в моей библиотеке); Саша Аккерман (он живет какими-то малыми придонными интересами где-то на краю жизни, так мелко закончилась его карьера без Левиафана). Юрий Арустамов (насчет материалов для «З.В.»).

Был Габриэль Мокед с Леей Хаан, Габриэль на ходу написал ответ Р. Нудельману для «З.В.»

28.6. Тель-Авив. Вышел второй номер «Знака времени» со статьей Саши Бренера «На смерть русской поэзии» (с моим стихотв.). На 1 стр. «Начало огуречного сезона» иркиного письма. Не зря наша газета стала важным явлением в русском Израиле.

У нас Саша Бренер (работа над «З.В.»); Френкель Арон (о статье).

Ирка, Златка, Нелька (живущая у нас) были у мамы и Баськи.

29.6. Тель-Авив. У нас: Женя Жилинский (принес эскиз работы, я часть одобрил, часть забраковал и дал указания); Исаак Розовский (психолог) и Толя Добрович (психиатр) о сотрудничестве В «З.В.»

30.6. Тель-Авив. Ирка хлопочет по фискальным делам и о квартире для мамы.

У нас Саша Аккерман; Баська с Софой и ребенком.

Мы с Иркой у Маргалит Роэ насчет квартиры маме/Баське.

Мы с Иркой у Люши в ресторане: вечер в честь греч. поэтессы Катерины Анжелаки-Родне (и ее альбома, нарисованного бездарной Тамар Рикман). (Люши издатель). Мы встретили Сашу Арария с его женой Эмми, он приехал в Израиль со своим фильмом «Доорс». Знакомые: Ронит Варди, Нехама Дуэк, Витек, Арэла Хадар, Элит Ишурун, Номи Гивон (улыбается и боится), Моше Гершуни, Тали Тамир (ты, говорит, все еще хулиган), Михаль Хайман и др.

1.7. Тель-Авив. Ирка с Гришей Блюгером клеют «З.В.» Семен Чернов ищет ошибки.

Была Танька Корнфельд. Яшенька перевез маму и Баську на их новую квартиру.

2.7. Тель-Авив. У нас скульптор из Москвы, оле хадаш Генрих Готенберг с женой Мариной. Он делает советский китч и я сказал, что ему надо делать, в какие магазины идти.

Тенно Соостер привез эскиз идеи для проекта «Понятное искусство». Нечто подобное моим чемоданам. Я беседовал с ним и направлял.

Златка, Асаф Амдурский и Нелька. Пазит у нас.

3.7. Тель-Авив. У нас Леня Бельский с женой Олей. Впрочем, и Леня сам совсем не из нашего теста и не нашего круга. Но для проекта попробую его мобилизовать.

У нас Лена Румянцева, она очень мила.

Заходил некто Роман Литвак за своими графоманскими книгами.

4.7. Тель-Авив. Иерусалим. У нас: Исаак Савранский (Ирка начала платить авторам); Саша Бренер (работал над текстами для «З.В.»).

С Иркой и Сашей (на Яшкиной машине) поехали в Иерусалим. Вечер поэзии в Русском центре с моим участием. Боря Камянов – организатор и ведущий. 1-й – Наум Вайман (рифмованная банальность), 2-я – Светлана Шенбрун (проза), 3-й – Савелий Гринберг (милая старомодность, и Савелий сам, который очень мил в своем классическом обличии поэта). Потом я. И после меня – Дина Рубина. Было ок. 40 чел., включая авторов. Это выглядело жалко, убого, никчемно. Я влип по собственной халатности. Были: Лена Аксельрод, С. Шаргородский и В. Тарасов (опасливо почтительный с Сашей Бренером, обескураженные силой «З.В.»), М. Генделев (бегущий меня, суетливо обиженный на мою статью), Ф. Дектор, Дина Рубина (позн.) (хвалила мои стихи и сказала, что они похожи на Пригова) и пр.

С Иркой, Бренером и Людой на просмотре «Доорс» в Эдисоне. Саша Арарий как продюсер выступил с речью. Торжественная лазерная иллюминация. И долгий-долгий фильм. Фильм о рок-музыканте, о свободе, истеблишменте и любви (а в итоге фильм об американском идиотизме, инфантильности и духовной пустоте – хотя не это была цель режиссера О. Стоуна). Вся иерусалимская публика была здесь. Это был Сашин триумф. Майк Феллер печалился, что когда-то, не веря в Сашу, он отдал свою часть копирайта за какие-то мелкие компенсации. Потом мы все с Сашей Арарием, Люши, Алиной и пр., с Бренером и Людой поехали в дискотеку, но быстро сбежали, т.к. был грохот и слепящий свет.

5.7. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» №3 с моей статьей «Аромат этих дней…» и пр.

У нас: писатель Юрий Адамов (позн.); Борька Юхвец, Фаня Каплан (со статьей); Леня Бельский; Давид Подольский (новый корректор, позн.); Саша Гольдштейн (по моей заметке поправил свою статью о конструктивистах. Беседовали о совр. лит-ре и пр. Вместе с Бренером Саша наш лучший автор).

Ужин у Михи и Орны Барамов в честь родственника, свежего оле Ильи Смирина – он шахматист и гроссмейстер. Барак и Нимрод. Пили за поступление Барака и Яшеньки в Купер Юнион.

6.7. Тель-Авив. Мевасерет Цион. У нас Ицхак Голан и Мириам. Звонил Миша Козаков – он приехал жить в Израиль, подписал контракт с Камерным театром.

С Иркой и Нелькой ездили в Мевасерет Цион – там день рождения-сюрприз Аркаши Горенштейна. Таня Слуцкая, Саша Окунь, Игорь Губерман (очень хвалил мою статью об алие), Зунделевич Илья с Иркой (молчит о «З.В.», как партизан), Савелий Дудаков с женой, Арон Априль с Леной, многочисленные врачи и пр. Я выпил пива, поел и заснул на диванчике вдали от общего веселья.

7.7. Тель-Авив. Фотограф Ивош Кормош снимала вещи Е. Ротенберга для Опатовского.

У нас Лили Баазова (позн.), тюрколог, уехала из Грузии как туристка и осталась в Израиле) со знакомой, старушкой-переводчицей, туристкой из Москвы. Рассказывала о бесперспективщине в Грузии. Очень темпераментная. Говорили о работе для «З.В.»

У нас Миша Одноралов с Хаей. Миша – маленький, бородатенький, но возмужаленький. Ирка взяла у него интервью для «З.В.» Он играет в преуспевающего американца, путешествующего по Востоку. Маленький православный еврей Миша с нью-йоркского дна жизни. Уходя, он столкнулся с Марком Шепсом и Эстер. Я познакомил их и показал Марку мишино досье. Миша был потрясен этой встречей с директором музея Людвига у нас в доме.

Ужин с Иркой, Эстер и Марком. Марк читал мою статью о Рафи Лави. Обсуждали Лави, А. Баруха, общую ситуацию в Израиле. Планы Марка (Марк привез копии немецких статей о нем. Он строит свою карьеру по моим советам – в частности, акцентирует себя на работу с молодыми). Много говорили об искусстве. Я рассказал подробно о своем проекте «Понятное искусство» – Марк не очень верит в перспективность этого метода работы, считает, что это скорее педагогический эксперимент, но все-таки предпочитает видеть результаты перед окончательным мнением. Он хочет при моей помощи сделать серьезную решающую выставку русского искусства. Мы много смеялись и прекрасно провели вечер, полностью понимая друг друга. На самом деле у Шепсов нет других друзей в Израиле. И это после 20 лет жизни здесь. Все вернулось к 1971 г. Сейчас для всех мы с Марком – одна компания. Забавно, изр. художники, и те, что выступали против Марка, начали ползти к нему на брюхе в связи с его новым назначением.

8.7. Тель-Авив. Клейка газеты, Ирка и Гриша Блюгер. Корректор Семен Чернов. Я ищу иллюстрации. Пишу дневник, карточки людей, адреса.

Позвонил Оскар Минц (с русск. радио), выразил полный восторг моей статьей «Ароматы…» Они хотят передать ее в эфир на СССР.

Георгий Катаев занес статьи, они с женой в восторге от «Ароматов…» Эта статья оказалась страшно популярной.

9.7. Тель-Авив. У нас Велвл Чернин (позн.), идишский поэт, симпатичный парень.

Исаак Рейдер (позн.) привез материалы о себе (муз. педагог).

Некто Даниэль Райгородский (оле хадаш, бывш. провинц. сов. журналист) принес примитивные сов. тексты. Ушел обиженный.

Был Миша Заборов с псевдоинтеллектуальными статьями.

Был Захар Шерман с коллекционером Беном Гдалевичем (бизнесмен из Бельгии). Я показывал каталоги. Он настолько не мог поверить, что я обладатель тысяч работ русск. художников, что потом сказал Шерману, что он думает, что я блефую. Купить что-нибудь из моих работ он не изъявил желания.

10.7. Тель-Авив. Юра Адамов принес статью в «З.В.»

Бренер Саша расписывал пленку с однораловским интервью.

Звонок – Лена Бейлинсон-Фишелевич – в мае приехала в Израиль.

С Иркой у мамы и Баськи. Мама в новой квартире заняла пост – поставила диван в прихожей, чтоб ничего не прошло мимо нее.

11.7. Тель-Авив. Нелька живет у нас, Златка в скандале, убежала жить в квартиру Асафа.

Исаак Савранский принес статьи в «З.В.»

Люши взял 3 масл. пастели. Саша Бренер писал тексты и пр. Ирка с Эстер Шепс на море.

12.7. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» №4 с моей статьей о Малевиче, со статьями Бренера и А. Гольдштейна и пр. материалами. Газета высокого класса. Моя статья из прошлого номера произвела на всех большое впечатление (отклики со всех сторон). Сегодня ее передавали по русскому Голосу Израиля на СССР.

У нас Саша Гольдштейн (с новой статьей, и мы много говорили о литературе, я перевожу его на наши рельсы); Борька Юхвец (в сегодняшнем № его статья и портрет); Мих. Пархомовский (принес статью); Марина Генкина (принесла статью).

Вечером ужин у Захара Шермана и Риммы. Водка под фаршированную рыбу, приготовленную Захаром. Мы с Иркой, Сема Аджиашвили с Мананой, Санфорд.

13.7. Тель-Авив. Эйн-Харод. С Иркой, Гиорой Розеном, Линдой и Беатрис ездили в музей Эйн-Харод.. Говорили с Алией Эвен-Ор, смотрели ее польскую выставку.

Златка – Нелька – Дорит Иерушалми.

Был Леня Пташка. Ирка платит деньги за статьи выше, чем другие.

14.7. Тель-Авив. Был Мелик Агурский; был Юра Адамов (принес статью); был писатель Матвей Гейзер (позн.), гость из Москвы (принес статью о Михоэлсе и Шагале, но очень скучную); был Александр Белоусов (позн.), (чисто русский человек, перешедший в идишскую литературу).

С Иркой смотрим квартиры под контору (на Алленби, Бен-Иегуде).

Ирка с Юхвецом и Пазиткой пошли на прием во франц. посольство. Там были Шепсы и все лизали Марку жопу, а Марк подмигивал Ирке. В трудные для Марка времена на вернисажах к нему мало кто подходил, теперь же, когда он опять большой начальник, все толпятся около него. Таково это ничтожное общество.

15.7. Тель-Авив. Заходила Ирка Райхваргер с Мири.

Исаак Рейдер с женой занесли материалы о нем.

Ирка с Гришей Блюгером клеют газету. Заходила Лена Румянцева.

16.7. Тель-Авив. Яшенька у нас. Он делает интерьер клуба летчиков на базе, закупает мебель, выбирает стиль, цвет. Планирует интерьер. Это его первая архитектурная работа.

У нас Дорон Лурье. Я дал ему пачку книг о Левитане (для выставки) в Т-А музее. Он привез мне 15 каталогов «Авангард – рев. – аванг.»

Ев. Ар. на операции (камень в почке). Ирка в больнице у нее.

Смотрели квртиру на Бен-Иегуде 48-а с Иркой и Юхвецом – хозяева Ора и Эуд Замир (психологиня и физик).

17.7. Тель-Авив. Ирка в больнице у Ев. Ар. Я ходил на рынок.

У нас Баська и Аська Кин, Леня и Оля Бельские, Тенно и Надя Соостеры (планировал с Тенно его картину), Пазит.

18.7. Тель-Авив. У нас Эстер Шепс и они с Иркой на море. Был Саша Бренер (работал для «З.В.»).

19.7. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 5. Хороший номер.

У нас: Саша Бренер, Борька Юхвец, писатель Дмитрий Брудный (позн.) (престарелый солидный советский официальный еврей, теперь оле хадаш, полный претензий, пытался убедить меня напечатать его бездарный текст. Ушел обиженный), Фаня Каплан (со статьей о евр. в декабризме), Аня Горенко (начинающая поэтесса, манерная очкастенькая девочка, обижена на Генделева и пришла в наш лагерь).

С Эудом Замиром и Орой составили договор (600 $ в месяц) и подписали у матери Оры. Получили ключ от квартиры – ул. Бен-Иегуда, 48-а, 3-й этаж. Контора «Знака времени», жилье Бренеров и студия Юхвеца. Коммуна.

20.7. Тель-Авив. Златка готовится к приезду Асафа Амдурского. Сегодня он возвр. из Европы.

С Яшенькой и Иркой перевезли мебель на нов. квартиру.

У нас Таня Слуцкая, Аркаша Горенштейн и Мики; Савелий Перец с женой.

Я написал статейку «Зеленая линия Европы».

21.7. Тель-Авив. Ирка с Гришей Блюгером клеют газету.

Саша и Люда Бренеры перевезли вещи из Иерус. в новую квартиру.

Вечером мы с Иркой, Блюгером и Бренером в новой квартире «З.В.». Бренер ночует в первый раз.

22.7. Тель-Авив. У нас Б. Юхвец, А. Бренер, Л. Бельский (принес эскиз и я его направил далее) и О. Бельская (принесла перевод статьи для «З.В.»).

Ирка в новой конторе «З.В.». У нас Пазит. И забегала Бекки Фрайштадт.

23.7. Тель-Авив. Занимаюсь почтой. Саша Бренер принес статью о вечере В. Тарасова и А. Волохонского (я предложил дополнить оценками).

Заходили Баська, Аська Кин с Женькой.

24.7. Тель-Авив. Был Исаак Савранский (принес статью для «З.В.»).

Вечером мы в «З.В.» – Ирка, я, Саша Бренер и Саша Гольдштейн. Говорили о литературе. Дали Саше Гольдштейну задание написать о проблеме олим. Пазит принесла бутылку шампанского. Все в восторге от квартиры «З.В.». Смотрели статьи.

25.7. Тель-Авив. Написал статью «Адская кухня Ближнего Востока». Юхвец приходил за дрелью. Света Фейгина принесла статью. Ирка в конторе «З.В.».

Мунди позвал на свой спектакль. Мы были с Иркой и Златкой. Генеральная репетиция. Публика – прибл. 40 человек. Рони Сомек с Лиорой. Нахум Коэн с Яэль.

26.7. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 6. На первой стр. моя статья «Зеленая линия Европы», мой «Словарь поэзии», репродукции Э. Шехтмана, статьи А. Бренера, М. Амусина, М. Генкиной и пр.

Я дал Саше Бренеру задание написать о Иосифе Бродском.

У меня Моше Бар-Иегуда (позн.), (зав. отд. культуры в Гистадруте) – хочет издать мою работу. Смотрели мои гуаши.

27.7. Тель-Авив. Прием у Михи Бар-Ам и Орны в честь отъезда Шепсов. Мы с Иркой и Пазит. Офер Лелуш. Дани Караван с Хавой. Менаше Кадишман. Реувен и Шушана Берманы. Гиль Гольдфайн с женой. Дорон Лурье. Шуля Лигум. Нехама Гуральник с мужем. И прочие.

28.7. Тель-Авив. Мы с Иркой в конторе «З.В.» Саша Бренер. Игорь Губерман принес статью о себе – но низкого уровня (не пойдет).

Я приглашен на заседание комиссии по культуре в Рабочей партии. Бекки Фрайштадт. Миха Хариш, Гад Якоби, Нисим Звили были там. Менахем Пери. Одед Коглер. Шломо Бар-Шавит, Моско Алкалаи. Я выступал и говорил иначе, чем все. Якоби и Пери потом ссылались на меня.

29.7. Тель-Авив. Написал в основном статью о И. Левитане по заказу Дорона Лурье для каталога Т-А музея. Заходил Эрнесто Леви (обмен испанскими книгами).

30.7. Тель-Авив. Писал о Левитане. Ирка в «З.В.У меня был Борис Ентин (позн., театровед). Я заказал статью в «З.В.». Был Захар Шерман.

Моше Бар-Иегуда вернул гуаши, с «Москвы – евреям» сделал хромолин.

У нас – Моше Зимрат. Когда-то, 20 лет назад, в Шонау, он показался нам элегантным, интеллигентным израильским дипломатом. И что же нынче – унылый, пенсионер, бывший пакид. Он хотел, чтобы «З.В.» помог в продаже Библиотеки Алии. Цви Нецер в пансионе, ничего не помнит – мозг отказался ему служить.

31.7. Тель-Авив. Закончил статью о Левитане. Писал письма.

У нас Баська с Инной Теверовской.

1.8. Тель-Авив. У нас: Велвл Чернин, Б. Юхвец, Элина Пташка.

Мы с Иркой у Дорона Лурье в Т-А музее. Выставка И. Левитана.

2.8. Тель-Авив. У нас: Дм. Сливняк, Юра Адамов, Тенно Соостер, Евг. Жилинский, Лена Румянцева, Борька Юхвец, Саша Бренер.

Я написал статью «Коктейль де-юре и де-факто».

Вышел «Знак времени» № 7 с моей передовицей «Адская кухня Ближнего Востока», с Иркиной статьей «Лица нездешним выраженьем», Златкиным фото, моим «Словарем поэзии» и пр. Ирка занимается газетой 24 часа в сутки, но и результат – газета высшего класса.

3.8. Тель-Авив. Рассылаю во все концы света почту – письма, записки, газету «З.В.», каталоги.

4.8. Тель-Авив. У нас: Дм. Брудный (со статьей). Саша Бренер (расписал интервью). Юра Карабчиевский (принес статью).

Возил с Баськой маму к Рири Манор (на обследование глаз).

5.8. Тель-Авив. Мы в конторе «З.В.». Ирка с Блюгером клеют газету. Я сокращал статью Л. Беринского. Саша Бренер.

6.8. Тель-Авив. У нас: Авиноам Коссовский (разговор о рыбной ловле). Георгий и Шура Катаевы. Саша Бренер (беседа). Люши.

7.8. Тель-Авив. У нас: Майкл Вайнтрауб (позн.) (торговец русск. книгами из США. Мои знания охладили его пыл). Леня Гиршович (на побывке в Израиле. Ирка взяла у него интервью). Саша и Люда Бренеры (продавец квартиры пытается их надуть. Мы с Иркой читали документы).

8.8. Тель-Авив. Захар Шерман привез гостя из Кельна, худ. Жору Пузенкова (он рассказывал о русск. худ. на Западе. Не у всех дела радужны).

9.8. Тель-Авив. Вышел наш «Знак времени» № 8. С моей передовицей «Коктейль де-юре и де-факто», с моей статьей «Загадка Левитана» и с моим «Словарем поэзии».

У нас Саша Бренер и Саша Гольдштейн (беседы о лит-ре и пр.).

10.8. Тель-Авив. У нас весь день Миша Козаков. Учит иврит, в работе, в депрессии, мужественно готовит роль на иврите. Я поддерживал его. У нас Люши. Пазит.

11.8. Тель-Авив. У меня: Мириам Глас (за переводом). Света Дубровская (за советом).

Тенно Соостер сказал, что наш «З.В.» – единственная интеллигентная газета.

Написал статью о русск. писателях в эмиграции.

Выст. Таньки Премингер у Товы Осман. Ирка Райхваргер, Б. Юхвец, А. Бренер.

С Иркой и Юхвецом у Эрнесто Леви и Идит Годик. Пиво.

12.8. Тель-Авив. Закончил большой холст «Пиздец империи».

Ирка в конторе – клеит с Блюгером «З.В.».

У нас – Юра Карабчиевский (мысли о литературе у него очень простые).

У нас Захар Шерман. Я его толкаю на эксперименты.

13.8. Тель-Авив. Некая женщина освобождала квартиру в Рамат-Авиве и отдала мне русские книги своего дяди. Я привез полный багажник – ничего ценного, много макулатуры, но я разрезал – выискиваю русск. художников и пополняю архив. Как курица по зернышку.

