Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Автор: , 24 Апр 2011

Без рубрики


Михаил  Слюзберг

ИЗ ПЕРВЫХ РУК

За всю историю человеческой цивилизации люди придумали всего четыре способа делать прогнозы. Исторически первым было Божественное озарение. Пророки существуют во всех мировых религиях, а там, где их нет, роль провидцев исполняют колдуны, шаманы, оракулы и прочие особо приближенные к небесам личности. Второй способ — экспертные оценки. Человек, хорошо разбирающийся в сути явления, может по известным ему (иногда — только ему) признакам или просто в силу развитой интуиции предположить, как будут дальше развиваться те или иные события. Третий путь — математическое моделирование. В основу модели могут закладываться извест­ные закономерности и причинно-следственные связи: например, ежели птицы летают низко, то это, вероятно, к дождю, а если в стране при прочих равных условиях увеличилась денежная масса, то следует ожидать роста инфляции. Наконец, четвертым способом предсказаний являются статистические прогнозы, которые в наш компьютер­ный век являются наиболее простыми и распространенными. Впрочем, оставим моделирование и статистику специалистам: верстка «Зеркала» не предусматривает использования в текстах статей многоэтажных формул и готических символов.

Четкой грани между оправдавшейся экспертной оценкой и предсказанием, основанном на Божественном озарении, вообще говоря, не существует. С точки зрения результата. К примеру, кто может однозначно сформулировать разницу между Жюлем Верном (эксперт) и Нострадамусом (провидец)? Вряд ли решающим критерием может послу­жить различие в области прогнозирования: техническая направленность одного и социальная ориентация другого. А остальное, извините, эмоции.

Однако затеял я весь этот разговор отнюдь не в связи с гениальным средневековым пророком, и уж тем более — не с автором «Пятнадцатилетнего капитана». Вот уже

больше 10 лет мне не дает покоя один гениальный воистину прогноз, родившийся в самом центре великого города, который в то время, когда будущая перестройка еще скромно именовалась «ускорением», торжественно величали «колыбелью трех рево­люций» Более детальное уточнение места и времени вряд ли прибавит что-либо к сути описываемого события. Что же касается персонажей, то по некоторым причинам да будет мне позволено скрыть их имена под масками-символами, превратив тем самым эту в высшей степени реальную историю в притчу, излагаемую, впрочем, от первого лица.

Сцена. Кабинет автора этих строк спустя пять минут после окончания Семинара, посвященного путям развития советской экономики. В кабинете — четверо. Один -Лидер. Человек, создавший Семинар, сплотивший вокруг себя по-настоящему сильную и по-настоящему надежную команду единомышленников, как его называли в Институте — гений организации. Второй — Ученый. Умница, скептик, талант — редчайший и многогранный’ от макроэкономики до композиции. До сих пор, когда грустно, напеваю сочиненные им песни. Третий — Программист. Практик, прагматик в работе и романтик в душе, спортсмен (каждое лето непременно сплавлялся на плоту по сложным горным рекам), друг. Именно так к нему, пожалуй, и относились в Команде — скорее как к очень преданному и надежному Другу, нежели Коллеге. То есть в программировании-то он кому хочешь сто очков вперед даст, но вот в экономике…

Выступал на Семинаре, если не ошибаюсь, гость из конкурирующего института. Хотя «фирмы» наши традиционно соперничали, но на личном уровне поддерживались многочисленные контакты, от деловых до дружеских. Гость был единомышленником: излагал свои взгляды на возможные пути либерализации экономики, перехода к управляемому рынку, перераспределения функций управления. Мысли были дерзкие по тому времени, несмотря на явную «оттепель», — на грани крамолы. Аудитория, что называется, завелась, и мы, сидящие в кабинете, развивали тему с прежней горяч­ностью.

