Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Автор: , 15 Мар 2011

СТИХИ


Александра Петрова


***

Пастух вещей,

не ты ль умел глядеть

в лицо предметов затаенных?

А что теперь?

Горизонтально плачешь.

У тетки тишины растут усищи тьмы,

а в дверь заглядывает мальчик

едва ль желательной красы.


Всё разбрелось теперь,

не откликается на имена,

и не собрать рожком пастушьим.


Послушай, Сашенька, послушник,

не лучше ли разрозненным вещам

отдать пасти себя, как прежде

пас их сам?


***

Деревья красные вели по парку вверх

к мосту стеклянному

где велосипедисты

летели принадлежные моменту

моста стеклянного

минуте душной парка.


Той нише утренней

той зоне турбулентной,

в которой тоже я

подпрыгну распластавшись

лечу и падаю

и спотыкаюсь.

«прости», — подумалось,

стирая след вчерашний

того как ты лежишь не сам

в траву упавший


где кто-то смотрит на тебя приблизясь

и отступает испугавшись знака

вскочив в седло раскручивает скорость

не оглянувшись дальше убегая

от колеса сорвавшегося мая.


Встаешь. Уже темно.

Куда идти не то чтоб знаешь.

Немного холодно.

Пять лет прошли как будто.


***

Дрессировщики стреноженных психей

проводили под арками маслянистых огней.


Тьма казалась больше себя самой.

Улицы зарастали стеной.


Кто-то звал из глухих тупиков, тромбов взвешенной в духоте тоски,

что касалась уже и моей, в темноте мелькающей, словно чужой руки.


Брел на голос назад, но, вернувшись, не узнавал места,

что сворачивались в непроходимость скомканного листа.

Но и в сгустках этого мрака, в желтых плошках римских ночей

ты не мог все равно потеряться: ведь не может пропасть ничей.


Средь психей, что толпились в конюшнях Святого Микеле у стойл,

ты искал, что могла бы твоей быть, и не нашел.


Шел на режущий свет, что под утро, издалека

возникал, и дыханье смещалось, за поворотом мелькала река.


И бежал –

у реки, в мезонине,

в том доме — сад,

и глаза дикой белки,

цепляющиеся за распад,

за руины брошенных вертикалей,

частокол из нежнейших роз,

где убит садовник

и в шиповник врос.


***

Это у моря.

Оно ударяется всё сильнее в борта арматуры.

Не уснуть от такой физкультуры,

что качает и без того свинтившуюся судьбу.

И желток сердца скатывается,

грохает туда — сюда, в меня скорлупу.


Что ж, пусть сломает, сломай её,

вылупись,

вылети

очертаньем задуманного,

существом на шаре,

я на дне отхлынувшей ночи тебя нашарю,

спотыкаясь взглядом об выступившее на вылизанном песке,

за тобой заходясь,

где-то летящим,

катящимся

в собственном далеке


***

Моей чести скрутили выйную шею.

Вывернули её наизнанку.

Видно, приняли её за воровку-иностранку.Вот она валяется теперь у светофора,

в свете елочных гирлянд

равнодушная на взгляд

к своему позору.


Как поступить с потерянною честью?

Нужна ли нам она,

иль это было только бремя?


Теперь кобыла лучше побежит,

а то — зашоривала

на магистралях,


на звук трубы рвалась


(серебряной)


((едва ли))


***

за горизонтом того моста,

где все устроено неспроста,

трава, дай мне силу травы,

и я скажу себе: я иду на вы.

Пора, я скажу себе,

разве это не так?

Вот и ветер подхватит листьев потраченный флаг.

Встань, я скажу себе, отчайся и, если хочешь, умри.

Только, пожалуйста, не молчи теперь, говори.

Это новая,

это будет новая жизнь,

там, за мостом,

через мост,

мы не вернемся больше сюда,

я обещаю тебе,

трава,

никогда,

ни


***

Ночь здесь и там. Туман. Огни грузовиков

прочерчены зажженной сигаретой.

Кури, кури, моя звезда,

поджегшая меня ушедшим летом.


Неаполь, Рим, Венеция, Триест,

гони во весь опор, в один присест,

мчи под дождем во все железные лопатки,

читая вскользь дорожные щиты,

в их фосфорной и лунной подзарядке.


Не беглецы, не пленники, а так,

в луче тропы летим без цели,

что новый вид машинотел

на первозданной карусели.