Выступали с Иркой по радио «РЭКа» у Жени Гуревича о «Знаке времени».

14.8. Тель-Авив. Разбирал новые книги. Писал статью. У меня Талила Ихиель.

15.8. Тель-Авив. С Иркиными дополнениями закончил статью «К берегам отеческой земли».

У нас – Юра Адамов. В конторе «З.В.» – Юхвец, Бренер, Тарасов.

16.8. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 9. Заходили два брата Гена и Миша Перлины.

Выпивка в конторе «З.В.» – мы с Иркой, Б. Юхвец, Саша Гольдштейн, Марина Генкина, Саша и Люда Бренеры, Оля Медведева.

17.8. Тель-Авив. Написал передовицу «Война морали».

У нас Марк и Эстер Шепсы. Прощальный ужин перед их отъездом в Кельн. Очень теплый вечер. Они после 20 лет в Израиле уезжают, имея в друзьях только нас. Говорили о многом. Расстались с поцелуями.

18.8. Тель-Авив. Ирка в конторе «З.В.» Я занимаюсь библиотекой.

Была у нас Пазит.

19.8. Тель-Авив. В Москве переворот. К власти пришли реставраторы.

Написал передовицу о перевороте. Слушаю радио, смотрю телевизор. Ельцин собрал народ у русск. парламента. Путчисты, конечно же, встанут твердо на сторону арабов.

20.8. Тель-Авив. События в Москве. Круглосуточное радио.

У нас: Ницца Райх, Тенно Соостер, Йоси Бар-Йосеф, Йосеф Мунди и Пазит Равина.

Окончил «Начало смутного времени».

21.8. Тель-Авив. У нас: Борис Ентин (позн., привез статью о театре для «З.В.»

В Москве обратный переворот. Слава Богу!

22.8. Тель-Авив. Д. Сливняк, А. Бренер, И. Савранский у нас. Принесли статьи.

Ирка занимается день и ночь выпуском газеты.

23.8. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 10. С моей передовицей и словарем поэзии.

В «Едиот ахронот» О. Торен цитирует меня. У нас Б. Юхвец, Саша Простаков, Саша Рапопорт. Ночью писал статью – открытое письмо Б. Ельцину.

24.8. Тель-Авив. Ирка забраковала мою ночную статью, я ее выбросил.

В СССРии закрыта КПСС. Думали ли мы, что доживем до таких дней?

25.8. Тель-Авив. У нас Лена Фишелевич (Бейлинсон). Ола хадаша. Приехала с мужем и ребенком. Мы не виделись 20 лет. У нас Игаль Бин-Нун.

26.8. Тель-Авив. Написал передовицу «В этом новом невероятном мире». У нас: Пазит Равина, Леня Бельский, Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

27.8. Тель-Авив. В Москве умер от инфаркта Мелик Агурский. Он никогда не понимал того, что я делал, но все же мы были знакомы много лет и он был заметной фигурой нашей алии 70-х. Увы!

Фаня Каплан принесла статью, Юра Карабчиевский принес статью.

Гости из Москвы! Вика Мочалова-Кабакова, Дима Пригов (мы, наконец, познакомились), Володя Тарасов (ударник из Литвы) (познакомились) и Иосиф Бакштейн. Стол, водка. Мы позвали Сашу Бренера. Он был тих и почтителен на этой встрече с небожителями.

28.8. Тель-Авив. Прогулка с Иркой и Бурлюком по набережной. Разбор бумаг.

У нас: Лена Румянцева.

29.8. Тель-Авив. У нас: некто Лайла Шварц (делает бездарные перформансы в обнаженном виде, хочет сделать что-то сообща). Ницца Райх (взяла мою статью о Левитане). Юра и Шура Катаевы (принесли статью).

30.8. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 11. С моей передовицей «В этом новом… мире», с моей статьей «К берегам отеческой земли», с моим «Словарем поэзии» и Иркиной статьей о моск. художн.

Написал некролог Агурскому. Кто бы из нас мог подумать, что именно я буду писать некролог Агурскому.

31.8. Тель-Авив. Заехал за Ильей Кабаковым и Викой к Соостерам. Лида, Тенно, Надя, Полина, Медия – полный набор прелестных женщин.

С Кабаковым и Викой у нас. Беседы о будущем искусства и России. Илья ненавидит Россию, порвал с ней навсегда и не думает туда возвращаться. Он в эйфории от Запада, от своего успеха.

Обед на великое множество персон у Ораса Рихтера в честь московско-изр. выставки. Тосты в честь московских чиновников, присосавшихся к моск. авангарду. Мартин Вайль и прочая шваль очень подходят к советской швали. Кабаков – на почетном месте вместе с чиновниками. Юрген Хартен со своей идиоткой Дорит Левите – это торжество их – они кураторы. Мы за столиком с Иркой, Д. Приговым, И. Бакштейном, В. Захаровым, В. Тарасовым. Еще К. Звездочетов, Д. Врубель. Изр. начальники поднимали тосты за советскую сволочь. А моск. авангардисты сидят незаметные в сторонке. Только Кабакова допустили за стол начальников, он теперь, благодаря всемирной славе, их человек. Тут же крутятся и изр. художники, кураторы, шестерки. Чужой и отвратительный праздник.

1.9. Тель-Авив. У нас Иосиф Бакштейн (я дал ему материалы о себе).

Был Эммануэль Бар-Кадма (брал у меня интервью о моск. иск.).

2.9. Тель-Авив. У меня Ницца Райх (редактировал статьи для каталога Левитана).

Ирка в своей конторе. Г. Блюгер клеит. А. Бренер присутствует.

У нас: Натан Федоровский, Николай Ильин (позн.), Павел Хорошилов (позн.). Ильин подарил мне замечательный каталог Шагала.

3.9. Тель-Авив. Иерусалим. С Иркой в Иерусалиме. Выставка моск. художников. Ирка взяла интервью у Ильи Кабакова. Множество народа. Много знакомых. Кабаков, Пригов, Тарасов показали большой перформанс. Группа Зик топила лед. Потом прием в доме-музее А. Тихо. Художники, кураторы. Мы пили вино.

4.9. Тель-Авив. У нас Света Дубровская с Сашей Рудаковым и младенцем.

5.9. Тель-Авив. Написал передовицу «Хлеб и соль Прибалтики». Моше Бар-Иегуда принес календарь Гистадрута с моей огромной «Москва – евреям». Исраэль Кейсар боялся, что эта работа может испортить отношения с Сов. Союзом и чуть не запретил календарь. Шевах Вайс тоже опасался, но все же успокаивал, что, мол, да, конечно, но все же не до такой степени подействует на русских. Амнон Села тоже что-то выражал об обиде, нанесенной русским. Короче, произошло целое бурление по этому поводу, но в итоге проскочило.

С Иркой и Сашей Бренером на русск. выст. в Доме художников (Миша Яхилевич, Рахель Шавит и пр.). Потом в Петах-Тикве на выставке Шермана, Аджиашвили и др. (директор музея выступил с тупой и безграмотной речью о русск. иск. Я прервал его и сказал несколько острых слов – произошел скандал. Далия Левин втихаря радовалась. Санфорд Ш. был мной возмущен). Потом были в музее Рамат-Гана. Все были почему-то очень приветливы. Менаше Кадишман познакомил меня с бывшим главнокомандующим Моше Леви. Мириам Тувия хочет, чтоб я курировал русск. выставку. Меир Пичхадзе, Хаим Маор, Тули Бауман. Сара Леви, Эллен Гинтон приветлива (к чему бы это?).

Я живу в Израиле в пустыне.

6.9. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» №12 (новый формат) с моей передовицей, словарем поэзии и некрологом Агурскому.

У нас: Саша Гольдштейн, Яша Шаус. Пазит Равина. Гиора Розен и Линда.

С Иркой, Гиорой, Линдой и Пазит пошли в контору. Там застолье: Саша и Люда Бренер, Б. Юхвец и Саша Простаков, Марина Рапопорт с приятелем, Леня Румянцева, Гриша Блюгер с приятелем. Наш приход не всеми был принят радостно. В конторе, в коммуналке «Знака времени» возникли подпольные течения. Как будто мы с Иркой – начальники.

7.9. Тель-Авив. С Яшкой ездили в кибуц к Мириам Аисраэли, она отдала свою библиотеку.

С Иркой и Викой Мочаловой у Алины и Люши. У нас Эли Барбур с женой, Габриэль Мокед.

8.9. Тель-Авив. У нас: Фаня Каплан.

Еврейский Новый год. Ирка устроила ужин для родственников. Баська, Нелька, мама, Аська, Женька и Яшенька со Златкой.

Приходил Захар Шерман с эстонцами: Сим Аннус с женой.

9.9. Тель-Авив. Под тяжестью книг сломался стол. Разбираю книги.

Вика Мочалова сегодня уплывает на Кипр.

10.9. Тель-Авив. Разбираю книги новые. Саша Бренер принес статью. Аркаша Горенштейн осматривал мою кисть – установил растяжение.

11.9. Тель-Авив. Написал статью «Небытие, из которого нет возврата».

У нас: Оля Медведева, Пазит Равина.

12.9. Тель-Авив. У нас: Саша Бренер (принес статью мне на просмотр). Люши (обсуждение дел). Рири Манор.

В конторе «З.В.» возникла коалиция против нас с Иркой – Саша Бренер и другие. Они нас обсуждают и злобничают. При этом готовы продать друг друга.

13.9. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 13 с моей передовой, словарем поэзии и Иркиной статьей о коллекции Рамат-Гана.

У меня: Таня Корнфельд, Марина Генкина, Женя Жилинский, Света Дубровская и Саша Рудаков. Яша Шаус. Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

14.9. Тель-Авив. Утром написал стихотв. «Пока не сняли Горбачева…»

Саша Бренер заходил за телевизором.

С Иркой у Аркаши Горенштейна и Тани Слуцкой. У них Юра Меклер (последний раз виделись, кажется, лет 25 назад). Пили водку.

Ночью написал 4 стихотв. «Когда я молод был…», «Когда растянута у человека жила от ноги…», «Я лелею свою болезненную ногу…» и «Скажи-ка дядя…» Это некоторый поворот в моих стихописаниях.

15.9. Тель-Авив. У нас: Оля Медведева (переводит на иврит статьи из «Знака вр.»), Элина и Леня Пташки (привезли Элинину статью).

16.9. Тель-Авив. У нас Авраам Кампф (я отругал его за плохой выбор русских худ. для выст. «От Шагала до Китая». Брускин и Куперман внутри, Кабаков и Яковлев отсутствуют. Он оправдывался). Был Лева Беринский. Была Пазит.

17.9. Тель-Авив. Ольга Коэн из Т-А музея брала у меня интервью.

Зашли соседи по двору и с ними Марина Портон – искусствовед (позн.).

18.9. Тель-Авив. Ирка с Бурлюком гуляли на море. Я написал статью «Филантропия наоборот».

Саша Бренер принес статью об Антологии Скопус – я обсудил ее с ним и предложил доработать. Читал ему новые стихи.

19.9. Тель-Авив. У нас: Йосеф Мунди (брал у меня интервью для «Аль-Амишмара»); Иосиф Кавалерчик (позабыл, кто это); Боаз (фотографировал меня для газеты); Дорон Лурье (подготовка кат. Левитана).

Вечером у нас: Ксана Старосельская (гостит в Израиле), Йосеф Бар-Йосеф, Б. Юхвец, Саша Бренер и Оля Медведева.

20.9. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 14. С моей статьей «Небытие, из которого нет возврата» и «Словарем поэзии». С Иркиным интервью с Ильей Кабаковым. Со стихами и портретом Игоря Холина. И с 3 статьями Бренера (мы воздвигли Бренера из небытия).

В «Даваре моя статья («К берегам отеческой земли»). У меня Семен Аджиашвили.

21.9. Тель-Авив. Сегодня мне исполнилось 52 года.

Заезжал Лева Гройсман с женой (выбирали картинки в счет страховки автомобилей – моего и Яшкиного).

Вечером у нас с Иркой: Пазит Равина, Боря Юхвец, Саша Гольдштейн, Саша Бренер и Люда. Отметка скромная моего Д.Р.

22.9. Тель-Авив. У нас: Авраам Кампф (готовит евр. выставку, я показывал и убеждал взять Володю Яковлева и Евг. Ротенберга); Юра Катаев (принес статью Шуры для «З.В.»).

23.9. Тель-Авив. Эйн Харод. С Гиорой Розеном и Линдой ездили в Эйн Харод на Биеннале фотографии. Много людей. Праздник. Речи. Очень слабая выставка (Галия Бар-Ор – хозяйка. М. Бар-Ам и Орна. Хаги Эрман. Михаль Хайман. И пр. знакомые).

Ночью написал 2 стихотв. «Стучит мое сердце в груди…» и «Никогда не забуду тот миг…»

24.9. Тель-Авив. Саша Бренер пришел со скульптором Мишей Рапопортом (позн.). У М. Р. есть потенциал и он хочет вырваться на какие-то новые просторы. Я беседовал с ним.

У нас: Юра и Шура Катаевы. Написал 3 стихотв.: «Никогда, никогда, никогда…», «Сосудов полон и кишок…», «Свое болезненное тело…»

25.9. Тель-Авив. У нас: Мих. Горелик (позн.) из Москвы (говорили о его статьях для «З.В.»); Авигайль Узи (фотографировала меня для «Едиот Ахронот»), Аксенова Света и Вадим Климовский (с материалами о себе в «З.В.»); Тенно Соостер с прелестной Полиной; Гиора Розен с Линдой.

Написал предисловие к «Чреву Парижа», стихотворения «Еврейская профессия» и «Не курите сигареты…»

26.9. Тель-Авив. Пришел завтрашний «Аль Амишмар» с моим фото и интервью, данным мною Мунди. Мунди конъюнктурщик, играющий в радикала.

Был Саша Бренер – я читал ему новые стихи. Он похож на заторможенного испуганного зайца.

У нас: Лиля Аврутина с дитем (она ночует у Ирки в конторе).

27.9. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» №15 с Иркиной статьей «Книжные копи Израиля», с моей ст. «Филантропия наоборот» и с моим «Словарем поэзии» и со статьей, которую я внушил А. Бренеру, о Бродском. Пишу статью о советских людях в Израиле.

28.9. Тель-Авив. Закончил статью «Проклятый советский короб».

У нас: Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая (я читал свой новый цикл о здоровье, Аркаша пришел в неистовый восторг). Пазит Равина (читал ей статью «Короб»). Появляются регулярно Златка и Асаф Амдурский.

29.9. Тель-Авив. Ирка у Шемы Принц в лавке встречалась с Мишей Козаковым, Никулиным и гостем Алексеем Баталовым.

У нас: Юра Адамов (принес статью); Саша Гольдштейн и Ира Шойхет (которая теперь корректор «З.В.»; Игорь Гельбах (позн.), (гость из Австралии, я отдал ему его толстую рукопись взад).

Мы с Иркой у Юры, Жанны, Наташи и Жени Гандельсманов. Ужин с водкой. Беседы. Они прелестные люди.

30.9. Тель-Авив. Ирка в конторе. Гриша Блюгер клеит ей «З.В.»

Я в похмелье – читаю, разрезаю старые газеты.

1.10. Тель-Авив. Умер сосед по двору, починщик фотоаппаратов Морис Анжел.

У нас: Ксана Старосельская (гостит в Израиле у сына).

Ирка в «З.В.», встречается с людьми, клеит газету.

2.10. Тель-Авив. У нас: Люши. Дима Сливняк (со статьей). Элина Пташка (со статьей). Света Фейгина (за гонораром). Игорь Саркулов ( с эскизом, и я его обсуждал).

3.10. Тель-Авив. Яшенька прилетел с базы, Златка взяла его из Сдей Дов.

Ирка с Юхвецом и Бренером пошла на выст. Джаспера Джонса в пав. Рубинштейн – и они тихонько смылись, оставив ее одну на выставке. Инфантильные плебеи.

4.10. Тель-Авив. У нас: Офра Муалем (секр. общества перформансистов). Юра Карабчиевский (наводящий тоску своей итээровской банальностью). Пазит Равина (была страшно возмущена поведением Юхвеца и Бренера).

Вышел «Знак времени» № 16. С моей передовой «Еврейская профессия», с моей статьей «Проклятый советский короб», с моим «Словарем поэзии. Со статьей Шауса об Антологии Скопус (и среди портретов и мы с Бурлюком).

5.10. Тель-Авив. Написал статью «Быть или не быть?» Новоселье у Хаги Эрмана (Пинхас Коэн-Ган, Моти Мизрахи и др.). У нас: Саша Гольдштейн и Ира Шойхет.

6.10. Тель-Авив. У нас Марк Амусин (позн.) и его жена Римма.

7.10. Тель-Авив. У нас: Захар Шерман. Люши. Была Пазит (мы с ней обсуждали дела).

8.10. Тель-Авив. Среди советских олим началось бурление по поводу «Короба».

Ирка в конторе, Гриша Блюгер клеит «З.В.» (в конторе растет напряжение, клубится заспинное недовольство шестерок). Начал статью о конце русского искусства.

9.10. Тель-Авив. Первый советский выстрел – статья Бухмана в «Новостях недели» против меня и «Короба».

У нас: Леван Намгалашвили (кинооператор, оле из Грузии, привез дополнительные материалы о себе); Дима Сливняк (привез статью); Йорам Брайер; Пазит привезла Леню Гозмана (сов. психолог, турист, мы заказали ему статью); Саша Гольдштейн и Яша Шаус.

10.10. Тель-Авив. У нас: Б. Юхвец, Тенно Соостер.

Идут ругательные письма на мою статью.

11.10. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 17 с моей передовой «Быть или не быть?», со «Словарем поэзии». «Советикусы» облаивают меня в «Новостях недели».

У нас: Лида Соостер (с какой-то знакомой); Люда Майофис с дочкой (Ирка возила их к логопеду. Златка – шофер. Плюс Асаф). Были у Яши Александровича). Майофисы ночевали у нас.

12.10. Тель-Авив. Общаюсь по двору с Хаги Эрманом. Первый дождь. Был у нас Яшенька.

У нас: Саша Гольдштейн (обсуждаем очередные темы); Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая (Аркаша осматривает мою ногу).

13.10. Тель-Авив. Подрезал кустарники в саду. Написал статью «Чужое евр. государство». Был Яша Шаус. Вместе стряпали передовицу.

14.10. Тель-Авив. Читаю русские газеты.

Звонок с радио «РЭКа», там разговор зашел о моем «Коробе». Я отвечал прямо в эфир на злобные вопросы слушателя. Весь олимовский Израиль кипит в связи с моей статьей. Написал стихотв. «Свет лампы…»

15.10. Тель-Авив. Разговор с Бренером. Я высказал ему, что он общается с самым низким слоем людей, окружил себя ничтожествами. Он со всем согласился и сказал, что и сам это чувствует и хочет все изменить (и действительно, в наше отсутствие контора заполняется всякой швалью и они гуляют в свое удовольствие. Около нас вдруг возникла чужая низкопробная среда). Бренер всегда в каком-то внутреннем напряге, закрыт в общении и лицо краснеет, принимая выражение обиженного кролика.

16.10. Тель-Авив. Были у ветеринара. Мы с Иркой и Бурлюком. Хаги Эрман с кошкой. Ветеринар, Рами Тамир, выписал антибиотик для ушей.

Вечером с Иркой были в конторе «З.В.»: застолье – Саша Бренер и Люда, Лена Румянцева, Марина Белтова (позн.), Саша Окунь и его приятель Эмик, Рома и еще инженер оле хадаш в майке. Унылое общество, не наш уровень, не наш слой.

17.10. Тель-Авив. У нас: Захар Шерман (перед отъездом в Европу).

Ирка в Иерусалиме (Малка Кац, Андрей Резницкий и Ида, Майя Каганская, Володя Тарасов).

У нас Габриэль Мокед и Лея Хаан, Саша Гольдштейн, Оля Медведева. (Я дал Г.М. статьи Саши Гольдштейна и Бренера. Написал стихотв. «Как хорошо не ведать даты…»

18.10. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 18. Со статьей Шауса «Еще раз о коробе и коробейниках…» и пр.

«Новости недели» не перестают нас облаивать.

Пришли пакеты из суда – Неля Гутина затеяла кляузу. Противно.

У нас: Марина Генкина, Таня Корнфельд, Давид Маркиш.

С Иркой в конторе «З.В.» Водка. Марина Генкина. Боря Юхвец. Саша Бренер. Оля Медведева. (Марина ночует в конторе).

19.10. Тель-Авив. У нас: Б. Юхвец, Менуха Гильбоа, Яша Шаус, Саша Гольдштейн и Ира Шойхет; Марина Генкина.