Разговор вел Лидер. Покритиковав докладчика за кое-какие несуразности и противоре­чия, он поддержал его в главном: хозяйство страны агонизирует. Эта агония может продолжаться еще очень долго — инерция у процесса чудовищная и на наше поколение ее вполне может хватить. Но чем больше запущена болезнь, тем труднее ее лечить, и переложив заботы о стране на потомков, мы резко осложним их задачу, а может быть, сделаем ее просто невыполнимой. Выход один: уяснить для себя неизбежность серьезных реформ в экономике, готовиться к ним, изучать теорию и практику проведения подобных (не по сути, конечно, а по глубине и масштабу) преобразований в прошлом, и когда начнется осторожно подготавливаемая Генеральным секретарем «революция сверху», встретить ее во всеоружии.

Реакция Ученого была исполнена пессимизма Власти никогда не пойдут на сколько-нибудь решительные изменения. Геронтократия по-прежнему представляет собой несокрушимую силу, несмотря на то, что программа «Время» все чаще начинается без традиционной музыкальной заставки — свидетельство того, что в Политбюро — «минус один». Ну, а если даже что-то и произойдет, в Москве найдется немало людей, которые захотят ворваться в историю на гребне волны, и эти люди, конечно же, не будут нуждаться в помощи группки провинциальной молодежи, путающейся у них под ногами.

Помнится, я тогда возмутился столь уничижительным отношением к собственной персоне, хотя в глубине души во-многом разделял точку зрения Ученого. Столичная экономи­ческая элита, несмотря на личные связи с некоторыми ее видными представителями, казалась почти недосягаемой, а о том, чтобы войти в круг Тех, Кто Допущен К Принятию Решений, молодому беспартийному еврею можно было и не мечтать, несмотря на свою кандидатскую степень.

И вдруг заговорил Программист. Резко, импульсивно, я бы сказал — пылко. «О чем вы, ребята? — спросил он. — Какая структура управления? Какие высокие теории? Вы отдаете себе отчет, что первым следствием вашей либерализации и перехода — пусть подконтрольного, регулируемого — к рынку будет то, что зимой мне придется ходить без шапки-ушанки? Особенно в те дни, когда я преподаю у вечерников и поздно возвращаюсь домой. Сначала произойдет невиданное по своим масштабам стреми­тельное расслоение общества: обнищание большинства и обогащение элиты. Бороться с этим невозможно, да и неправильно — так и должно быть при расставании с социалистической уравниловкой, при которой люди не ЗАРАБАТЫВАЮТ, а ПОЛУЧАЮТ, Но ведь подавляющее большинство ничего не умеет, кроме как ПОЛУЧАТЬ. И пройдет время, пока некоторые из них научатся чему-то иному. А ведь кушать-то хочется каждый день. И я не вижу для Союза другого решения этой проблемы, кроме всплеска преступности».

Тут я счел уместным прервать коллегу, дабы в очередной раз изложить свою теорию о необходимости превращения Генсека в этакого советского Пиночета, который, пользу­ясь значительным кредитом доверия самых широких народных масс (напомню, дело происходило в начале 1987 года), железной рукой приведет страну к рынку. Лидер немедленно возразил в том смысле, что Горбачев, в силу личностных своих качеств, никогда не сможет сыграть роль Пиночета — он скорее ближе к «шестидесятникам», политикам, рожденным неолиберальной хрущевской «оттепелью». И снова резко и безапелляционно встрял Программист: «Да какая разница — Горбачев или какой-нибудь Сидоров, о котором сегодня никто и слыхом не слыхивал. Либерализация экономики в нашей стране — дело для интеллигентов, «яйцеголовых». Думаете, случайно гласность объявили? Это как раз тот случай, когда сперва сознание, а потом уж бытие. И гласность эта, кстати, нам еще тоже немало проблем принесет. Союз наш нерушимый до сих пор на страхе держался и страхом сплачивался. А сейчас вдруг все разом свободу почувствовали. Карабах — это только самое начало, а второй, помяните мое слово, станет Прибалтика И этих ребят посулами демагогическими не остановишь. Средняя Азия, положим, вряд ли взбрыкнется — слабенькие, трудно им будет без России, а вот Украина. Короче, трудно будет, по-моему, Союз сохранить. По крайней мере, в его нынешнем виде».