И если в звездной пыли на стекле

ты различишь жар прошлых превращений,

то влажный след и блики на скуле,

быть может, будущего тени.


***

Предметы растворяются во тьме.

Скорей стремлюсь,

чем не стремлюсь к тебе,

но даже звезды разбегаются в пространстве,

там, между ними, бесповоротно растут расстоянья.

Мы же пока иногда еще можем различить флажки морехода

в арочных сводах идущих навстречу цунами.

Но о каком постоянстве,

если лишь не о силе отталкивания друг от друга

под распахнутым куполом

что словно выбитая в ночь фрамуга?


***

Метро Макдональд


В шесть утра набивались в вагоны

дремой раненные наповал:

африканцы, китайцы, албанцы,

украинцы. Кого не назвал?


В такт качаясь, в газетах читали

про убийства, про смерть без прикрас,

по слогам повторяли:

вы-бо-ры, нефть, газ.


Заходили цыгане с гармонью,

плясовую пускали враздрызг,

вверх ладонью с бумажным стаканом

чумазенок просил золотых.


А как выскочили из туннеля,

скулы и лбы

вылепил лицам

света тональный крем,


от трезубца луча,

запаляя жар-птицу —

на стакане,

пурпурную эМ


***

Катастрофа в польском переулке

у бомжихи бомж

украл полбулки


пресный хлеб чужбины

черствый хлеб изгнанья

булочка с изюмом


дождь в моем кармане

без знаков препинанья


хлябь твою с перуном***

Со стульчака слетает бумага

на вираже, – ветер такой.


Ты завидуешь ей, признайся,

пусть и меня, говоришь, закружит над ряскою, над рекой,


пусть порывом запутает в ветках цветущего персика,

бросит на вытоптанную траву.


Пусть подошвы и прочая низкая лексика

об меня себя оботрут


***

После дождя птицы распелись.

Парад природы.

Только мы с Петровичем ждем непогоды.


Эй, пора, говорим, зажигайте костры, —

впереди полный black out,

огнь, — крутящийся дервиш, — запляшет,

вздрогнув всем телом, встанут фабрики и заводы,

и пролетит пролетарий по-над морями, —

на Капитолий, на шабаш.


Синим пламенем загорятся франчайзинги,

скоропостижно профукаются фастфуды.

С брянщины, да с орловщины, да с китайщины

на волках, со знаменами,

на дромедарах

повыходит народ земляной

на сутенеров и дармоедов


***

Налетайте, ешьте, птицы,

мясо ляжек, икр моих и бедер.

Иногда приходится с самим собой расстаться,

чтоб уйти живым из западни.

Пусть отрезанные части болью сводит,

ты тряпицу туже затяни.


Я любил здесь. Яблоня, что посадил когда-то,

вся в цветах, гудит от множества шмелей.

Я входил вот в этот дом. И в тот, соседний.

У парадной ждал. Здесь дождь меня застиг.

Здесь губа дрожала от обиды.

Здесь мы целовались. Без конца, взахлеб.


Здесь стоял и слушал, как звучали

музыка и смех из темного окна.

А теперь несите, птицы, то, что вам осталось,

далеко, за дальние края.

Может быть, из вашего помета

упадет сюда какое семя,

где есть тоже часть меня.


***

От сердечного кремня не зажечь даже спички.

Вечера в шестьдесят свеч

освещают южную осень.

Ранние закаты, обмороки ночи.

Хлопья тумана

облепляют депо с нераспечатанными снами

в ржавеющих вагонах с забытой почтой.


Каждый день нужно нанизывать на позвоночник

века прямого хожденья.

На морозе, в воздухе вечера

от летящих стекол машин

отскакивает воланом мое сутулое отраженье.


Vola, волюшка, высвобождайся из скоб,

разогнись наконец от спуда,

уходя в никуда, возвращаясь из ниоткуда.


***

Кто узнает в лицо тебя, милый близнец,

мой растрепанный сборник?

В тех местах, где тебе придется бывать,

нас с тобой и собака не вспомнит.

Да к тому же теперь у тебя

протеический, не протеиновый облик.


Электроном пройдешь сквозь моря,

не собьешься с хромого пути,

ну, давай же, иди.

В многоречье бегущей строки,

без крыла, без пера

я тебя отпускаю, сестра



Ваш отзыв

*

  • Облако меток