20.10. Тель-Авив. Написал статью «Незаметный аккорд».

У нас: Женя Лейбович (с книгами). Юра и Шура Катаевы (со статьей и за гонораром). Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

21.10. Тель-Авив. Ирка у Гиммельфарба и в конторе с Г. Блюгером – клейка «З.В.»

Я тоже был в конторе «З.В.»: Гриша Блюгер, Саша Бренер, Элина Пташка, Ира Шойхет, Саша Гольдштейн, Оля Медведева. Вечером у нас: Леня и Элина Пташки.

22.10. Тель-Авив. У нас Фаня Каплан (принесла статью). Верена Дорн (позн.) – немецкая писательница, журналистка.

23.10. Тель-Авив. У нас: Верена Дорн (подарила свою книжку).

Я был у Ривки Тальфир (она подарила мне пару книг).

У нас: Саша Гольдштейн и Яша Шаус. Леня Бельский.

24.10. Тель-Авив. Пришла Златка с Асафом Амдурским – у него вышла пластинка.

У нас: Моти Мизрахи, Хаги Эрман, Коби Макмилан (позн.).

С Иркой в Т-А музее на вернисаже итальянского дизайнера.

25.10. Тель-Авив. Вышел «З.В.» №19 с моей статьей «Незаметный аккорд». Русские газеты не перестают откликаться на «З.В.»

У нас: Саша Гольдштейн и Ира Шойхет.

Мы с Иркой и Б. Юхвецом на ужине у Оли Медведевой.

26.10. Тель-Авив. Написал стихотв. «Я пошел молиться Богу…»

Мы с Иркой в конторе «З.В.»: Боря Юхвец, Саша Гольдштейн и Ира Шойхет (Ирка нашла им квартиру этажом ниже), Яша Шаус, Саша Бренер. Вечером у нас: Леня Бельский.

27.10. Тель-Авив. У нас: Миша Козаков (принес свои фото для «З.В.»), Леня Курис, Саша Гольдштейн. Написал передовую статью «Бумажные тигры Мадрида».

28.10. Тель-Авив. Ирка в конторе «З.В.» – Гриша Блюгер клеит газету. Леня Бельский привез картикатуру для «З.В.» Саша Бренер. Марина Белтова.

29.10. Тель-Авив. Ирка в конторе «З.В.» – клейка.

Отдал Иораму Брайеру огромную пачку листов разных изр. художников и получил 10 маленьких работ: этюд Н. Крымова, акв. А. Остроумовой-Лебедевой, акв. М. Аладжалова, акв. А. Куприна, литогр. Ю. Клевера, акв. М. Добужинского, акв. А. Лабаса и др.

Златка с Асафом Амдурским у Хаги Эрмана (фильмы, курево).

30.10. Тель-Авив. У нас: Леня Куртис.

У нас в конторе «З.В.»: Габриэль Мокед и Лея Хаан, Саша Гольдштейн, Саша Бреннер, Оля Медведева. Окончил стихотв. «Внутри любого человека…»

31.10. Тель-Авив. Мы с Иркой у Рами Бланка / Моти Фридмана, и потом в магазинах.

У нас: Элина Пташка. Златка дома с Асафом и Орли Вайнерман.

1.10. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 20 с моей передовицей «Бумажные тигры Мадрида». «Новости недели» продолжают атаковать меня.

У нас: Иосеф Мунди, Боря Юхвец, Саша Гольдштейн, Марина Генкина.

2.11. Тель-Авив. У нас: Саша Бренер (он написал статью о Дериде, которого не читал, а знает по цитатам из сов. журнала. Мы решили не печатать этот словесный выебон и я говорил с Сашей. Он краснеет и молчит): Иоси Бар-Иосеф (был в Москве. Его пьесы идут в сов. театрах); Яша Шаус; Женя Жилинский; Марина Генкина. У нас Яшенька.

С Шаусом делали интервью для «З.В.» о литературе.

3.11. Тель-Авив. У нас: Марэн Фрейденберг (оле хадаш, сов. историк, принес для «З.В.» очень примитивную статью).

4.11. Тель-Авив. С Иркой у адвоката Рафи Мельмана (Неля Гутина и ее кляуза).

Леня Бельский принес рисунок для «З.В.»

Златонька устроила перестановки в своей комнате. Асаф.

Написал передовицу «Колесо истории».

5.11. Тель-Авив. У нас: Андрей Резницкий и Ида Блох. Ида 20 лет в Израиле и Андрей организовал пьянку в конторе «З.В.» Иосеф Мунди, Гриша Блюгер с приятелем, Саша Бренер; были Саша Гольдштейн с Ирой Шойхет, но быстро ушли. Я был сильно пьян, боролся с Бренером, побили посуду. Бренер в большом напряге и для него эта борьба была не дружеской игрой, но тяжелым сопротивлением, которое он не в состоянии высказать словами.

6.11. Тель-Авив. У нас: Люши (он вернулся из США). Яша Шаус (дописали диалог для «З.В.»); Тенно Соостер.

7.11. Тель-Авив. С Иркой, Ш. Гиммельфарбом и Р. Мельманом в суде из-за проклятой Гутиной пришлось потратить полдня на судебные коридоры и судебную гнусь).

С Иркой в Т-А музее (взяли каталог Левитана с моей статьей).

У нас: Боря Юхвец, Оля Медведева.

8.11. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 21.. С моей передовой «Колесо истории».

Заходил Леня Бельский с рисунком для «З.В.»

У нас собрание «З.В.». Обсуждение. Марина Генкина, Боря Юхвец, Саша Гольдштейн, Яша Шаус, Элина Пташка. Саша Бренер. Я говорил и о недопустимости того, как Бренер написал о Дериде, не читая его. Все гворили о том, как видят дальнейшую работу.

Когда все ушли, Марина сказала Бренеру, что сложилась невыносимая ситуация, и чтоб ее поправить, Бренерам надо выехать из конторы «З.В.», с чем Саша согласился (Саша Бренер развел в нашей конторе людей самого пошлого типа. Они все ведут себя, как шестерки, веселящиеся в отсутствии начальника. Бренеры, для которых столько было сделано (квартира, зарплата, работа), враждебны нам и чужи. Это дело надо кончать.

9.11. Тель-Авив. Ирка самым блестящим образом создала газету высокого класса. Единственно что отравляет атмосферу – неожиданная инфантильная неблагодарность и злоба Бренера и тех, кого он организовал возле себя, всяких ничтожеств и импотентов.. Такие надежды были на Сашу Бренера, а он оказался говном.

10.11. Тель-Авив. Ирка у Ш. Гиммельфарба – этот провинциальный идиот даже не в состоянии оценить, что это такое – «З.В.»

У нас: Сема Аджиашвили и Манана.

С Иркой в университете на вернисаже Гауди: Моти Омер, Узи Агаси, Менуха Гильбоа, Офер Лелуш и пр. Отвезли Яна Раухвергера с дитем домой и были у Ирки Райхваргер.

11.11. Тель-Авив. Написал статью «Модный синдром».
У нас: Сабина Весс (голландская актриса и скульптор, от Лены Халь, показывала свой видеофильм, ужасная тоска и хуйня); Леня Бельский с Олей; Пазит Равина (обсуждали Юхвеца, Бренера, их поведение и предательство).

12.11. Тель-Авив. Мы с Иркой в конторе «З.В.» Леня Пташка и Элина, Ира Шойхет (корректура), Гриша Блюгер (клейка), Женя Штейнер (позн. и беседовали).

Люши и Эли унесли «Пиздец империи». Заходил пьяный Мунди.

13.11. Тель-Авив. Ирка забрала мою маму из больницы (она там была для операции глаз). Вообще Ирка глава всех семейств и благодетель.

14.11. Тель-Авив. С Иркой на азкаре по Моше Гильбоа (на кладбище Кирьят-Шауль и потом у Менухи дома). Много друзей Моше.

15.11. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 22 с моим и Шауса диалогом о литературе и жизни.

«Новости недели продолжают печатать отклики против меня в связи с «Коробом».

У нас: Саша Гольдштейн и Яша Шаус.

16.11. Тель-Авив. У нас: Сабина Весс (навевающая муть и скуку); Яша Шаус с детьми; Боря Юхвец; Саша Гольдштейн и Миша Деза (он появился на Т-А горизонте).

Яшенька и Ирка отвезли мою маму в больницу (для глаз).

17.11. Тель-Авив. Написал статью «Ремонтные бригады Господа Бога» и вставку об Изе Шамире и его клеветах.

У нас Гена Ронин с семьей (в гостях из США). Маме сделали операцию катаракты.

18.11. Тель-Авив. Ирка занята выпуском «З.В.» и была у моей мамы в больнице.

С Иркой на спектакле Видгопа по Жану Жене: Эмма Сотникова, Женя Цветков, Женя Лейбович, Леня и Инна Гольдштейны, Марина Белтова и мн. др. Спектакль скучноватый

19.11. Тель-Авив. В «Хадашотах» хвалят «З.В.», в «Новостях недели» грязь обо мне.

У нас: Люши; Света Дубровская. Читаю древнегреческую прозу.

20.11. Тель-Авив. С Иркой в конторе «З.В.»: Б. Юхвец, Саша Гольдштейн, Ира Шойхет.

Вернисаж Яна Раухвергера у Бинета: Офер Лелуш, Тувия Беери, Танька и Осип Премингеры, Ирка Райхваргер, Эльханан Хальперин, Иоси Ашер, Шир Швадрон, Далия Левин, Мих. Рапапорт, Илан Нахшон и мн. др. Работы Яна – возврат к неоимпрессионизму.

21.11. Тель-Авив. Выступал на радио «РЭКа». Круглый стол: с Яшей Шаусом, Савелием Перецом, Алексом Дмитриевым (позн.). Ведущий: Женя Гуревич. Говорили о журналистике. Ожидались нападения на мой «Короб», но к нашему удивлению их не было.

С Иркой были на конференции Рабочей партии. Узи Наркис.

С Иркой на выставке-распродаже ВИЦО. Пошли поглазеть. Картины олим. Торговая муть. Люся Бренер (из нашей алии 70-х), Инна Флерова, Юрий Штерн, Эдуард Левин.

22.11. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 23. С моим предисловием к статье Изи Шамира. В «Пятнице» эпиграмма на меня.

Менуха Гильбоа подарила мне пачку книг, а я ей чей-то рисунок.

У нас: Миша Деза; Яша Шаус; Марина Генкина.

23.11. Тель-Авив. Ирка опекает Баську и маму. И Аську.

У нас: Саша Гольдштейн (разговор о Мамлееве и русск. лит.); Марина Генкина и Миша Деза; Таня Каганова.

С Иркой были у Эрнесто Леви и Идит Годин.

Звонили Воронели с суперлативами «Знаку времени» – если уж такая чуждая публика раскололась – это говорит о нашем полном успехе.

24.11. Тель-Авив. Бренер занялся плотной обработкой Тани Кагановой, видя в ней дырочку в высший московский свет. Таня – из компании Паши Пепперштейна.

С Иркой у Саши Гольдштейна и Иры Шойхет.

С Иркой на вечере московского актера Зямы Гердта в Доме журналистов. З.Г. популярный советский актер, публика принимала его, затаив дыхание. Через 20 лет настигли нас здесь и советские люди, и их герои. Он рассказывал о Твардовском, Светлове, Самойлове и пр. либеральной советской публике. Советские актеры и режиссеры едут в Израиль на заработки, их публика частично теперь здесь.

25.11. Тель-Авив. Ирка пишет для «З.В.» Мы с ней в конторе. Таня Каганова, которую мы поселили в конторе, с ее приятелем бизнесменом Левой Фрусманом. Бренеры – которые ходят как мыши и вьются вокруг Тани. Саша Бренер старается извлечь пользу из всех людей, которые появляются в конторе.

У нас: Миша Деза; Дорон Лурье с Белой Тушинской и каталогами Левитана; Леня Бельский (приносил свою картину на совет).

26.11. Тель-Авив. Писал статью.

С Иркой в конторе «З.В.»: Г. Блюгер клеит очередной номер; Саша Бренер сбежал, а его Люда что-то жарит (мы не дождемся их отъезда); Элина Пташка печатает свою статью; Женя Штейнер; Таня Каганова.

27.11. Тель-Авив. Выездная радиопередача из Димоны: ведущая Хадасса Вольман (позн.) и Цви Сальтон (позн.) и кроме меня – Женя Клячкин (позн.), Лева Сыркин, Дани Рубинштейн. В зале человек 100. Клячкин пел свою пошлятину, Сыркин рекламировал свой талант. Ужин. Дорога.

28.11. Тель-Авив. Был на заседании культ. совета Форума. Лена Фрумина, Нинель Воронель, Слава Чаплин, Слава Мальцев, Таня Бруцкис, Г. Винницкий.

29.11. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 24. С моей передовой «Ремонтные бригады…» У нас: Рути Аргов; Миша Деза и Марина Генкина; Боря Юхвец; Таня Каганова; Хамуталь Бар-Иосеф.

30.11. Тель-Авив. У нас: Саша и Нинель Воронель (они пришли к нам за какой-либо кооперацией, наш «З.В.» пользуется уважением и успехом); Саша Гольдштейн и Яша Шаус; Миша Деза и Марина Генкина. Закончил статью «Стратегические верблюды».

1.12. Тель-Авив. Ирка занимается, как обычно, «Знаком времени».

У меня: Лана Итина и Сергей Фирер (я консультровал их насчет коллекции работ Б.Ефимова, А.Каневского и пр.); Леня Бельский (воспитываю в нем совр. художника).

Звонила Нелька Портная из Вашингтона. На улице срубили пальму. Дожди.

2.12. Тель-Авив. Мы с Иркой в конторе «З.В.» Г.Блюгер (клеит «З.В.»); Саша Гольдштейн, Ира Шойхет (корректирует); Миша Деза и Марина Генкина.

Звонил Левка Нусберг из своего Оранжа (поздравлял с Ханукой, счастлив своими публикациями в «З.В.», был поражен назначением моего друга – Шепса – в Людвиг-музей).

3.12. Тель-Авив. Написал статью «Украина: начало истории».

С Иркой в конторе «З.В.»: Г. Блюгер (клеит «З.В.»); Миша Деза; Таня Каганова; Леня Пташка (принес ст. Элины); Феликс Хушинский (позн.).

4.12. Тель-Авив. У нас: Хамуталь Бар-Иосеф; Гриша Винницкий (дилер из Вашингтона).

Миша Козаков позвал на свою премьеру (в «Чайке Чехова он играет Тригорина; впервые на иврите, который он заучил, не понимая). Режиссер – московский гость. Мы с Иркой умирали от этой советской скуки. Позн. с Аней Козаковой.

5.12. Тель-Авив. Мы с Иркой у Эльханана Хальперина и Хаи – прием в честь 5-й ханукальной свечи. Иосиф Гатеньо с женой, Роберт Базер с женой, Эли Маргалит с женой, Аарон Алкалаи с Дорой, Иехезкель Штрайхман с Цилей, худ. Вишня (позн.). Вкусный ужин, алкоголь, разговоры.

6.12. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 25. С моей передовой «Украина: история заново» и Иркиным интервью с Моти Мизрахи.

«Новости недели» и «Хадашот» опять пишут про нас. Не проходит и недели без упоминания «З.В.» в прессе, мы – важный фактор всеобщих обсуждений.

У нас: Саша Гольдштейн и Яша Шаус.

В программе «Алеф» ивритского радио мое выступление на вечере в Димоне.

7.12. Тель-Авив. У нас: Александр Урис (позн.).

С Иркой на вернисажах в пав. Рубинштейн. Позн. с польск. худ. Леоном Тарасевичем.

С Иркой и Пазит в конторе «З.В.» Огромное облегчение – Бренеры съехали. Так закончилась наша годовая любовь по ошибке. Мы воздвигли Бренера, окружили его заботой, квартирой, деньгами – а он оказался просто лживым говном. Но надо сказать, что под моим руководством он все же написал несколько хороших статей.

В Эйн Ходе сегодня открылась выставка с моим участием.

8.12. Тель-Авив. Ирка в конторе «З.В.» Уезд Бренеров очистил атмосферу от чужих враждебных миазмов. У меня: Лана Итин.

9.12. Тель-Авив. У нас: Саша Липштейн; Дорон Лурье (вернул книги и пр. с выставки Левитана).

В Златкиной комнате я установил новые полки, целую стену – теперь есть куда ставить книги.

10.12. Тель-Авив. Расставляю книги на новом стеллаже.

Вечер «Знака времени» в Доме писателя. Человек 200. На сцене мы с Иркой, Саша Гольдштейн, Яша Шаус, Марина Генкина, Элина Пташка, Женя Штейнер и сбоку Саша Бренер. Каждый из нас сказал что-то. Вопросы публики. Дискуссии. Бренер сидел напыжившись и, наконец, выскочил, покраснел, сказал что-то о том, что газету надо делать с яйцами и убежал. Что для него «яйца»? Он импотент во всем, он трус, он умеет паразитировать на чем-то сделанном другими. Он владеет искусством мимикрии. Там, где он проползает, он оставляет грязные следы. Его цель не создать ситуацию, а проникнуть в уже готовую. Он хотел нас как-то поддеть под конец, но побоялся и не смог.

После вечера – пьянка в конторе «З.В.» Кроме нас – А.Резницкий и Ида, Володя и Ира Глозманы, Лев Беринский, Исаак Савранский, Танька Корнфельд, Женя Лейбович, Эфраим Баух и др.

11.12. Тель-Авив. Заселяю книгами новый стеллаж.

У нас: Бекки Фрайштадт. Златонька с Асафом Амдурским и приятелями уехали в Синай.

12.12. Тель-Авив. Мы с Иркой в конторе «З.В.»: Феликс Хушинский с молодым писателем Гошей Либерманом (позн.); Элина Пташка.

С Юхвецом перевезли кровать Баське из «З.В.»

С Иркой в «З.В.»: Б.Юхвец, Оля Медведева; чай и беседы о Бренере (Бренер, хитрый жучок, влез в нашу жизнь и теперь мы его выковыриваем – это очень противно).

13.12. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 26 с моей передовой «Стратегические верблюды» и циклом моих новых стихов.

Удовольствие расставлять книги на удобных полках. Мое собрание-архив растет и теснит меня.

14.12. Тель-Авив. Сегодня умер Витя Богуславский – от водки, от инфаркта.

У нас: Танька Корнфельд с Женей Лейбовичем; Люши; Ян Раухвергер с Машей Топаз (в гостях из Москвы).

Вечером с Иркой в «З.В.» Ирка впустила на жительство в «З.В.» Олю Медведеву, т.к. у нее обрушился в доме потолок.

15.12. Тель-Авив. Баркан. У нас: Алик Липштейн (я купил у него автолитографию Кипренского).

Ирка у Гиммельфарба, у этой жабы (он крутит и мутит, мы не знаем, что будет с «З.В.»).

С Колей Тархановым ездил на похороны Вити Богуславского в Баркан. Кладбище там только начинается. А. и Н. Воронели, Б.Пенсон, Г. Люксембург, М.Зайчик, В. и И. Глозманы, Я.Хирам, Ш.Принц и мн. др.

Заходил Илья Бокштейн. Я подарил ему книги. Звонили Марк и Эстер Шепсы из Кельна.

16.12. Тель-Авив. У нас: Яша Шаус (со статьей).

Мы с Иркой у Шерманов. Сема и Манана Аджиашвили и пр. (смотрели работы Шермана, он, под моим влиянием, ищет новых путей).

17.12. Тель-Авив. Мы с Иркой в конторе «З.В.» Г.Блюгер клеит (он выполняет Иркины указания). Ира Шойхет (корректура).

18.12. Тель-Авив. Ирка покупает учебники Нельке Магид. Мы все были на шуке.

Умер Соломон Юнгельсон.

19.12. Тель-Авив. Похороны Соломона Юнгельсона. Мы с Иркой, Яшкой, Златкой.

У нас: Моти Мизрахи, Хаги Эрман, Пазит Равина.

20.12. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 27.

У нас: Марина Генкина (она очень симпатичная и своя); вечером Гиора Розен с Линдой.

21.12. Тель-Авив. У нас: Марина Генкина (ночевала в конторе «З.В.»), Саша Гольдштейн, Яша Шаус; Эрнесто Леви и Идит Годин. Мы с Иркой у Цви Фефера и Кароль.

22.12. Тель-Авив. Написал статью «Ода предбаннику».

У нас: Захар Шерман, Тенно Соостер.

23.12. Тель-Авив. Заходила Баська. Аська моет лестницу. Читаю газеты.

24.12. Тель-Авив. Ирка у Ш.Гиммельфарба. Он решил, что «Знак времени» ему нужен только раз в 2 недели. Мы с Иркой поменяли имя, теперь газета называется «Звенья». Удивительный парадокс – именно наша элитарная газета выходит в тупой и бездарной пачке газет Гиммельфарба.

25.12. Тель-Авив. Горбачев ушел со сцены – я всегда не любил этого косноязычного ублюдка. С Иркой в конторе «З.В.»; покупка бумаги и пр.

У нас: Яша Шаус, Саша Гольдштейн, Ира Шойхет.

26.12. Тель-Авив. По просьбе из «Аареца» был в журнале «Балаган». Позн. с Залманом Симкиным, Мих, Кислянским, худ. Валерой Шмакиным. В конторе густой дух советской вахтерки с остатками пищи на столе.

27.12. Тель-Авив. Вышел «Знак времени» № 28. Последний. Дальше он будет выходить под именем «Звенья» (раз в две недели). Ирка сумела сделать замечательную газету. За год интенсивной работы она организовала людей и достигла всеобщего признания, создала газету по культуре на русском языке лучшую в мире. И все это при минимальных условиях. В последнем номере моя передовица «Ода предбаннику», подытоживающая 1991-й год.

У нас: Женя Штейнер; Марина Генкина с дочерью Анной и гостьей из Москвы Таней Сафаровой (из газеты «Коммерсант»). Написал стихотв. «Израиль погружен в дожди…»

28.12. Тель-Авив. С Яшенькой и Хаги Эрманом перевезли для Аськи Кин стиральную машину.

С Иркой у Саши Гольдштейна и Иры Шойхет. У них поэт Владимир Портнов (позн.).

С Иркой у Бар-Иосефов. У нас Элина Пташка.

29.12. Тель-Авив. У нас: Юра Адамов.

Мы с Иркой на открытии галереи «Артифакт» в Яффе. Вернисаж Дити Альмог (любимица публики, но очень-очень слабо). Много людей и много знакомых.

30.12. Тель-Авив. У нас: Леня Бельский (привез картины на совет), Дима Сливняк (со статьями). Звонила Рахель Коган (с какими-то претензиями о том, что я что-то не так о ней написал в каталоге и она не может показывать теперь эти каталоги. Мне надоело это хамство и я сказал ей открытым текстом, что за всю ее жизнь в СССР и Израиле у нее есть тоько 3 каталога и все это сделал для нее я, и вообще все, что у нее есть, – сделал для нее я. Через некоторое время она опять позвонила с извинениями).

С Иркой и Хаги Эрманом на вернисаже Иехезкеля Штрайхмана у Сары Леви. Ихезкель и Циля, Иошуа Гроссбард, Эльханан Хальперин, Эфраим Лифшиц и др.

У нас Юра, Шура и Маша Катаевы.

31.12. Тель-Авив. Окончился 1991 год. Этот год прошел под знаком «Знака времени». Мы с Иркой создали замечательную газету. Только благодаря Ирке такая газета могла родиться на свет. Я написал кучу статей. Год мы с Иркой работали журналистами – нечто. Мы объединили вокруг себя лучших людей. Но этот же год ознаменовался тройным предательством. И оно сильно отравило нашу жизнь.

1992 год

1.1. Тель-Авив. Написал предисловие к первому номеру «Звеньев».

Год начался дождями и холодами.

2.1. Тель-Авив. Ирка готовит «Звенья» № 1. Приходил Яшенька.

У нас: Захар Шерман (консультируется по поводу новой работы); Хаги Эрман(мы все время в дворовом контакте, как с Нахумом); Кечкер Михаил с женой и сыном Леней (Харджиев подарил М.К. как своему доктору 2 акв. Малевича и они пришли за советом).

3.1. Тель-Авив. Первая неделя без «Знака времени». У нас: Рами Коэн.

4.1. Тель-Авив. Иерусалим. Яшенька привез нам свою машину, но сам он в глубоком похмелье и лег спать в Златкину кровать.

Мы с Иркой – в Иерусалиме. У Малки Кац. И я заходил к Авиатару и Цафрире Нурам. И были у Резницкого и Иды (Малка дала Ирке теплые сапоги для Москвы).

С Иркой заходили к Саше Гольдштейну и Ире Шойхет.

С Иркой у Ривки и Ами Сакер. У нас: Леня Бельский.

5.1. Тель-Авив. Ирка в конторе «З.В.» Г. Блюгер клеит «Звенья». Саша Гольдштейн, Ира Шойхет.

Златка и Асаф возили Бурлюка на прививки. У нас – Марк Шепс. Обед и беседы.

6.1. Тель-Авив. Ирка в конторе готовит «Звенья». Гильманы: д. Миша, Аська, Женька устроились в соседних комнатах.

7.1. Тель-Авив. Утром в полусне я подвергся приступу острой депрессии – вся жизнь потеряла смысл, интерес и значение. Проснулся и все прошло. Но как бы заглянул в адские муки души. К тому же распухло ухо, болит заушье, ноют зубы.

У нас: Захар Шерман; Таня Слуцкая; Фаня Каплан; Яша Шаус.

8.1. Тель-Авив. Мы со Златкой отвезли Ирку на аэродром. Ирка улетела в Москву, на месяц. Яшенька на базе. У меня: Пазит; Хава Шнайдерман (куратор выст. Бакста в Изр. музее). У меня кожная болезнь за ухом. Написал передовую статью «Свидетели
безысходности».

9.1. Тель-Авив. У меня: Таня Гробман с мужем Изей Циписом (дв. сестра. Олим хадашим). Был у Аркаши Горенштейна и Тани Слуцкой. Аркаша осмотрел мою заушную болезнь и дал мазь.

10.1. Тель-Авив. Вышел 1-й номер «Звеньев» с моим предисловием и репродукцией, со статьями Д.Сливняка, А.Гольдштейна, В.Воробьева, Е.Штейнера, Я.Шауса.

Записывался на радио РЭКа. Разговор о текущих событиях и пр.

У меня: Б.Юхвец (я высказал ему все о его поведении); Я.Шаус и А.Гольдштейн (планировка «Звеньев»).

11.1. Тель-Авив. Утром мое выступление по РЭКе. 40 минут. У меня: Пазит.

12.1. Тель-Авив. У меня: Света Дубровская (за советами); Дорит Иерушалми (с каким-то видеофильмом); Игорь Керчь (с графоманскими стихами); Ира Торф (инженерша с палиндромами); Люши.

13.1. Тель-Авив. У меня: Юра Катаев (со статьями); Офра Муалем и Левия Штерн (насчет моих перформансов); Фаня Каплан (со статьей); Моти Омер (обсуждали всякие планы). Златка готовит мне ужин, я готовлю еду Бурлюку.

14.1. Тель-Авив. Встреча в ресторанчике «Кавказ» насчет выставки худ. олим.

Живем втроем: я, Златка, Бурлюк. Без Ирки одиноко.

15.1. Тель-Авив. Златка готовит еду. Я занимаюсь бумагами, думаю, слушаю радио, общаюсь с Бурлюком – нашим золотым сокровищем.

16.1. Тель-Авив. Без Ирки одиноко, тревожно, неустроено. Мы с Бурлюком ждем ее возвращения.

17.1. Тель-Авив. В Изр. музее в Иерусалиме выставка на тему эмиграции, переездов и пр. Меня на выставке нет. Г. Офрат в «Даваре», Р. Директор в «Маариве» и еще кто-то, критикуя, задали вопрос – почему нет Гробмана, который на эту тему сделал целую выставку (Чемоданы).

18.1. Тель-Авив. Начал большой холст. Написал вчерне стихотв. «Это было…».

У меня: Леня и Оля Бельские; Тенно Соостер; Бекки Фрайштадт.

19 янв. Тель-Авив. Закончил стихотв. «Это было давно…»

У меня: Г.Блюгер (подготовка «Звеньев» № 2); С.Аджиашвили с М. Точилкиным (привезли картины для ресторана, но все лопнуло); З.Шерман. Телеф. разговор с Мириам Коэн.

20.1. Тель-Авив. У меня Кука и Рафи Сум (взяли мой эстамп).

Златкины приятели готовят вечеринку, я ушел гулять, ел фалафель, встретил Сашу Гольдштейна и Иру Шойхет. Был у З.Шермана (он рисует паровоз к выставке нашей и мы обсуждали). Был у Пазит (долгая беседа за чаем).

Вернулся домой поздно, вечеринка закончилась, только Златка и Асаф были дома.

21.1. Тель-Авив. У меня: Ян Топоровский (оле хадаш из Кишинева, писатель, принес материалы о себе, позн.); Пазит.

22.1. Тель-Авив. Готовлю «Звенья», сегодня сдан номер 2-й.

На улице – Саша Гольдштейн и Ира Шойхет.

Иоси Бар-Иосеф ебет мне мозги, приносит переводы своих пьес и просит моего мнения.

23.1. Тель-Авив. Рисую большой холст. Читаю. Пишу.

У меня: Леня Курис, Ирка Райхваргер.

24.1. Тель-Авив. Вышел 2-й номер «Звеньев» с моей передовой «Свидетели безысходности», с репрод. Левки Нусберга, ст. Д.Сливняка, В.Воробьева, Э.Пташки, М.Генкиной, М.Амусина и стихами С.Красовицкого. Выход Иркиной газеты еще более подчеркнул Иркино остутствие.

Яшенька летал в Ливан. У меня: Тенно Соостер; Саша Гольдштейн и Ира Шойхет; Рами Коэн. Писал статью. Златка ночует дома.

25.1. Тель-Авив. Закончил статью «На пороге сверхновой».

Златка убирает квартиру, ночует дома. У меня: Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

26.1. Тель-Авив. Без Ирки тоскливо. Бурлюк тоже все время спит в ожидании.

У меня: Юра Адамов (привозил на совет холст Кувшинниковой и рис. Н. Альтмана); Хаги Эрман; Саша Гольдштейн и Ира Шойхет (за рукописями на корректуру).

27.1. Тель-Авив. Златка живет дома, хозяйничает. Наджи чинил мне сантехнический узел. У меня: Я. Шаус; Л. Бельский; Юра Злотников с фотографом Иудой Горенштейном (позн.); З.Шерман.

28.1. Тель-Авив. Наджи копает землю, чинит санузел. Я выгнал со двора молодого человека с уголовным лицом и он угрожал мне, что я слежу за ним. Я угрожал ему.

У меня: Фаня Каплан (со статьей для «Зв.»); Леня Бельский (он привозит свои холсты на просмотр и совет).

29.1. Тель-Авив. Златонька со мной дома. Был Яшка.

Мы с Бурлюком живем дворовыми интересами.

30.1. Тель-Авив. Телефоны: Исаак Савранский, Фаня Каплан, Захар Шерман, Марина Генкина, Пазит, Миша Рапопорт (я позвонил и снова предложил ему участие в нашей выставке), Гиора Розен, Саша Гольдштейн и др. Собираю следующие «Звенья».

31.1. Тель-Авив. У меня: Рами Коэн. Читаю.

Мы с Бурлюком скучаем по Ирке. Тревожная тоска.

1.2. Тель-Авив. У меня: Виктор Алексеев (музыкант, изобретатель новых нот, позн.).

Был Яшенька. Тоска без Ирки.

2.2. Тель-Авив. У меня: Савелий Гринберг; Пазит Равина. Считаю каждый день до приезда Ирки. Слежу за подготовкой «Звеньев» (клейка – Блюгер, корректура – Шойхет).

3 февраля 1992 г. Страшный день. Умер наш любимый Бурлюк.

3.2. Тель-Авив. Страшный день. В середине дня у Бурлюка начались рвота и судороги. По пути к ветеринару он умер у меня на руках в машине. Под ветром и дождем я нес наше мертвое сокровище домой, положил в середине салона. Я был оглушен этим несчастьем. Приехали Яшка и Златка. И наш мертвый Бурлюшенька, неподвижный посреди комнаты и только ветер из окна шевелит его золотую шкурку. Вечером я срезал прядь его золотой шерстки с груди. И мы с Яшкой и Златкой повезли его хоронить. На берегу моря (берег Тель-Кабир) на вершине дюны мы выкопали могилу и опустили безжизненное тело, завернутое в простыню. Страшный ветер, буря, ночь, дождь и мы втроем без нашего любимого созданья.

4.2. Тель-Авив. 1-й день без Бурлюка. Я каждую секунду думаю о нем. Каждая вещь напоминает о нем. Страшная тоска. Ужасная потеря. Я звонил Ирке в Москву, чтоб узнать, когда она прилетает – она счастлива возвращеньем – я не сказал ей о нашем несчастье. Златка моет квартиру к Иркиному приезду. Златка и Асаф ночуют у нас. У нас всех слезы на глазах. На душе черным-черно, пустота и тоска. Страшное исчезновение навсегда любимого существа.

5.2. Тель-Авив. Ужасная тоска. Дом без Бурлюшеньки пуст. Двор пуст. Яшенька и Златка дома. Я с ужасом думаю, как Ирка приедет, а Бурлюка нет.

Вечером зашли Аркаша Горенштейн с Таней. Бурлюк умер от яда. Я так всегда следил за ним. Проклятый грузин-бакалейщик разбросал яд для крыс, а мы с Бурлюком туда ходили за хлебом.

6.2. Тель-Авив. Рано утром с Яшенькой и Златкой встретили Ирку в аэропорту. Ирка вышла радостная, усталая, счастливая, а мы ее встретили ужасной вестью. Приехали в пустой дом, никто нас не встречал в дверях, не было еще одного члена семьи, который был бы так счастлив Иркиному возвращению, который так ждал ее и так ее любил…

Уже в аэропорту, увидев нас вместе, Ирка почувствовала что-то, она спросила про Бурлюка, и мой ответ был страшным ударом. Дома мы разбираем чемоданы, и никто не вертится под ногами, не выхватывает тряпки, не носится по комнатам, не рычит, защищая свою добычу.. Ирка привезла кучу книг и работы Но радость была омрачена смертью Бурлюка. Его не хватает каждую секунду и все в доме напоминает о нем. Мы все просто осиротели без нашего рыжего сокровища. Ирка невероятно устала: в Москве она встретилась с тыщей людей, ее «Знак времени» произвел большое впечатление, «Известия» и «Огонек» хотят перепечатывать наши статьи. Огромное количество впечатлений.

Мы с Иркой. Яшенька. Златка с Асафом. Вспоминали все нежные мелочи, связанные с Бурлюком.

7.2. Тель-Авив. Вышел 3-й номер «Звеньев» (с моей передовой «На пороге сверхновой», стихами/прозой Г. Сапгира и пр.). Номера у нас – один лучше другого.

Звонили в Москву, говорили с Н.И.Харджиевым и Л.В.Чагой. Между нами большая любовь и теплота. Их бесконечно жалко, они страшно одиноки.

8.2. Тель-Авив. Златка работает официанткой, собирает деньги на Америку.
Яшенька у нас. Были Яша Шаус и Саша Гольдштейн. Был Люши. Он в шоке от сокровищ, привезенных Иркой. Были Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

9.2. Тель-Авив. Ирка ходила по делам. Пишу дневники. У нас Златонька с Асафом, Яшка с Гилем. Нет Бурлюка.

10.2. Тель-Авив. У нас Евсей Цейтлин (позн.). Была Ев. Ар. Пишу статью «Населители тылов и обозов».

11.2. Тель-Авив. Мама в больнице. Микроинфаркт, но ничего опасного.

Перевозил диваны Аське Кин.

У нас Григорий Канович с сыном, Яша Шаус записал беседу для «Звеньев». Был Саша Старосельский. Были С.Дубровская / А.Рудаков.

12.2. Тель-Авив. Закончил статью «Населители тылов и обозов».

Приходил Захар Шерман.

С Иркой у Ораса Рихтера. Вечер джаза Шломи Гольденберга (сына Аувы Илан). Скучная музыка. Эврон Поляков (ударник). Гиль Гольдфайн с женой. Леня Пташка. Всякая буржуазная публика. Вино и закуски.

Были с Иркой у Ирки Райхваргер. Она одна в своем огромном запущенном доме, кончились дни веселья, все ее оставили.

13.2. Тель-Авив. Со Златкой был в «Логосе». Асаф Амдурский с «Тааровет эскот». Полон зал молодежи. Аплодисменты. Бени Амдурский. Пиво. Потом со Златкой, Асафом и их приятелями были в кафе. Пиво. До 5 ч. утра.

14.2. Тель-Авив. В «Калейдоскопе» пародия на мои стихи. У нас: Я.Шаус, А.Гольдштейн.С Иркой были в русском посольстве у Александра Бовина. У него была Лина Чаплина.

У нас Марина Генкина (с ночевкой). Она очень милая.

15.2. Тель-Авив. Иерусалим. У нас Марина Генкина. Хаги Эрман строит пирамиду во дворе. Ежедневная тоска без Бурлюка.

С Иркой были в Иерусалиме. Отвезли Марину. Встретились с Викой Мочаловой (она приехала на семинар). Антон Носик. Вика привезла более 50 работ (которые Ирка дала ей на сохранение в Москве). Встреча, поцелуи, рассказы.

16.2. Тель-Авив. Иоси Леви, сосед, очень трогательно сочувствует мне в смерти Бурлюка. Иоси одинок, несчастен и отсюда теплота.

Ирка была у Ш.Гиммельфарба. Очень трудно сотрудничать с этим жлобом, но, увы, он издатель и другого нет.

У меня Эдна Куберская (насчет телефильма). Написал статью «Второе дыхание».

Звонила Пазит Равина из Москвы.

17.2. Тель-Авив. У нас Танька Корнфельд, Гриша Блюгер. И вечером Сарит Ялов (позн.) с Хаимом Хенделем (позн.).

18.2. Тель-Авив. Заходили Тенно Соостер и Надя.

19.2. Тель-Авив. Ирка в Иерусалиме у Малки Кац и Марины Генкиной.

У меня искусствовед Гриша Островский (оле из Украины, позн. Ему уже сказал здесь кто-то – что я страшный человек, иду по трупам, а кто-то – что я самый серьезный человек из «русских» в Израиле и самый влиятельный).

20.2. Тель-Авив. У нас Ривка Сакер с мужем. Я показывал новые приобретения.

21.2. Тель-Авив. Вышел № 4 «Звеньев» с моей передовой «Второе дыхание».

Ирка взяла Марину Генкину в магазины и красиво переодела ее за минимальные деньги. У меня Рами Коэн. Борька Азерников с апломбом учит меня жить.

22.2. Тель-Авив. У нас: Иоси Бар-Иосеф (со своей пьесой, и он просит нас просмотреть ее. Не случайно Бар-Иосеф так «на ура» был принят в московском «Современнике»).

У нас Саша Гольдштейн с Ирой Шойхет, Яша Шаус.

Ирка с Бекки Фрайштадт в «Пикассо». Яшенька дома, Златка с Асафом.

Ежесекундно не хватает Бурлюка. Исчезло наше ежедневное счастье. Пустота. Остались шерстинки на одеяле и еще какие-то мелочи.

23.2. Тель-Авив. Иерусалим. Рисовал большой холст. С Иркой, Яшей Шаусом и Сашей Гольдштейном ездили в Иерусалим в русск. лит. клуб. Вечер, посвященный проблемам русск. лит. в Израиле. Падал снег и это было очень красиво. Вечер был провинциален и примитивен. Много знакомых: И.Губерман с женой, Володя Глозман с Ирой, Э.Кузнецов с Ларисой Герштейн, Миша Вайскопф с необъятной Леной Толстой (Вайскопф из тех злобных и завистливых жидовских мальчиков, которые используют литературу в целях кормежки и омертвляют ее с помощью филологии), М.Генделев – играющий роль местного деревенского классика, Эмма Сотникова, Вадим Россман (позн.), Изя Малер, Феликс Кандель, Лева Меламид, Боря Камянов, Женя Штейнер, Дима Сливняк, Саша Верник, Рита Шкловская, анахронист Юра Карабчиевский, Вика Мочалова и Антоша Носик, А.Бараш и мн.др. Массивный приход «Звеньев» вызвал всеобщее внимание и оживление.

24.2. Тель-Авив. Мощный град покрыл Тель-Авив снежным покровом.

У нас Пазит – вернувшаяся из России. Рассказы о СНГ.

Сов. театроведка (ола хадаша) Злата Зарецкая принесла статью о театре. Советская интеллигенция это особая порода.

25.2. Тель-Авив. Живем без Бурлюка, без него большая пустота в доме.

Ирка у Тани Слуцкой, на рынке, у бухгалтера. Был Саша Гольдштейн, принес статью. Были Катаевы. Закончил холст «Эдипов комплекс христианства»

26.2. Тель-Авив. Брит-мила сына Офира Шепса в шикарных стенах Ган Ораним. Марк и Эстер Шепсы, Ялон, Офир, жены. М.Кадишман, Офер Лелуш, Рувен и Шушана Берманы и мн. др. Мы с Иркой и Златкой. У нас Иоси Бар-Иосеф со своей пьесой. Советуется.

27.2. Тель-Авив. У нас Боря Юхвец. Оправдывается. Юлит. Я высказал ему все о его предательстве.

Меира Пери и Хава Шнайдерман приезжали смотреть лито и книги Л.Бакста для его выставки. Меира хочет приобрести для музея мои работы.Я сказал, что мной объявлен бойкот Музею Израиля, что я категорически не согласен, чтобы у них были мои работы. И если в ближайшее время они не сделают моей персональной выставки, то на выставление моих работ там я тоже наложу запрет.

Вернисаж Пинхаса Коэна-Гана в Пав. Рубинштейн. Я поздравил его, он обнял меня и был очень рад моему приходу.

С Иркой, Марком и Эстер Шепсами были у Офера и Ханни Шепсов. Беседовали с Марком об искусстве.

28.2. Тель-Авив. С Иркой на выст. фото в гал. Борохов. Эрнесто Леви и его работа.

У нас: Таня Слуцкая; Яша Шаус и Саша Гольдштейн (обсуждали вопрос с «Пятницей», которую Ш. Гиммельфарб предложил Ирке взять на себя).

29.2. Тель-Авив. У нас Витя Алексеев. Мы с Иркой на вернисаже в Т-А музее. Марк, Эстер Шепсы. Вернисаж Игаля Озери у Бинета. Работы очень слабые. Много знакомых. После вернисажа с Михой Бар-Амом и Орной и парой их знакомых пошли к нам. Неожиданно присоедился Давид Тартаковер и всячески показывал, что мы с ним старые знакомые. Писал статью.

1.3. Тель-Авив. У нас вечеринка. Марк и Эстер Шепсы. Пазит Равина. Семен Аджиашвили и Манана. Юра и Жанна Гандельсман. Захар Шерман. Яша Шаус. Саша Гольдштейн. Марина Генкина. Элина и Леня Пташки. Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая. И русский посол – Александр Бовин с Линой Чаплиной, которая снимала нас для телевидения.

2.3. Тель-Авив. Закончил статью «Оглянись во гневе». Гриша Островский привез кучи гравюр и рисунков для выбора. Был Яша Шаус. Газетные дела. Златонька дома.

3.3. Тел-Авив. Ирка в своей конторе клеит «Звенья». Я ходил к Пазит в «Давар» за красными коробками для коллекции. Были Леня и Оля Бельские. Они решили уехать в Канаду. Был Женя Штейнер.

4.3. Тель-Авив. Снимался в киностудии в фильме Эдны Куберской вместе с Я.Раухвергером и М.Пичхадзе, ведущая – Далия Манор. Видеофильм из серии об изр. худ. (Эдна сказала, что хочет трех художников из России, признанных в изр. искусстве).

У нас Пазит. Ирка с Пазит были в синематеке.

5.3. Тель-Авив. У нас Элина Пташка со статьей для «Зв.»

Ирка расписывает интервью с Н.И.Харджиевым.

6.3. Тель-Авив. Вышел номер 5-й «Звеньев» с моей передовой «Оглянись во гневе», нашей беседой с Г.Кановичем и пр.

С Иркой у Йонит и Зеева Вайсов. Светские посиделки. Впрочем, я успел обидеть некоего известного изр. композитора Ами Мааяни (он нес какую-то замшелую хуйню). Была Анита Дульчина (когда-то у меня был конфликт с ее мужем Арье Дульчиным). Был Э.Бар-Кадма (маленький тихий неумный человечек, властитель дум через «Едиот ахронот») и пр.

7.3. Тель-Авив. У нас Соостеры (Лида, Тенно, Надя и девочки); Яша Шаус и Саша Гольдштейн; Леня Бельский.

8.3. Тель-Авив. Сделал рукодельную книжку: М.Гробман «Фрагменты». У нас: Эстер Шепс с внучкой. С Дубровская/А.Рудаков. Сосед А.Цук. Слушаем с Иркой запись Н.И.Харджиева.

9.3. Тель-Авив. Этой ночью умер Менахем Бегин.

Был Гриша Островский (я купил у него гр. Д.Штеренберга, 5 рис. П.Шварца и литогр. Н.Лапшина). Был Боря Носик (позн.); Дима Сливняк (он регулярно пишет в «Звеньях»).

С Иркой на спектакле Иоси Бар-Иосефа – тоска (Габима).

10.3. Тель-Авив. У нас: Женя Штейнер; Боря Носик; Гриша Островский.

Вернисаж в гал. Ун-та: Синагога в Толедо. Моти Омер, Хава Гамзу, Узи Агаси, Офер Лелуш и др. Дома Златонька с Асафом. У нас Игаль Азери и Ханни.

11.3. Тель-Авив. Записываю новые поступления. Асаф в телевидении. У нас Орна Бар-Ам.

12.3. Тель-Авив. У нас Эстер Шепс. С Иркой в Габиме. Саша Лисянский пригласил на свои декорации. И декорации, и пьеса – скука.

13.3. Тель-Авив. У нас Мириам Тувия, очень вдохновилась идеей русской выставки под моим руководством.

День рождения Женьки Кин: мы с Иркой, Яшкой, Златкой, Баська с Нелькой и Софой, Аська, мальчики из русских олим.

14 марта Тель-Авив. У нас: Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая, Мириам Тувия и Мих. Боне.

15 марта Тель-Авив. Поля и Рудик Харманы прилетели в Израиль. Мы с Баськой встретили их в аэропорту. Баська захотела взять их к себе (хотя и спать не на чем и вообще ужасно все убого).

16.3. Тель-Авив. Шабтай Гиммельфарб морочил голову Ирке и, наконец, объявил, что хочет выпускать газету только из 4 страниц. Итак, «Звеньям» пришел благополучный конец.

Заходил Гриша Островский (его статья вышла в «Звеньях» и это его первый гонорар в Израиле. Он уже почувствовал по отзывам людей, что «Зв.» – это фирма).

С Иркой на концерте Юры Гандельсмана. Жанна. Успех.

17.3. Тель-Авив. Написал статью «Старосветские помещики».

Чистил задний двор. Записывал работы Д.Митрохина и др.

18.3. Тель-Авив. Моше Шок и Гершон из кибуцного движения. Пришли за советами, они едут в СССР. Нынче развелась новая порода паразитов, едут в Россию уговаривать евреев ехать в Израиль.

19.3. Тель-Авив. Яшенька был у нас со своим саксофоном и играл на нем.

С Иркой на концерте Лени Пташки и его группы. Элина Пташка, Витя Алексеев, Лена Фрумина и др.

День рождения Захара Шермана. Семен Аджиашвили и Манана. И пр. Смотрели работы Захара; я сбил его с его дурной абстрактной эстетики. Он почти окончил «Паровоз».

20.3. Тель-Авив. У нас: Рами Коэн; Саша Гольдштейн и Яша Шаус; Марина Генкина с ночевкой. Вышел 6-й номер «Звеньев» с моей передовой «Старосветские помещики» и репр. «Кадиша».

21.3. Тель-Авив. Прокладываю работы из собрания прозрачными листами. Мне принадлежит огромный и замечательный графический кабинет.

У нас Марина Генкина. Вечером мы с Иркой у Аркаши Горенштейна и Тани Слуцкой.

22.3. Тель-Авив. Ирка у Гиммельфарба. Этот ублюдок окончательно похоронил самую лучшую газету на русск. яз. Будем выходить на 4 стр.

У нас Марина Белтова с моск. художниками Левой Евзовичем и Женей Святским (новое поколение моск. худ. не очень оригинально, но уровень есть).

23.3. Тель-Авив. У нас: З.Шерман (по моей идее он разбросает по паровозу и домам букеты цветов; я дал ему открытки китча); Пазит; Аркаша Горенштейн и Таня.

24.3. Тель-Авив. У нас Яша Шаус и Саша Гольдштейн (со статьями для «Зв.»).

25.3. Тель-Авив. Начал большой коллаж. Ирка работает над беседой с Харджиевым.

У нас Юра и Жанна Гандельсманы. Их Женька получил приз. Пили водку. Были Леня и Элина Пташки. Леня со своей группой признан лучшей группой года в Израиле.

26.3. Тель-Авив. Ирка работает над Харджиевым. У нас Юра Злотников; Яша Шаус. Закончил коллаж «Последний поцелуй». Написал стихотв. «Был Ленин пламенным евреем…» Начал новый коллаж.

27.3. Тель-Авив. Яшеньке – 25 лет. Красивый, умный, талантливый. Боевой летчик. Капитан. Штурман «Фантома».

Ирка у Гиммельфарба и с Бекки Фрайштадт в кафе.

Закончил коллаж «Евреи приехали из Израиля за русскими детьми для мацы».

Вечером мы с Иркой и Златкой у Яшеньки на дне рождения. Нелька, Баська, Аська, Женька, Одед, Софа.

28.3. Тель-Авив. У нас: Яша Шаус, Саша Гольдштейн; Аркаша Горенштейн и Таня.

29.3. Тель-Авив. Яшка сделал большие фотографии как базу для коллажей; это работа для поступления в Бецалель. Борька Азерников делал мне зубы.

30.3. Тель-Авив. Заходили Света Дубровская и Саша Рудаков. Была Пазит. Ирка работает над беседой с Харджиевым.

31.3. Тель-Авив. Выступал на встрече русскоязычных поэтов в Доме писателя. Около 20 поэтов, в т. ч. В.Глозман, Б.Камянов, Е.Баух и пр. Все очень слабо и тоскливо. Мне как обычно хлопали. Мы были с Иркой, Я,Шаусом, А.Гольдштейном.

1.4. Тель-Авив. Новый договор Ирки с Ш.Гиммельфарбом – «Звенья» выходят еженедельно, но только на 4 страницах. Итак, нашей великолепной газете пришел конец (в чем нет ничего удивительного, ибо Гиммельфарб – это не человек, а мусор), но у нас есть, на полгода, свой рупор, «Звенья» на 2-х листах.

У нас: Гриша Островский. Яша Шаус. Пазит.

После смерти Бурлюка у меня развилась нервная нехватка дыхания, как будто не хватает воздуха в груди. Моя бедная рыжая Бурлюшенька, рыжее сокровище.

2.4. Тель-Авив. У нас вечером: Аркаша Горенштейн с Таней, Гиора Розен с Линдой, Марина Генкина. Ужин с водкой.

Вышел № 7 «Звеньев» с моим стихом и репр., с Пятницким, Харджиевым. Последний полный номер.

Уже 2 месяца мы живем без Бурлюка, нет нашей золотистой шкурки, никто не встречает нас у двери, никто не грохочет своим лаем навстречу гостям. Бурлюк исчез и оставил за собой ужасную пустоту.

У нас: Шура и Георгий Катаевы. Саша Гольдштейн. Мы с Иркой у Мириам Тувии и Мих. Боне. Авнер Шалев с Номи. Ноам Семель с женой. Арх. Амир. Пил водку, объяснял Шалеву отсутствие изр. иск. в изр. музеях и пр.

4.4. Тель-Авив. Златонькин у нас. У нас были: Иоси Бар-Иосеф (со своей пьесой для мнения); Аркаша Горенштейн с Таней; Саша Гольдштейн со статьей для «Зв.» и пьяная Пазитка (после турецкого приема).

5.4. Тель-Авив. Азерников делал мне зубы, он меняет все мосты золотые, которые сделал лет 15 назад, на новые – фарфоровые.

У нас Юра Злотников. Заходил Мунди. Он невыносим.

6.4. Тель-Авив. Леня Бельский перевез в Иркину контору свои холсты. Ирка клеит новый тонкий номер «Звеньев» (Гриша Блюгер тоже отошел в прошлое). Саша Гольдштейн. Ира Шойхет (корректура). Посетитель 90 лет. Дядя Миша. Аська. Женька.

Ночью заболели зубы под старым деревянным мостом, как вовремя я начал менять мосты. Лег в 4 ч. утра.

7.4. Тель-Авив. Азерников занимался моими зубами. Яшенька у нас.

8.4. Тель-Авив. Инна Льв. в б-це – боли в ноге. У нас Лиза Хазан – дочь Коли Попова, спортсменка. Со слезами рассказывала о неудачном поступлении в худ. ин-т. Дитя. Я смотрел работы, советовал, утешал. Мастер спорта по фехтованию. Ок. 20 лет.

Вернисаж Шимона Авни в гал. Киббуц. Увы! Шимон плодовит, энергичен, спортсмен-велосипедист, но не хватает таланта. Встретили: Дова Фейгина и Женю, Тову Осман, Рами Штерна, Габи бен-Джано и его жену.

У нас – Моти Мизрахи. Кофе, беседы. Написал стихотворение «Когда-то в древней Иудее…»

9.4. Тель-Авив. Окончательно закончил вчерашнее стихотворение.

У нас: Дм.Брудный (я вернул ему его воспоминания с разными обидами на сов. чиновников; беда всех этих брудных, что антисемитизм не давал им обслуживать советскую власть на полную катушку, а они так хотели…)

Иоси Бар-Иосеф – со своими сочинениями, у нас. Ин. Льв. в б-це (с ногой).

10.4. Тель-Авив. Вышел первый номер новых кастрированных «Звеньев», № 7. Со стихами Холина и пр. 4 стр. всего. Увы! И все же еще минимум полгода есть у нас свой рупор в этом море пошлости и тупизны.

У нас: Я.Шаус, А.Гольдштейн (они сейчас основные авторы «Звеньев» – под нашим руководством).

11.4. Тель-Авив. Ин. Льв. в б-це. Тяжелый день. Боли в ноге.

Вернисаж Давида Мессера (позн.) у Товы Осман. И.Штрайхман, Цви Тадмор (плохо с сердцем). Э.Хальперин. Ш.Виткин. Гад Ульман. У нас Аркаша Горенштейн и Таня.

12.4. Тель-Авив. Азерников делает мне зубы. Мы в б-це у Ин. Льв., Аська, Баська (все время там). Решено сделать ампутацию, в ноге началась гангрена.

Вернисаж Сигаль Хоровиц в Яффо с др. молод. худ. Дани Керман. Нава Дисенчик и др.

13.4. Тель-Авив. С Иркой в «Аводе». Иоси Гиноссар (глава русск. предвыборного штаба, серый человек). Заседание. В этой пакидской тухлятине нам делать нечего. Бекки Фрайштадт в своей клеточке тоже хлопочет перед выборами.

У нас Горенштейны. Была Пазит. Был Борька Азерников с дамой.

14.4. Тель-Авив. Ирка делает «Звенья». У нас: Захар Шерман с Женей Дыбским (позн.), человеком симпатичным, но художником неинтересным. Живет в Италии.

15.4. Тель-Авив. Заседание Т-А правления Форума, где я членом. Саша Воронель, Слепак и др. Я говорил о никчемности работы Форума в Т-А и о необходимости четко отделить внепартийный Форум от партии ДА.

Саша Бренер со своим вонючим дружком Ромой Баембаевым выпустили книжку «Тайная жизнь Буто», где самым грязным способом упоминают наши с Иркой имена и даже Златку. Книжка бездарная. Так ущербный Бренер отплатил нам за свое ничтожество. И тут я был Пигмалионом, и тут мой Голем восстал против меня.

Яшенька и Златка посещают нас.

16.4. Тель-Авив. У Азерникова Ицик Ройтман лечил мне зуб. У нас: Я.Шаус, А.Гольдштейн (все поражены нечистоплотностью и бездарностью Бренеровской книжки).

Ночью Ин. Льв. ампутировали ногу. Баська при ней; и была у нас Нелька. Аська. Ин. Льв. слабая, сознание затуманено. У нас Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

17.4. Тель-Авив. По пути в супермаркет встретил Давида Бинета, говорили об изр. искусстве. Был Саша Гольдштейн со статьей для «Зв.». Занимаюсь садом. Ирка готовит седер.

Седер пейсах у нас. Мы с Иркой, Яшкой, Златкой. Аська и Женька Кины, Баська и Нелька. Неожиданно Ирка стала главой большого семейства. Все советы от нее, все решения, вся помощь. Вышли «Звенья» № 9.

18.4. Тель-Авив. У нас: Баська. Яша Шаус. Люда Дашевская с детьми и мужем. Миша Михельсон и Рита. И вечером – Гиора Розен и Линда.

19.4. Тель-Авив. Яшенька у нас на обеде. Мы с Иркой у Алины и Люши. Взял у Люши пачку книг 20-30-х гг. (когда-то мы их купили в Сотби как приложение к дорогим книгам, и это моя часть). Очень приятное пополнение моей библиотеки.

20.4. Тель-Авив. Ирка делает «Звенья». Контора. Саша Гольдштейн. Леня Бельский (привез свой большой холст).

Златка дома. Письмо из Бецалеля – Яшка прошел большой конкурс и принят на архитектурное отделение (он очень волновался. И когда позвонил с базы и Ирка ему сообщила, он взвизгнул от восторга, и в эскадрилье все были рады вместе с ним, т.к. переживали за него. Наш капитан авиации, боевой летчик, наше любимое дитя).

Я корректирую книгу своих стихов. У нас: Хаим Солан (за газетой). Пазит Равина.

21.4. Тель-Авив. Ирка и Златка купили билет в США.

У нас: Соостеры (Лида, Тенно, Меди) и писательница Люся Улицкая (позн., гостья из Москвы). Яшенька у нас. Нелька. Ирка в б-це у Ин. Льв. (ей значительно лучше после ампутации).

22.4. Тель-Авив. Работаю в саду. Златка (пишет с Иркой адреса в США).

Яшенька (готовится к экзаменам в Бецалель).

23.4. Тель-Авив. У нас Яшенька. Были: Захар Шерман. Юра Злотников с сестрой Володи Слепяна. Саша Гольдштейн.

24.4. Тель-Авив. Вышел 10-й номер «Звеньев». С моим стихотв. «Когда-то в др. Иудее…», с репр. А.Смирновой, прозой Г.Сапгира и пр.

Был Яша Шаус. Вечером были Горенштейны (обмен книгами, карты).

25.4. Тель-Авив. У нас Саша Аккерман с Галей и детьми. У Саши в его жизни ничего не происходит. Годы, проведенные около меня (Левиафан), были высшей точкой его жизни. Еще один Голем, который, без моего слова во лбу, вернулся в пустоту. Он предал меня, но и этим сам себя наказал.

Заходил Мунди, левое говно.Заходили Баська с Нелькой.

26.4. Тель-Авив. Яшенька хочет, чтобы у нас была собака. Он привез молодого далматинца, хоть я и не хотел. Наоборот, меня раздражает новое существо. Никто не может заменить мне моего Бурлюка.

У нас Фима с Кариной. Он без конца рассказывает о какой-то хуйне, о мелких обидах. К тому же он теперь плохо слышит и это окончательно сделало общение с ним невозможным. Но не в его физической глухоте дело, а в человеческой. Он погружен в мелкие дрязги, самолюбование – общение с ним отупляет своей скукой. И главное – бесконечный поток рассказов о себе, себе, себе.

27.4. Тель-Авив. Присутствие собаки вывело меня из равновесия, и дело закончилось моим криком и скандалом. Ирка увела собакку. У меня депрессия.

Мы с Иркой были в Дельфинаруиме, где Давид Маркиш собрал уучредительное собрание русск. союза журналистов. Ок. 60 чел., в основном новых убогих олим из всяких вонючих советских многотиражек. Кроме нас: Я.Шаус, А.Гольдштейн, Э.Сотникова с М.Федотовым, Савелий Перец и др.

28.4. Тель-Авив. У нас весь день Юра Злотников, и ночует у нас.

С Иркой и Злотниковым на вернисаже И.Тумаркина в Т-А музее. Насколько шикарны 2 каталога и антураж выставки, настолько незначительно и разочаровывающе сделанное Тумаркиным за его жизнь. Это всегда повторение сказанного кем-то, это салонная революция, это запутанность худ. мысли. Все как-то оказалось гладеньким, вылизанным, сделанным Увы! Я был о нем лучшего мнения. Опсаная вещь – ретроспектива. Было много знакомых, в т.ч. беседовал с И.Штрайхманом, Э.Хальпериным, М.Тувией, Д.Бинетом, Н.Дисенчик и мн. др. Был З.Шерман.

Ночью беседовали с Юрой Злотниковым Если вычесть его силовую попытку назначить себя в отцы нового русск. искусства, то с ним интересно беседовать. Все-таки он человек что-то понимающий и тонкий.

29.4. Тель-Авив. Сделал коллаж «Отомстим Америке за поруганную честь».

Болит запястье правой руки.

30 апреля Тель-Авив. С утра какие-то сплошные мелкие кляузные бумажки, нет ничего отвратительнее, как столкнуться где-то, даже по мелочи, с судебными тяжбами.

Разбирал письма. Болит запястье.

1.5. Тель-Авив. Вышел 11-й номер «Звеньев». Наши основные авторы: Яша Шаус, Дима Сливняк и Саша Гольдштейн. У нас: Яша Шаус, Саша Гольдштейн, Пазит, Вадим Россман, Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

2.5. Тель-Авив. Болит запястье. Саша Гольдштейн принес статью. В.Россман тоже.

С Иркой и Я.Шаусом были на открытии русской галереи «Эстетика». Страшный торговый тупой китч. Это то, что советская алия привозит в качестве культуры.

Были с Иркой у Горенштейнов.

3.5. Тель-Авив. Болит запястье. Был Дм. Брудный, привез свои воспоминания.

4.5. Тель-Авив. Был Дима Сливняк. С Иркой на вернисаже «Куратор выбирает художника» в гал. Конфорти. Галерея и выставка говенные, я здесь чужой. Посреди местной худ. жизни я нахожусь в своей автономии. Говорил с Бени Эфратом и разн. др.

5.5. Тель-Авив. Запястье все еще болит. У нас: Фаня Каплан. Иосеф Мунди. Тенно Соостер и Надя. Света Дубровская, Саша Рудаков и Антон Стайков (я и А.С. предложил принять участие в выставке нашей).

6.5. Тель-Авив. Азерников делает мне зубы. Был З.Шерман. С Иркой и Эстер Шепс у Ханни Шепс. Ханни звонила в Лондон, устроила Златку на время пребывания там (у друзей).

7.5. Тель-Авив. С Иркой, Яшкой и Асафом проводили Златоньку на аэродром. Наше золотое дитя впервые улетает в дальние края, в большой мир.

Отсыпались с Иркой до 1 ч. дня. И проснулись в новом качестве. С отъездом Златоньки дом окончательно опустел. Хоть она и жила у Асафа, но часто приходила и иногда ночевала. Яшенька живет у себя, бывает не часто. И нет Бурлюшеньки, который населял нашу квартиру и жизнь ежесекундно и в каждом уголке.

Вечером – карты у Горенштейнов.

8.5. Тель-Авив. Вышел 12-1 номер «Звеньев». Со ст. Я.Шауса, Д.Сливняка, А.Гольдштейна и прозой П.Пепперштейна и С.Ануфриева.

У нас Я.Шаус. У нас весь день Саша Аккерман с Галей и детьми. Ночевали у нас и ранним утром уехали на аэродром. Общение с Сашей неинтересно. Все, что некогда было вложено мной в Сашу, он растерял, а нового не приобрел. Он был моим учеником, соратником, другом дома, вместе со мной вошел в историю, предал меня. Теперь копает свои мелкие тараканьи ямки. У меня не осталось ни зла, ни претензий. Нé к кому и нé к чему.

9.5. Тель-Авив. У нас весь день Марина Генкина: она вернулась из Парижа – жила у М.Дезы, нашла родственников Л.Бакста, видела кое-кого из русск. худ. с парижского дна: А.Хвостенко, А.Путов и др.

10.5. Тель-Авив. С Иркой и Зеевом Вайсом у Рафи Мильмана – готовились к суду.

У нас – Пазитка.

11.5. Тель-Авив. Суд Нелли Гутиной против Ш. Гиммельфарба и Ирки закончился ничем.

С Иркой в Т-А музее. Прием в честь открытия нового зала. Нава Дисенчик и Рони Ди­сенчик. Дорон Лурье. Йонит Вайс. И пр.

У Товы Осман вернисаж какого-то реалистического мазилки.

12.5. Тель-Авив. Азерников делал мне зубы.

У нас: русск. худ., живущий в Кельне, Виктор Николаев. Рисует абстракции, не лишенные чувства, но безликие и механические. Хитренький московский добытчик.

С Иркой на выст. про Горбачева в Доме художников. Ораторствовали трое: Натан Зах, Иорам Канюк и Эмиль Хабиби. Вот истинные враги Изариля, местная левая мразь, но правая сволочь дает Э.Хабиби высший приз государства – «Прас Исраэль». У левой погани сила во всех культурных институциях. Раньше все эти Шленские и Пэны были коммунистами, теперь левые просто воюют на стороне арабов. А правые лижут жопу левым писателям и художникам. Сумасшедший дом. Выставка убога и бездарна.

13.5. Тель-Авив. Купил у Гриши Островского «Словарь монограмм русск. худ.»

У нас Эстер Шепс. Яшенька весь день летает.

14.5. Тель-Авив. Таня Слуцкая приносила эскизы. Был Дрор Гольдберг (я дал ему данные о русских худ.). «Новости недели»ругают меня, цитируя мои стихи.

Был Миша Михельсон (я уговорил его издать Холина). Был Я.Шаус.

Проводили Яшеньку на аэродром, летит в США на тренировки от армии, увидит Златку.

15.5. Тель-Авив. Вышел 13-й номер «Звеньев». С моей репродукцией, интервью с Ю.Злотниковым, ст. Д.Сливняка и А.Гольдштейна.

Азерников лечил мои зубы. У нас – Малка Кац; Я.Шаус и А.Гольдштейн.

Письмо №1 от Златки. Все письмо о страхе в полете и Лондоне. Мы с Иркой смеялись до слез. Наше любимое дитя.

Ночью поймал мышь (она давно нам надоедала) в липучку. Она была уверена, что я ее тут же съем. Я вынес ее за ворота, с трудом отклеил и она унеслась, не веря своему счастью. Наверняка приписывает чудесное спасенье своей ловкости.

16.5. Тель-Авив. У нас весь день Малка Кац и Эстер Шепс с Шани. Они с Иркой на море. Нарисовал гуашь «Разрушенная синагога».

У нас: А.Горенштейн и Таня. Саша Гольдштейн со статьей.
С Иркой в пав. Рубинштейн: немецк. иск., японский плакат, испанский худ. Выставки случайные, неважные. Музей погиб.

17.5. Тель-Авив. У нас Алекс и Фанни Клевицкие, выбирали работы. У нас Пазит.

Говорили со Златонькой по телефону, с нашим сокровищем. Она в Джерси-сити, у Григоровичей, они ее встретили на аэродроме. Все прекрасно. Говорил с Володькой Григоровичем.

18.5. Тель-Авив. Ирка в конторе – клеит «Звенья».

19.5. Тель-Авив. Был в полиции. Закрыл жалобу старухи-соседки, но все равно противно. Как мелкая таракашка может испортить утро. Дал книготорговцу Нисиму пачку книжек на иврите и взял поваренную книгу.

У меня – Люши. Дал ему методические указания, как вести коллекцию. Он хочет собирать русское искусство под моим руководством. Нарисовал гуашь «Портрет Володи Яковлева». Хаим Солан приезжает за макетом «Звеньев».

20.5. Тель-Авив. У нас: Гриша Островский (всю жизнь писал о советском искусстве и вот в конце оказался у разбитого корыта); Саша Гольдштейн (говорили о ничтожности советской алии); Ирка Райхваргер; Женя Лейбович с любовницей Аленой Ваулиной (из ленинградского говна, театровед).

С Иркой в пав. Рубинштейн. Вернисаж шелкографий Леи Нинель (бесконечная автоматическая абстрактная мазня) и некая херня испанская. Много знакомых.

Яшенька звонил из Атланты, там они проводят учения на базе.

21.5. Тель-Авив. С Иркой на рынке. Вернисаж в гал. «Саднаот». Назв. выст. – «Плохие работы». Израильские известные художники выставили свои обычные работы, и они действительно бездарны. Так претензия привела к чистой правде.

22.5. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 14. С моими картинками, портретами Холина, Пригова, Пивоварова, Пепперштейна, ст. Шауса и пр. У нас: Мириам Тувия (насчет выставки в Рамат-Гане); Пазитка, Яша Шаус, Марина Генкина.

23.5. Тель-Авив. Нарисовал гуашь «В автобусе». Вечером у нас Гиора Розен.

24.5. Тель-Авив. Заходил Захар Шерман, смотрели мои гуаши. Захар тоже набросал эскиз лица Яковлева, чтоб сделать его портрет.

Письмо от Златоньки (на 17 стр., № 2). Был Яша Шаус.

С Иркой гуляли до Любы Потаповской (за гранками «Зв.»).

25.5. Тель-Авив. Заходил Сема Аджиашвили (за видами Москвы, Нью-Йорка и пр. – он работает над своей инсталляцией. Я сдвинул и его, и Захара с мертвой эстетической точки). С Пазиткой и ее отцом смотрели квартиру в Неве-Цедеке.

У нас: Эмма Сотникова. Нарисовал гуаши «Нюхатель цветов» и «Портрет Золкина».

26.5. Тель-Авив. У нас Юра Трайсман (в гостях в Израиле) (он собирает русское искусство). С Иркой у Горенштейнов. Таня показывала своим успехи, она практически закончила центр.

27.5. Тель-Авив. Письмо от Златоньки на многих страницах. Отдал набор Алексу Клевицкому. Видел Женю Гуревича. С Иркой встретили Яшеньку в аэропорту, он вернулся с учений в Атланте, был в Нью-Йорке и привез многостраничное письмо от Златоньки.

28.5. Тель-Авив. Выступал в телепрограмме «Актуальность» (на русск. языке) с политическими комментариями (Г.Мордель – редактор, М.Левинсон – диктор. Качество этих русских передач самое низкое).

Зашел к Изе Малеру в книжн. маг. Тарасова. Бессмысленный человек Изя Малер.

29.5. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 15. Яшенька у нас. Были: Саша Гольдштейн и Я.Шаус (со статьями), Т.Слуцкая.

30.5. Тель-Авив. Ирка с Яшенькой пишут письмо Златке.

У нас Юра Трайсман с Нелей и сыном. С Иркой и с ними были у Мих. Матусевича в галерее (занудный импрессионизм) и потом в ресторане. Выпили за ужином большую бутыль водки. Юра – милый парень, сытый еврей, коллекционер, немного швицер, старики живут в Израиле, а он в США.

31.5. Тель-Авив. У нас: Элина и Леня Пташки. Асаф Амдурский (читал Златкины письма). Пазит (она в покупке квартиры).

1.6. Тель-Авив. Заходил Гриша Островский (вот человек, всю жизнь писал об искусстве советскую хуйню и продолжает писать хуйню о русском китче в Израиле, человек очень хороший).

2.6. Тель-Авив. У Азерникова в клинике (лечу зубы). У Алекса Клевицкого в конторе (выпускаю книгу своих стихов).

У нас: Маша Визина (художница), ее мать – Валентина Визина (серая советская художница) и гостья из Москвы биолог Аня Гуревич (дв. сестра Кирки Гуревич). Все очень милые женщины. Привезли показать работы худ. Визина, их отца и деда, очень симпатичные, хорошие гравюры 30-х гг. Так деградировали поколения художников в России.

3.6. Тель-Авив. С Баськой перевезли инвалидную коляску для Инны Льв.

С Иркой у Пазит. Ужин. Зораб Налбандян, сов. журналист, раб. в Каире, кагэбэшник, враг. Иоси Бен-Дор, молодой человек, из «русских», работник изр. посольства в Москве. Очень милые беседы и споры на политич. темы.

4.7. Тель-Авив. У нас Валя Визина и Аня Гуревич – ходили на море. У нас Юра Трайсман. Хотел купить мою гуашь «Портрет Яковлева» за 1000$, но я не продал, снизил только до 2000$.

С Иркой на вернисажах в Музее Рамат-Гана. М.Тувия и мн. др. знакомых, как обычно.

5.6. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 16. Написал статью «Цветочки в баночке». Ночью мне приснилось, что все нарисованное мной очень плохо и что я плохой художник.

У нас Сергей Фирер. В качестве гонорара как советник ихней фирмы я получил карикатуру А.Каневского 1942 г.

Я.Шаус принес статью для «Звеньев». Иоси Бар-Иосеф пришел с сообщеньем об их с Хамуталь разводе. Столько прожито вместе, пережито, дети… Но все равно они остались чужими друг другу. Непонятно.

С Иркой относили рукописи Любе Потаповской. Вкусные пироги.

6.6. Тель-Авив. Читаю о русских художниках. Яшенька у нас.

Были у Горенштейнов. Слежу за Таниной работой, она точно исполняет все указания.

Позвонил Моше Кармиэлю. Подошла Хая. Моше умер месяц назад. Хороший человек. Когда-то он помогал нам.

7.6. Тель-Авив. У нас: Бекки Фрайштадт. Света Дубровская и Саша Рудаков (с дитем и эскизом для моей выставки, неудачным). Эмма Сотникова и Миша Федотов (с письмом Федотова в «Звенья» – ответ Гиршовичу).

8.6. Тель-Авив. Ирка клеит «Звенья», я корректирую свою книгу стихов.

У нас: Дима Сливняк (за гонораром. Беседовали об алие и пр.). Сергей Фирер (привез папку своих работ. Я предложил ему участвовать в рамат-ганской выставке. Провел беседу о том, что и как он мог бы сделать).

9.6. Тель-Авив. Был в клинике у Азерникова, был в конторе у А.Клевицкого, был в магазине Шемы Принц. У нас: Саша Гольдштейн. Лева Беринский с сыном (подарил ему Жюля Верна). Шура и Юра Катаевы. Работаю в саду.

10.6. Тель-Авив. Беседую с З.Шерманом. Он меняется на глазах. Пробует новое.

Перформанс Диночки Блих в Гал. Кибуц. Увы, увы, такая беспомощност и слабость. Дамские игры с посудой. Учеба в Левиафане сошла с нее, как вода с гуся. И все это в окружении чьих-то херовых фото, и Хони Меагель со своей мутной и грязной хуйней тоже имеет к этому отношение. Духота, толкучка. Знакомые: И.Бин-Нун, Далия Левин, Това Осман, Миха Бар-Ам и Орна (потом мы с ними были в кафе).

11.6. Тель-Авив. У нас: Яша Шаус (Ирка с ним ходила смотреть жилье на съем); Света Дубровская и Саша Рудаков. Строил забор, упал на камни, разбил ногу. Говорил по телефону с Володькой Григоровичем.

12.6. Тель-Авив. Вышли «Звенья» №17 (ст. Д.Сливняка, А.Гольдштейна, Я.Шауса и моя ст. «Цветочки в баночках», которая непременно вызовет бурю в олимовском болоте).

У нас: А.Гольдштейн и Я.Шаус (новые статьи); и вечером Далия Левич и Михаэль с приятелем-врачом и его женой.

13.6. Тель-Авив. Читаю воспоминания И.Гинцбурга. У нас: Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

14.6. Тель-Авив. С Иркой и Пазиткой на выст. Уди Алони в гал. Джули М. Гладкие чистенькие объекты с многозначительно-пустыми текстами. Беседа с Менаше Кадишманом.

15.6. Тель-Авив. Письмо от Златоньки (с фотографиями) на 33 стр. (№ 4).

Нарисовал гуашь «Иранский волк».

16.6. Тель-Авив. С Иркой, Нелькой Магид и Женькой Кин поехали на Яшкину базу в Хацерим. Выпуск нового курса. Яшенька на своем «Фантоме» участвовал в параде. Потом показывал нам, где они живут и работают. У него отдельная комната с массой компьютеров и бумаг, он ведет важный проект. Внутри здания патио, сделанное Яшенькой, – крыша, мебель – его первая архитектурная работа, и вполне приличная.

Обратно в Т-А вернулись с Яшенькой, он вел машину. Было у меня нежное маленькое дитя в козлиной черной шубке и я возил его в Текстильщиках на груде дров, которые мы собирали, и вот это дитя выросло в молодого красивого израильтянина, боевого летчика, начинающего архитектора.

17.6. Тель-Авив. Яшенька у нас. Я показывал ему свои гуаши (что-то ему понравилось, а что-то он критиковал).

Златоньке сегодня 21 год, нашему далекому сокровищу. Мы звонили ей, и Яшка тоже звонил ей.

С Иркой у А.Клевицкого (работа над моей книжкой).

Я был у Захара Шермана, он после нашей беседы нарисовал на холсте огромную бухарскую бабу. Я помогаю ему концептуально закончить ее и повернуть в сторону объекта. С Шерманом легко работать, он профессионал, хороший человек и верит мне.

18.6. Тель-Авив. Работаю в саду. Даю советы по телефону Захару Шерману. Мы с Иркой, Я.Шаусом, А.Гольдштейном в отеле «Дан». Маркиш собрал олимовскую голытьбу, пообещав им золотые горы от рабочей партии. Миша Козаков суетился, бегал, отрабатывал партийную плату. Голодные олимы пускали слюни в предвкушении раздачи денег. Речи, жалобы, планы создания партийного худ. фонда, который будет всех кормить. И, наконец, Ицхак Рабин на трибуне под гром аплодисментов мямлит стандартные слова, а какие-то вострые соцреалисты из олим подносят ему его портрет с иконными ручками и в сахарине. Тут я не выдержал и громко закричал: «Позор!» Иоси Гиноссар, шестеривший около Рабина, был зол на меня. Впрочем, Рабин не понял, что публика видит в нем щедрого обещателя милостыни, аплодисменты он принял за чистую идеологическую солидарность. Но молодцы Маркиш и Гиноссар – наебали всех – и Рабина, и голытьбу, все довольны и ждут друг от друга плодов.

Письмо от Златоньки № 5, на 16 стр.

19.6. Тель-Авив. Вышел номер 18-й «Звеньев» (И.Губерман, А.Гольдштейн, Я.Шаус, ст. о В.Некрасове и пр.). Моя репродукция.

«Новости недели» посвятили нападению на меня целую страницу (в связи с «Цветочками…»). Я окончательно уже записан в хулители новой алии. А в действительности я просто стою на дороге у потока говна, хлынувшего в Израиль.

У нас Я.Шаус, А.Гольдштейн (со статьями). Вечером мы с Иркой у Горенштейнов. Таня Слуцкая под моим мудрым руководством кончает свою шикарную цветочную работу с Герцлем.

20.6. Тель-Авив. Начал гуашь. У нас Пазитка. Наш сосед Дани Гросман в своей конторе открыл китчевую выставку оле хадаша Гречаника (в надежде заработать на халяву).

21.6. Тель-Авив. Записывался на «РЭКе». Круглый стол. О предвыборных делах. С Мишей Хейфецем и Таней Бабушкиной (первый ничего не знает, а вторая к тому же ничего не понимает). В основном говорил я , Миша соглашался. Вели Софа Заферман и Женя Гуревич. Был у А.Клевицкого (взял бромайд обложки).

22.6. Тель-Авив. Был Дм. Брудный (я вернул ему его серую писанину об Эренбурге).

Ирка клеит «Звенья». Женя Жилинский принес статью для «Звеньев» и неудачные эскизы инсталляций. Я писал стихотворение – не окончил – неудачное, с обэриутским оттенком.

У нас С.Аджиашвили и З.Шерман с письмом в «Новости недели, но плохим. Я написал им письмо заново.

23.6. Тель-Авив. По «РЭКе» мое выступление, записанное 21 числа. Яшенька у нас.

Выборы. Мы с Иркой голосовали за Цомет. Не потому, что так уж хотелось, но, как всегда, – не за кого. Ликуд импотентен и за 15 лет власти скоррумпировался. Авода – стая бюрократов, функционеров, демагогов. Мерец – левые болтуны и чемберленисты, опасные сытые соглашатели. Правые партии – четырехугольные мозги. Религиозные – просто жулики.

Вечером с Иркой у Аркаши Горенштейна и Тани, за рюмкой водки следили за результатами. Как гром с небес – переворот. Народ наказал ликудовцев, Авода намного опередила его в мандатах. Наступила новая эпоха!!! Приятно, что будут перемены и новые ветры, но все же холодок бежит по спине. Я не спал до 8 ч. утра, до окончательных результатов.

24.6. Тель-Авив. У нас Моти Омер с помощницей (смотрели Лисицкого в моей коллекции. Моти хотел сделать его выставку).

25.6. Тель-Авив. Письмо от Златоньки на 8 стр.

День рождения Ирки Райхваргер: мы с Иркой, Марина Генкина, Танька и Осип Премингеры, Лора и Гриша Волохи, Мири и Моти, Далия Мешулам.

26.6. Тель-Авив. Вышел номер 19-й «Звеньев» (ст. Вальки Воробьева, С.Дубровской и А.Рудакова, Я.Шауса, Д.Сливняка) (ст. Воробьева очень важная).

Марина Генкина ночевала у нас и была весь день. У нас Яша Шаус и Саша Гольдштейн (со статьями), (я тут же читаю их с Иркой и мы обсуждаем их, вносим поправки).

«Новости недели» разразились более чем полосной статьей против меня и прочих врагов алии – советская вонь в действии.

Закончил гуашь «Мертвая птица на берегу Средиземного моря».

Партия Цомет неожиданно получила 8!!! мандатов – все люди молодые и новые, не бюрократы. Во главе с Рафулем.

27.6. Тель-Авив. «Звенья» выходят лишь на 4 стр., но являются функцией на местном фоне и многим не дают спокойно спать. Мы – самая упоминаемая русская газета Израиля.

28.6. Тель-Авив. У нас Мириам Тувия (планировали нашу выставку в Рамат-Гане).

Лена Аксельрод передала мне привет из Москвы от Ал. Ревича.

С Иркой на книжной ярмарке: Г.Мокед за своим стендом. Потом с Иркой, Мокедом, Эйалем Адаром сидели в кафе. Пиво.

29.7. Тель-Авив. У нас: Миша Михельсон (я дал ему прозу И.Холина для издания книги), Фаня Каплан.

Получил синьку своей книги от Ал. Клевицкого. Ирка делает «Звенья». Ира Шойхет корректирует. Хаим Солан приезжает за готовыми листами.

У нас Гиора Розен и Линда. У нас идея, чтоб Гиора стал гл. директором издательства всех газет вместо Гиммельфарба.

30.6. Тель-Авив. У меня – Нава Дисенчик. Показал ей квартиру и каталоги.

Сегодня мы съехали с квартиры-конторы на Бен-Иегуде (эта контора была задумана как общий дом, а Бренер все превратил в грязь).

1.7. Тель-Авив. Эва Шнайдерман взяла литогр. и книги Бакста из моей коллекции на выст. в Музей Израиля. Гриша Островский взял у меня интервью о моей коллекции.

2.7. Тель-Авив. Закончил гуашь «Яковлев-Алеф». У нас: Леня Юниверг (вернул ему статьи – это не для нас), Яша Шаус и Саша Гольдштейн (со статьями в следующий номер).

3.7. Тель-Авив. Иерусалим. Вышли «Звенья» № 20 (ст. Д.Сливняка, А.Гольдштейна, Я.Шауса, проза Л.Гиршовича, репр. Э.Штейнберга, А.Басина).

Эдик Штейнберг и Галка Маневич приехали в Израиль в связи с выст. моск. худ. в Доме худ. в Иерусалиме.

Встреча с Эдиком и Галкой. Мы повезли их на прогулку в Иудейскую пустыню. Горы. Мертвое море. Горы. Вади Кельт. Монастырь. К вечеру вернулись в Иерусалим. Ужинали в ресторане на Яффо. Мы с Иркой ночевали у Малки Кац.

4.7. Иерусалим. Тель-Авив. Утром взяли Эдика и Галочку на прогулку по святым местам: в православную церковь, в Гефсиманский сад, в катакомбную церковь и пр. Галочка истово крестила свое жидовское личико, оба они целовали иконки и всячески наслаждались, как истинные святоши. Ихняя еврейская кровь тихонечко загнала себя в самые дальние уголки артерий. Галочка еще заметила, что религиозные евреи смотрятся на Святой земле не гомогенно. На что Ирка ответила: «Ну что ж, придется нам изменить Святую землю». Эдик и Галочка это два настоящих Тартюфа.

Потом, в Доме художника, было открытие русской выставки. Тоскливый советский китч. Какие-то ихние чиновники что-то мямлили и затем были какие-то русские народные танцы. Саша Окунь произносил речь. И в этой всей убогости висели работы Эдика Штейнберга в маленьком зале, очень слабое и убогое подражание конструктивизму 20-х гг. В этом мраке Эдик был вполне интегральной и жалкой частью. Было много знакомых: Захар Шац, Хедва Шемеш, Шломи Броши, Авраам Мандеель, Игорь Губерман, посол А.Бовин (который сказал, что весь Израиль делится на две части – те, которые не знают Кобзона, и те, которые не знают Гробмана). Я позвал Лазаря Дранкера, чтоб он взял интервью у Эдика. Эдик нес всякую хуйню и вдруг заявил, что Гробман в Москве делал провинциальные картинки. И это он говорит журналисту для печати – глупость, помноженная на абсолютное равнодушие (вспоминается, как на моей выставке в Бохуме он заявил Шпильману, директору музея – Мишка хороший парень, но зачем ты ему делаешь выставку? Шпильман потом мне сказал, что с такими друзьями врагов не надо). Эдик, как Фима, там, где он прошел – трава не растет. Зависть, глупость, эгоизм, удвоенные влиянием Галочки, и все это помноженное на его консервное искусство и понятия. Увы! Увы! Это человек, о котором я заботился, любил и так много для него сделал). Впрочем, одно произвело на Эдика большое впечатление: «Миша, – говорит, – тебя все в Израиле знают, ты известный здесь человек!»

С Иркой, Эдиком и Галкой мы выехали в Тель-Авив. К нам домой. Отдыхали. Беседовали. Смотрели старые работы Эдика из моей коллекции (и Эдик, и Галка признали, что эти работы сохранились только благодаря мне). Смотрели мои гуаши. «Старик, – сказал Эдик, – ты стал живописцем». Показывать работы ни Эдику, ни Галке не интересно, они ничего не понимают и не воспринимают.

Захар Шерман устроил у себя прием в честь Эдика. Мы с Иркой, Семен Аджиашвили и Манана, Тенно Соостер с Надей и Лидой, посол Бельгии Адам с женой. Пили водку. Спорил с Адамом об Израиле. Эдик ведет себя очень специфично по отношению к Адамам, Дойче Банкам и пр. иностранцам-покупателям. Это профессиональная игра продавца, где глубокий пиетет и низкопоклонство скрыты под маской экзотичного русского художника, делающего нетленное искусство.

После вечеринки Эдик и Галочка уехали с Адамами к каким-то «иностранцам». Вся жизнь Эдика прошла в прислуживании покупателям – «дипломатам» и «иностранцам».

5.7. Тель-Авив. Похмелье после вчерашних возлияний. Подарок Эдика – толстый каталог его выставки в ГТГ. Там упоминаются все имена, кроме одного – Гробмана. Я был первым, кто пропагандировал его – непризнаваемого среди художников, я написал и опубликовал первую о нем статью, я опубликовал первую его репродукцию, я организовал первый его серьезный показ, я много раз выставлял и публиковал его работы. Даже там, где мы выставлялись вместе, он упоминает других, но вычеркнул мое имя.

Только теперь я понял, каким ударом для Эдика было открытие моей выставки в Бохуме. Я был рад каждой его выставке, а для него моя выставка и каталог были ножом в сердце. Теперь понятно его поведение тогда, и понятно, что не только Шпильману, но и всем другим он охаивал меня; в своем горе он просто не мог сдержаться. И ненависть Эдика к Кабакову и новым авангардистам, все это базируется на острой ревности и художественной неполноценности. Увы, увы!

Наконец-то нам подключили кабельное телевидение.

6.7. Тель-Авив. С Мириам Тувией ездил по своим художникам: Сема Аджиашвили, Захар Шерман, Таня Слуцкая. Мириам впервые увидела художников и работы, т.е. она приняла решение о выставке под моим влиянием, не видя работ.

7.7. Тель-Авив. У нас: моск. худ. и дизайнер Марк Коник с женой Людмилой. Они здесь на разведке: ехать – не ехать. Я объяснил ему положение дел, разницу между китчем и новым искусством, объяснил структуру худ. жизни. Он производит впечатление художника восприимчивого.

Был на заседании Форума. Слава Мальцев, Слава Ганелин, Нинель Воронель, Саша Видгоп (директор Центра) и др.

8.7. Тель-Авив. Был Миша Яхилевич (с Фальком, Добужинским, Серебряковой – я обещал найти ему коллекционера). Ходил к Клевицкому (подготовка моей книжки).

Мы с Иркой провожали Яшеньку во Францию.. Наш сын окончил 7 лет кадровой службы, теперь он летчик-резервист. В качестве отдыха едет руководителем группы изр. подростков в летний лагерь во Франции (дети инвалидов войны и погибших отцов). Проводили Яшеньку, вернулись домой – впервые мы с Иркой одни. Златонька в Нью-Йорке, Яшка во Франции, нашего золотого Бурлюка нет…

9.7. Тель-Авив. У нас Алекс и Фаня Клевицкие – я хочу воспитать в них коллекционеров русского искусства.

С Иркой в русской галерее «Эстетика». Как обычно у русских – или китч, или отсталые повторения. Были Гриша Островский, Сема Аджиашвили, Захар Шерман, Евг. Дубровский.

10.7. Тель-Авив. Вышел номер 21-й «Звеньев» (Д.Сливняк, А.Гольдштейн, М.Амусин, А.Катаева-Венгер и репр. А.Белинка, В.Янкилевского, В.Попкова).

У нас: Яша Шаус и Саша Гольдштейн (со статьями). Ев. Ар.

Говорил по телефону с Женей Штейнером – ужасный выебонщик.

11.7. Тель-Авив. У нас: Меир Люши. Рита и Миша Михельсоны. Баська и Нелька.

Написал статейку для Рамат-Ганского музея.

12.7. Тель-Авив. Яшенька звонил из Франции.

Александр Бовин выступал сегодня по радио РЭКа и опять заявил, что Израиль делится на две части – те, которые не знают Кобзона, и те, которые не знают Гробмана. Такая реклама из уст посла России в Израиле…

Ирка делает «Звенья». Ира Шойхет ищет ошибки. Был Вадим Россман с китаисткой Жанной Синельниковой.

13.7. Тель-Авив. Пришли 2 письма от Златоньки – 17 стр. и 10 стр.

Приехал мой брат Зая, мы с Иркой и Нелькой встретили его в аэропорту, отвезли к Ин. Льв. Вечером у нас: Зайка, Баська, Нелька.

14.7. Тель-Авив. Иерусалим. Были в Изр. музее на выст. Бакста, нас сопровождала Аптер Рут. На выст. работа и книги из моего собрания и мое имя в каталоге.

С Иркой на яшкиной машине поехали в Иерусалим и взяли с собой Зайку и Нельку, чтоб показать им город. Гуляли в Старом городе, у Стены Плача, в Ямин Моше.

Выступал по телевидению («Актуальность» на русск. яз.) – политический комментарий (6 мин.) – США и Израиль. Марина Левинсон, Володя Мальчевский, Эли Люксембург (подарил свою книгу), Эфраим Баух.

15.7. Тель-Авив. Удивительно, у нас с Зайкой нет ни одной похожей молекулы. Непонятно, как я вообще мог появиться в такой семье. Все мои близкие и дальние родичи принадлежат просто к другой расе. Абсолютно чужая порода. Тяжелыми трудами я освободился от семейного воспитания, от этой черной, бессмысленной дыры. Вот уж действительно, я, как микроб, родился из грязи. И вот теперь мы все немолодые люди, и я смотрю туда вниз, где сидят на дне эти несложные и в общем-то неплохие создания, и вспоминаю, какие гигантские усилия они все приложили когда-то, чтоб удержать меня в своем тухлом придонном слое. Я сумел опереться на какие-то незаметные глазу генетические столбики и выскочить в иной мир. И, как говорит Златка, положил начало творческой династии.

16.7. Тель-Авив. Удачный день. Я отвез Сергею Кремеру ок. 30 книг по математике (они скопились и очень мешали мне) и получил в обмен 13 книг по русскому искусству.

Заходил к Захару Шерману. Под моим влиянием он делает большие успехи, изменяется, освобождается от «штейнберговщины». У нас: Света Дубровская и Саша Рудаков.

17.7. Тель-Авив. Вышел 22-й номер наших «Звеньев» (ст. А.Гольдштейна, Я.Шауса, ст. об М.Аксельроде, моя репродукция и пр.).

С Иркой в Косите: Габриэль Мокед, Реувен Дотан, Азриель Кауфман, Маргарет Арэль и др.

Встретили на улице Одеда Файнгерша, он купил по случаю работы С.Бойма, очевидно, очень дешево, и теперь ищет случая продать. Вот как высоко залетела слава русск. иск., если уж и Одед решил, что на этом можно сделать деньги. Увы, его ждет разочарование.

Вернисаж Ривки Меир в гал. Товы Осман. Маленькие инсталляции, объекты, дилетантская хуйня и бессмысленность. Впрочем, никто к Ривке всерьез не относится.

У нас Саша Гольдштейн со статьей (он приносит, я читаю, если есть замечания, он поправляет, или добавляет, или сокращает. Если у меня сомнения – смотрит Ирка. И с Яшей Шаусом – то же самое).

18.7. Тель-Авив. Несмотря на враждебность советской швали (алия из СССР), несмотря на то, что ублюдок Гиммельфарб нас поджал до 4 стр., мы выпускаем «Звенья», одно из лучших изданий на русск. яз. в мире, рупор и наш фактор в море пошлости.

19.7. Тель-Авив. У нас: Дрор Гольдберг (насчет проспекта для коллекции Цейтлина); Вадим Россман с Ж.Синельниковой (он принес статью для «Зв.»); Женя Жилинский
(с проектами инсталляций для нашей выставки); Менуха Гильбоа (перед отъездом в Оксфорд. Менуха типичная представительница старого Маараха – интеллектуальный ступор, пыльные мысли); Борька Азерников.

20.7. Тель-Авив. Пазит беседовала с Яковом Нимроди и как результат – встреча: мы с Иркой, Пазит и Офер Нимроди с Одедой Яари и Одедом Фельдманом. Речь шла о назначении Ирки редактором «Времени» (Эдик Кузнецов со всей своей командой оставил «Время» и ушел делать «Едиоту Ахроноту» газету «Вести»). Встреча происходила у О.Нимроди (в бывшем доме Колмановича) и закончилась всякими прозрачными намеками на то, что Ирка станет редактором. О.Нимроди производит впечатление милого, не очень умного, разбалованного мальчика из богатой семьи.

С Иркой у Пазитки. С Иркой у Саши Гольдштейна и Иры.

21.7. Тель-Авив. Был у Алекса Клевицкого в конторе (насчет моей книжки).

Отвез Сергею Кремеру сумку книг по математике и взял 8 книг по русск. иск.

22.7. Тель-Авив. Выставка наша в Рамат-Гане отложена на январь.

У меня художница (репатр. из Москвы) Стелла Зак. Эдик Штейнберг просил, чтоб я ей помог. Я долго беседовал с ней.

23.7. Тель-Авив. У нас: Я.Шаус, А.Гольдштейн (со статьями для «Зв.»).

Пришло письмо от Златоньки № 10, на 11 стр.

24.7. Тель-Авив. Вышел 23-й номер «Звеньев» (со ст. Д.Сливняка, В.Россмана, А.Гольдштейна, Я.Шауса и репрод. Л.Бельского, З.Шермана, В.Пятницкого.

Был в «Топ-принте», следил за печатью обложки своей книги.

25.7. Тель-Авив. Мой дневник – только сухой и приблизительный каркас нашей жизни, и он останется, как скелет динозавра, а главное – мысли, отношения, печали, жизнь – останутся за пределами досягаемости будущего читателя.

26.7. Тель-Авив. Веду картотеку людей, с которыми сводит меня жизнь – имена, адреса, профессии, портреты.

27.7. Тель-Авив. Фотограф Володя Костычев снимал меня для «Времени».

Был Асаф Амдурский – он едет в Америку, к Златке – они очень скучают друг по другу – любят. Но Златка очень умна и не уверена, что Асаф – это тот человек, с которым она должна жить всегда. У нас: Захар Шерман; Юра Катаев.

28.7. Тель-Авив. Получили Златкино письмо № 11 на 8 стр.

Марк Шепс и Эстер у нас. Марк рассказывал о своей работе в Музее Людвига. Планирует выст. русск. художников.

29.6. Тель-Авив. Подарил Яше Шаусу свои книжные полки и они с Велвлом Черниным перевезли их. У нас Боря Минц-Волков, он с женой переехал в Израиль.

30.7. Тель-Авив. С Марком Шепсом и Эстер перевозили их вещи со склада.

Был Саша Гольдштейн (со статьей для «Зв.»). Неожиданное известие – вчера в Москве Юра Карабчиевский покончил с собой, приняв снотворные таблетки.

31.7. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 24 (со ст. Я.Шауса, И.Губермана, В.Воробьева и репр. В.Янкилевского, А.Брусиловского и пр).

Вышел «Калейдоскоп» («Время» с моей полуполосной фотографией и статьей Гриши Островского о моей коллекции и обо мне. Текст простенький, но реклама большая).

У нас Я.Шаус (со статьей) и А.Гольдштейн (с некрологом Карабчиевскому).

1.8. Тель-Авив. Я читаю Златкины письма. Ирка печатает ей письмо.

У нас: Зайка (Гробман), Аська Кин.

2.8. Тель-Авив. Большое событие. Вышла первая книга моих стихов. Название – «Военные тетради». Издательство «Левиафан». 2000 экз. Тель-Авив.

Встретились с Шепсами в старом Т-А порту, они отдали нам столы, стулья и пр. (мы свой столик из салона – ноамовский – отдали Аське Кин вместе с остальным шепсовским добром, а шепсовский круглый столик поставили в салон).

Был Гриша Островский. Неожиданно появилась Сузан Гудман-Тумаркин в сопровождении Саида Гольбахара и ебла мне мозги насчет русской выставки в Джуиш-музее Нью-Йорка, и чтоб я ей помог в составлении текста рекламации. Она полная идиотка. Впрочем, работы свои я показывал. Асаф сегодня улетел к Златке в Нью-Йорк.

3.8. Тель-Авив. Были у Жени Лейбовича в магазине, дал ему 10 своих книжек стихов и взял пачку книг по русск. иск.

У нас Марк и Эстер Шепсы. Идея Марка, чтоб Людвиг купил у меня работы 60-х гг. и выставил их на выставке русск. авангарда. Марк выбрал 7 моих работ. Смотрели мои старые работы и моих друзей 60-х гг.

4.8. Тель-Авив. Климат Т-А разрушает мои коллекции и книги, пришло время найти им более надежное пристанище.

5.8. Тель-Авив. У Товы Осман в галерее вернисаж некоей дамочки, жены страхового агента. Потом торжественный прием с вином на крыше отеля, что напротив. Гидон Офрат произнес платную речь о новой звезде на изр. худ. горизонте, ему вторил в своей речи страховщик-коллекционер Иоси Хахми. Офрат преподает в Бецалеле. Хахми – один из главных собирателей изр. иск. – нет предела пошлости и идиотизму в нашей худож. жизни.

6.8. Тель-Авив. Мы с Иркой встретили Яшеньку в аэропорту. Он вернулся из Франции с группой подростков из летнего лагеря. Остался ночевать у нас.

У нас: Марк Шепс и Эстер.

7.8. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 25 (со ст. Д.Сливняка, А.Катаевой, А.Гольдштейна/В.Россмана, Я.Шауса, репр. М.Шемякина, Л.Мастерковой и некрологом Ю.Карабчиевскому.

С Иркой в кафе «Косит». Габриэль Мокед, Майя Бижерано, Азриэль Кауфман, Дори Трупин и др. С Иркой у Шемы Принц в магазине. Русский консул рассказывал о советских жуликах олим-хадашим. Дали Шеме 10 моих сборников на продажу.

8.8. Тель-Авив. С Иркой в театре «Симта» в Яффо. Нинель Воронель пригласила на генеральную репетицию своей пьесы. Убогость и пьесы, и оформления, и игры, и режиссуры не поддается описанию. Бездарная клубная самодеятельность.

Вечером – с Иркой – у Аркаши Горенштейна и Тани Слуцкой.

9.8. Тель-Авив. Яшенька у нас. Приходил Яша Шаус.

10.8. Тель-Авив. Был у Азерникова (с зубами). Он открывает новый кабинет.

У меня журналист из журнала «Хейль Авир» – Рой Цахар, с фотографом. Интервью.

У нас: Женя Штейнер, пыхтел, пыхтел, обиженный, но в итоге опять пришел со статьей. Ведь «Звенья» – единственная отдушина интеллектуального писателя. Вот закроемся скоро – и образуется черная дыра.

Ирка готовит новый номер в Златкиной комнате. Ира Шойхет делает корректуру.

11.8. Тель-Авив. Хаим Солан заезжает за готовыми листами «Звеньев».

У нас: Сергей Фирер с Игорем Левиным (экспортером изр. продуктов в Россию) из Нижнего Новгорода. Хаим Маор заказал мне статью о Левиафане для студио. Я начал писать, но это так скучно – писать о прошлом.

У нас Габриэль Мокед. Мы брали у него интервью. Саша Гольдштейн записывал с Иркиного перевода.

12.8. Тель-Авив. Звонили с Иркой Златоньке в Нью-Йорк.

Позвонил Жак Катмор с просьбой о помощи. Его все оставили. Мишель Опатовский очень пессимистичен насчет того, что Катморы выйдут из наркотиков. Но мы все же попробуем.

13.8. Тель-Авив. У нас Яшенька. Была Ев. Ар. Был Гриша Островский. Был Захар Шерман (с проектом «Яблоко»).

Вечером у нас Алексей Тизенгаузен. Ужин и беседы о русском иск. и рынке русск. иск.

14.8. Тель-Авив. Ирка и Яшенька уехали в Иерусалим искать Яшке квартиру.

Был Миша Яхилевич; были Яша Шаус, Саша Гольдштейн и Вадим Россман (со статьями для «Звеньев»); были Горенштейн и Слуцкая. Вышли «Звенья» № 26.

15.8. Тель-Авив. Ирка болеет. Простужена. У нас: Эрнесто Леви и Идит Годик. Иосеф Мунди.

16.8. Тель-Авив. Письмо от Златоньки из Нью-Йорка. У нас: Жак и Ан Катморы (некогда красивый и харизматический Жак превратился в жалкого старика: наркотики); Пазит Равина; Люба и Боря Потаповские (занесли набор «Звеньев»).

17.8. Тель-Авив. Построил забор во дворе из железных решеток. Ирка склеила газету и сдала ее в типографию.

18.8. Тель-Авив. Ирка на рынке. У нас: Макс Долгицер (гость из США); Жак и Ан Катморы (мы дали им 100 шек., они совсем без денег). Красивый, элегантный, талантливый Жак – наркотические годы стерли его личность.

19.8. Тель-Авив. Убирал мусор во дворе. Яшка у нас на обеде.

У нас: Зайка Гробман и Баська (ужин и беседы); Саша Гольдштейн и Ира Шойхет (у них захлопнулась дверь от дома); Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая (беседы).

20.8. Тель-Авив. Был Яшенька. Ирка заходила в маг. Шемы Принц (купили 3 мои книжки).

21.8. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 27. У нас: Саша Гольдштейн (со статьей). С Иркой и Горенштейнами ездили в Герцлию (открытие студий художников) (среди пр.: Меир Пичхадзе, И.Мунди, Цви Фефер с Кэроль и др.). По возвращении – чай у Горенштейнов.

22.8. Тель-Авив. Был у Жака Катмора в Ривьере и потом они были у нас – печально видеть такое разрушение личности. У нас: Саша Гольдштейн; Соня Мармур (Лина Лозицкая), брала интервью для радио РЭКа.

23.8. Тель-Авив. Были из Боймера/Моделя – взяли работы в Рамат-Ганский музей.

24.8. Тель-Авив. Иерусалим. На Яшкиной машине с Иркой и Сашей Гольдштейном выехали в Иерусалим.

Выступал на телевидении в программе «Актуальность» с политическим комментарием (Марина Левинсон, Владимир Поволоцкий, Георг Мордель и др.).

Вечер моих стихов в зале Форума в Иерусалиме. Читал стихи из книжки и рассказывал о новой русской поэзии, начиная с 60-х гг. Среди зрителей: Аркаша и Таня Горенштейны, Марина Генкина, Андрей и Ида Резницкие, Боря Лекарь, Володя Тарасов, Изя Малер, Юра Вайс, Эли Люксембург, Игорь Губерман, Лева Меламид с женой, Фима Гаммер и др. Около 50 человек.

25.8. Тель-Авив. Яшенька у нас. С Иркой у Люши и Алины смотрели щеночка лабрадора, они назвали его Губер.

26.8. Тель-Авив. Письмо от Златоньки из Нью-Йорка. У нас: Саша Гольдштейн. С Иркой у Пазит (она летит в Югославию).

27.8. Тель-Авив. Выступал на радио РЭКа, с Сашей Гольдштейном о моей книге стихов (Белтов, Женя Гуревич и др.).

28.8. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 28. У нас Саша Гольдштейн со статьей.

29.8. Тель-Авив. Яшенька съехал со своей квартиры в Рамат-Авиве: перевез вещи к нам; живет у нас. У нас Борька Азерников.

30.8. Тель-Авив. У нас: Алина Слоним с Джулией (матерью), Женька Кин. Яшка устраивает для себя Златкину комнату. С Иркой и Баськой отвезли маму в больницу (у нее маленькое кровоизлияние в мозг, нарушение речи и координации).

По русскому телевидению фильм, прославляющий Эрнста Неизвестного – но от фильма веет русской убогостью.

31.8. Тель-Авив. Ирка с Баськой в б-це Ихилов у мамы. Яшенька сегодня улетает и был в больнице у Инны Львовны.

1.9. Тель-Авив. У нас: Гриша Островский, Хаим Солан (взял листы газеты), Соня Мармур (записала разговор для РЭКи). По наводке Жени Лейбовича некто отдал мне русские книги (приготовленные на выброс) – итого 52 штуки. Удача.

2.9. Тель-Авив. У нас: мой брат Зайка (гостящий в Израиле), муж Маши Визиной, Женя Лейбович с Аленой (я отдал ему «Всемирную историю»).

3.9. Тель-Авив. С Иркой и Горенштейнами на выставке в музее Рамат-Гана. Много знакомых.

4.9. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 29. У нас: Саша Гольдштейн, Яша Шаус (он вернулся с шашечного турнира из Италии).

5.9. Тель-Авив. По радио РЭКа интервью со мной Сони Мармур. Яшенька ныряет с аквалангом в Эйлате. У нас Таня Каганова, Шура и Юра Катаевы.

6.9. Тель-Авив. Яшенька живет у нас, починил двери, которые все шваркали по полу.

7.9. Тель-Авив. Посадили с Нахумом во дворе два ибискуса. Ирка сделала газету. Яшенька у нас. У нас: Саша Гольдштейн, Хаим Солан (за газетой).

Мы с Мокедом снимались для телевидения на испанском яз. Ведущий – Дори Трупин. Съемки были в кафе Косит.

8.9. Тель-Авив. Спектакль Мунди об олим в театре «Цавта». Габриэль Мокед, Лея Хаан, Иосеф Мунди, Раманда Шагран в гл. роли. Художественные достоинства спектакля невелики, но смешно.

9.9. Тель-Авив. Иерусалим. Миша Козаков по телефону ругал мне Мунди и вообще изр. театр. Я слушал и думал, что они говно, но он и все его советские представления не лучше. Вообще подавляющее большинство театральных представлений в мире – это тухлятина, потакающая низменным вкусам обывателей.

С Иркой и Яшкой были в Иерусалиме, смотрели квартиру, в том числе квартиру в Нахлаот, у рынка, со двором и сараями. Видели Л.Дранкера, были у Т.Корнфельд.

10.9. Тель-Авив. Яшенька у нас. Обсуждаем квартиру в Нахлаот.

11.9. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 30. Яшенька живет у Малки Кац (Малка заграницей), занимается покупкой квартиры. С Иркой у Г. Мокеда и Леи Хаан (с Леей переводили мои стихи для «Ахшав»). У нас: Эрнесто Леви и Идит Годик (милые, но бессмысленные люди).

12.9. Тель-Авив. Письмо от Златоньки из Нью-Йорка. Уличная встреча: Яша Хирам. Я зашел к нему, он показывал свои эстетические проекты.

У нас Борька Азерников (обсуждали идею газеты «Финансист»).

13.9. Тель-Авив. У нас: Гриша Островский; Пазит Равина (вернулась из воюющей Югославии).

14.9. Тель-Авив. Иерусалим. С Иркой и Яшенькой в Иерусалиме. Подписали договор с Нахумом, хозяином квартиры. Адвокат Ицхак Минна. Итак, купили Яшеньке квартиру. 3 комнаты, двор огромный собственный, комната во дворе и пр.

Были в книжн. маг.: Изя Малер, Володя Тарасов (у этих людей в голове вместо мыслей – труха). У нас был мой брат – Зайка.

15.9. Тель-Авив. У нас: Саша Видгоп, Наташа Бехман, Ася и ребенок; Нелька Магит. Ирка была была у Ш.Гиммельфарба – он крутит, видно, что «Звенья» подходят к концу.

16.9. Тель-Авив. У нас весь день худ. Леня Пинчевский. Рассказывал о нью-йоркской худож. эмиграции. Забавный взгляд снизу.

17.9. Тель-Авив. С Иркой и Баськой отвезли Зайку в аэропорт. Яшенька вернулся с полетов. У нас: Таня Каганова. Ирка подарила ей пальто и передала в Москву Таньке Снегиревой целый узел вещей.

18.9. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 31 (с циклом моих стихов). У нас: Саша Гольдштейн, Яша Шаус. Ирка с Яшенькой уехали в Иерусалим на Яшкину квартиру.

19.9. Тель-Авив. Во «Времени» Аркадий Бен-Мордехай (Сегал) увидел в наборе статью Я.Шауса о моей книге, кричал, разорвал статью, но Эмма Сотникова статью отстояла. Вот как эта мразь реагирует на мое имя.

Ирка и Яшка вернулись из Иерусалима. У нас: Гиора Розен и Линда.

20.9. Тель-Авив. Ирка готовит «Звенья», Яшенька уехал на квартиру Малки.

21.9. Тель-Авив. Мне исполнилось 53 года. Ирка на шуке. Яшенька ночует у нас.

У нас: Саша Гольдштейн, Люши с Бубером.

22.9. Тель-Авив. Ирка и Яшка в ипотечном банке. Ирка Райхваргер у нас с ржаным хлебом.

23.9. Тель-Авив. Иерусалим. Брат Брахи хотел спалить дохлую кошку, а получился пожар и сгорела вся зеленая изгородь под окном. Мы с Габриэлем Мокедом и Эли Барбуром ездили в Иерусалим на встречу с людьми Гуш-Эмуним Менахемом Фроманом (раввин Текоа), Ави Гиссером (раввин Офры), Меиром Краусом, Моти Шиклером, Амноном Шапиро и Ципорой Лурье. Я говорил о смешении политики и религии и о неприятии понятия «война культур», так как на стороне «религиозных» не делается культура.

24.9. Тель-Авив. Участвовал в собрании совета Форума (в зале на улице Бренер). Выступал с критикой Форума. Много знакомых (в т. ч. В.Глозман, Б.Шилькрот, П.Полонский (позн.), Б.Камянов, Ф.Дектер, А.Фитгоф, Э.Любошиц и пр.) Все это пустое.

25.9. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 32. Во «Времени» рецензия Яши Шауса на мои «Военные тетради» и гнусненькая пародия Алекса Дмитриева.

Я сегодня потерял утром сознание, упал и разбил лоб, хожу с громадной шишкой.

26.9. Тель-Авив. У нас: Марина Генкина, Танька Корнфельд, Ирка Райхваргер. Водка и закуска.

27.9. Тель-Авив. Яшенька утром вернулся из полетов. Я чистил задний двор дома. У нас – гиора Розен и Линда и потом мы все у Аркаши Горенштейна и Тани Слуцкой.

28.9. Тель-Авив. Златонька звонила из Нью-Йорка, у нее там проблемы с жильем (но она справляется в итоге со всеми делами).

У нас – Азерников и Мишка (снимал нас на видео).

29.9. Тель-Авив. У нас: Захар Шерман, Лида, Надя, Тенно, Полина, Медия Соостеры, Дори Трупин, Галя Гудкова, Иосеф Мунди.

Выставка у Амалии Арбель. Страшное говно, китч, смешанный с плагиатом из «Документы». А сам художник – новый оле из Одессы (на выставке Э.Бар-Кадма, Джекси, Соостеры, Шерман, Аджиашвили и другие).

30.9. Тель-Авив. Юра Адамов у нас (принес холст Кувшинниковой – я сосватал его Азерникову). Звонила Алина Слоним из Нью-Йорка. Они с Холли Саломон устраивают мою коллекцию в норвежский музей.

1.10. Тель-Авив. У нас: Гриша Островский, Захар Шерман.

2.10. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 33. Ирка и Яшенька были в Иерусалиме в новой квартире. У нас: Таня Корнфельд (едет в Ленинград, я передал каталоги для Русского музея), Яша Шаус и Саша Гольдштейн (со статьями для «Звеньев»), Б. Азерников (взял Кувшинникову).

3.10. Тель-Авив. Ирка готовит «Звенья». Яшенька ночевал у нас и уехал в Иерусалим.

У нас: Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая.

4.10. Тель-Авив. Ирка была у Ш.Гиммельфарба («Звенья» продлены еще на месяц). Заходил Захар Шерман. Я начал гуашь.

Яшенька с помощью Шломо Туболя начал ломать стены и строить новые в своей квартире. Шломо работает бесплатно, для них Яшка как член семейства.

5.10. Тель-Авив. Яшенька приехал, они с Шломо строят квартиру.

У нас: Валерий Мерлин (позн., литературовед из Алма-Аты, оле хадаш, привез статьи для «Звеньев», подарил свою книжку), Женя Штейнер, Глозманы – Володя, Ирка , Эзра.

6.10. Тель-Авив. Закончил гуашь «Летят журавли». В «Спутнике» статья Саши Гольдштейна о книге «Военные тетради».

7.10. Тель-Авив. Йом-Кипур. С Иркой, Азерниковым и Дорой гуляли у моря. Вечером с Иркой у Азерникова – коньяк с пирогами. Умер Иешуа Бар-Иосеф.

8.10. Тель-Авив. У нас: Борька Азерников.

9.10. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 34 (с моими «Чемоданами»).

У нас: Ицхак Мина (выбрал эстампы за оформление бумаг Яшкиной квартиры), Яша Шаус и Саша Гольдштейн.

10.10. Тель-Авив. Утром Ирка и Азерников плавают в море. Звонила Кенда Баргера: ругает Илью Кабакова (завидует), ругает Вололю Янкилевского (видно, что он плохо продается), работает с Эд.Штейнбергом и Володей Немухиным (они продаваемы). Кенда предпочитает то, что хорошо идет.

11.10. Тель-Авив. С Иркой гуляем у моря (мимо прошли две испуганные тени: кроликолицый Саша Бреннер со своим хомякообразным соавтором с азиатской фамилией). По телевизору фильм «Паспорт» Г. Данелии, бездарное советское говно. Таким же он был сам при нашей встрече. У нас: Хаим Солан (Ирка сдала газету).

12.10. Тель-Авив. Яшка в самом разгаре ремонта своей квартиры. С Иркой, а потом с Яшкой были у Кенды-Баргеры – перевозили все ее книги и каталоги (они ликвидируют свой дом). В обмен я должен дать что-то из своих работ.

13.10. Тель-Авив. У нас Алекс Нежданов (художник-сюрреалист из Риги, я послал его к Амалии Арбель). Яша Шаус, Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая, Пазит Равина (она опять была в Югославии).

14.10. Тель-Авив. Ирка уехала к Яшеньке в Иерусалим. Вернулась в 12 часов ночи. У меня: Б.Азерников с сыном художника Гельбера. Звонила из Нью-Йорка Алина Слоним. Златка живет в доме Горенов.

15.10. Тель-Авив. Разбираю и записываю каталоги, приобретенные у Баргеры. Около 2000 книжек. Есть несколько редкостей: американский кат. Д.Бурлюка с автографом, кат. П. Клее и пр. Есть старый «Кунстверк» 60-х годов с моей репродукцией и пр. Яшенька ночует у нас.

16.10. Тель-Авив. Начал новую гуашь. Вышли «Звенья» № 35.

У нас: Юра Адамов (я передал ему доллары за Кувшинникову). У нас в гостях Гриша Перкель с женой, гости из США. Беседовали, ужинали, смотрели мои работы (он реагировал живо). Было приятно встретиться с ним.

17.10. Тель-Авив. Ирка готовит «Звенья». Малка Кац у нас с ночевкой. Закончил гуашь «Итбах аль-яхуд» («Зарежь еврея»).

18.10. Тель-Авив. Яшенька был у нас. Начал перевозить свои вещи в Иерусалим.

У нас: Гриша Перкель с женой, Лида, Тенно, Полина и Медия Соостеры. Малка Кац.

19.10. Тель-Авив. Яшка работает над своей квартирой. Ирка, Ася Кин и Малка Кац были с ним в Иерусалиме, красили стены.

У меня – Алик Мишори, местный левый искусствовед (беседы). Хаим Маор рекомендовал его для статьи о Левиафане в «Студио». У нас: Пазит Равина. С Яшкой были у Кенды-Баргеры – взяли тумбочку, постеры. Ирка вернулась вечером.

20.10. Тель-Авив. Ирка с Азерниковым на море. У нас Яша Шаус. Яшенька сегодня ночует у нас.

21.10. Тель-Авив. В «Саднаот» выставка «Новая абстракция». Праздник бездарных дилетантов. Любимица публики Юдит Левин от наклеивания деревяшек перешла к тупому пачканию холста. Сигаль Решеф, писавшая в «А-Ире» об искусстве, обнаружилась как бездарная непрофессионалка и пр. и пр. Среди знакомых: Сема Аджиашвили (пораженный выставляемым говном), Йорам Куперминц (он выставил очень слабые орнаментальные опусы, приглашал посетить его студию), Ян Раухвергер (стыдливо защищавший Юдит Левин).

22.10. Тель-Авив. В Музее Тель-Авивском выставка «Не на продажу». Американские галеристы выставляют свои любимые работы. Набор случайных работ, многие из них очень низкого уровня. Позор для музея, но все молчат в нашем датском королевстве. Много знакомых: Иехезкель Штрайхман, Эльханан Хальперин, Эфраим Лившиц. Юхвец ходит с Яшей Хирамом.

23.10. Тель-Авив. Вышли «Звенья» № 36 с Иркиным интервью и пр.

У нас: Яша Шаус и Саша Гольдштейн (со статьями).

24.10. Тель-Авив. У нас: Аркаша Горенштейн и Таня Слуцкая, Азерников. Вернисаж Уди Алони в Музее Рамат-Гана (Ханан Розен, Уди Алони, Цахи Островский, Рами Коэн и др.). День рождения у Хаги Эрмана. С Иркой на чае у Горенштейнов.

25.10. Тель-Авив. Иерусалим. С Хаги Эрманом выехали в Иерусалим. Был у Яшеньки в новой квартире. Чистил землю в саду. Ирка у Ш.Гиммельфарба. Конец «Звеньев». К этому шло уже давно. У нас Я.Шаус и А.Гольдштейн.

26.10. Тель-Авив. С Иркой и Аськой Кин в суде. Аськины бывшие домовладелицы требуют от нее денег. Мерзкие клячи.

С Иркой у Шемы Принц в «Книжной лавке». Ирка сдала в печать последний номер «Звеньев». Сегодня яшенькин первый день в «Бецалеле». Мой сын начал свою карьеру архитектора. Он ночует у нас. Говорил с Марком Шепсом (по телефону в Кельн).

27.10. Тель-Авив. Яшенька утром уехал в Бецалель. Ирка готовит пробный экземпляр газеты «Парк культуры».

28.10. Тель-Авив. У нас: Гриша Островский (принес статьи для «П.К.»), Мириам Тувия, Лида, Тенно, Надя Соостеры (насчет выставки Юло и Кабакова), Асаф Амдурский (читал Златкины письма), Лиза Попова (показывала свои работы), Я.Шаус и А.Гольдштейн (принесли статьи для «П.К.»).

29.10. Тель-Авив. У нас Ирка Райхваргер и Валерий Мерлин.

30.10. Тель-Авив. Вышел последний номер «Звеньев» № 37. Закончилась двухлетняя эпопея. Мы с Иркой создали замечательную газету высокого уровня и она вызывала злобу и ненависть в местной «русской» среде. Она была костью в горле у всех, начиная от наших доморощенных интеллектуалов, и кончая массой советских зомби. Но газета была и вызывала восхищение всех немногочисленных культурных людей. Наша газета была единственным фактором подлинности в мире пошлости, тупости и бездарности, которые нас окружают. Увы, наша газета была большой победой, но она была обречена в этом мире, стремящемся к энтропии.

Вернисаж Моше Купфермана у Гивона. Красивые эстетические вещи. Много знакомых. Беседы. Иехезкель Штрайхман, Дов Фейгин и Женя, Эльханан Хальперин, Арон Шабтай и мн. др. Были С.Аджиашвили и З.Шерман.

У нас: Вадим Россман, Б.Азерников, Баська. Яшенька ночует у нас.


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32