«Ну, это уж ты хватил, — вырвалось у меня Мир в те далекие (десять лет назад!) времена представлялся стабильным и монолитным В ядерную войну уже давно мало кто верил, а прочие причины краха Империи казались ирреальными, малосерьезной диссиден­тской «фэнтэзи» — Из Союза никто никого не отпустит, на это силы хватит. А кроме того, давайте все-таки будем материалистами. Основное преимущество рыночной экономи­ки перед командно-бюрократической — ее эффективность. Более эффективная эконо­мика — более высокий уровень жизни. А кто же от этого откажется? Надоело уже в очередях стоять да по блату доставать туалетную бумагу».

«Ошибка! — возразил Программист. — Типичная интеллигентская ошибка. Откуда ты знаешь реальную шкалу народных ценностей7 Это там, в «обществе равных возмож­ностей» (которые на самом деле никакие не равные, но это уже другой разговор), люди привыкли к недоступному изобилию. А у нас — выйди на улицу, спроси, что лучше: всегда доступный плавленый сырок и докторская колбаса за два двадцать или сто пятьдесят сортов копченостей по заоблачным рыночным ценам? Так вот, я себя дураком не считаю и при любой системе нищенствовать не буду, но из двух этих возможностей предпочту, пожалуй, сырок».

«Но почему ты все время рассматриваешь только крайние случаи? — спросил Лидер, слегка раздраженный тем неконструктивным, на его взгляд, направлением, которое принял разговор (ученый уже давно сидел молча, с полузакрытыми глазами и мрачной сардонической усмешкой на устах) — Переходный период — он на то и переходный, чтобы с помощью специальной тактики избегать крайностей. Механизмы рыночной экономики должны включаться постепенно, в четко определенной последовательности. Я не сторонник «шоковой терапии», да и вряд ли кто возьмет на себя смелость использовать ее, рискуя потерять управление над страной».

Программист ухмыльнулся, пожалуй, впервые с начала разговора. «Не забывай, я все-таки лучше тебя умею писать программы, — сказал он — Для меня советская экономика — одна гигантская и уже сейчас практически неуправляемая структура. Думаешь, Госплан, Госснаб и прочие что-то реально меняют в сложившемся статус-кво? Да они боятся лишний раз за самую тоненькую ниточку дернуть. Все устоялось, все сбаланси­ровано — по- идиотски, неэффективно, со встречными перевозками, с ужасающими потерями, с невероятно далеким от оптимального использованием ресурсов. Но — худо-бедно — работает. А дай предприятиям свободу, отмени план, госзаказы — система рухнет в мгновение. Полный экономический хаос. Мне даже представить страшно, насколько упадет в первый же год объем производства. И меньше всего я при этом думаю об «оборонке» — все равно не нападут, бомб у нас хватит надолго. А вот откуда возьмутся запчасти для сельскохозяйственной техники, чтобы урожай убрать? Одна надежда на проклятых капиталистов».

И тут встрепенулся Ученый. «Да уж, жди, — вдруг хмуро сказал он. — Помогут они тебе» «Обязательно помогут, — без тени сомнения подтвердил Программист. — Если припрет — последнее от себя оторвут, а помогут Они-то хорошо понимают, что раненый зверь — самый опасный, а если он к тому же и голодный.» В кабинете секунд на десять воцарилась (ох, уж мне эти штампы) тишина. Затем Лидер

решительно встал и заявил: «Ладно, давайте лучше в буфет спустимся Кофейку хочется, а у меня сегодня еще вторая пара у вечерников».

Интересная вещь: разговор этот не произвел на меня в тот момент большого впечатления. Обсуждали мы грядущую жизнь свою и государства часто, практически — постоянно, в самой разной обстановке — от престижных конференций и семинаров, вели которые такие яркие личности, как Леонид Иванович Абалкин, Николай Яковлевич Петраков или Гаврила Харитонович Попов, до бесконечных диспутов на чьей-нибудь кухне под бутылочку-другую «сухарика». А вот поди ж ты — впечатления не произвел, а запомнился до мелочей: интонации, жесты, выражения лиц. Впервые всплыл он в моей памяти в ту самую минуту, когда прочитал я в русскоязычной израильской газете (кабельного телевидения с постоянно доступными ОРТ, РТВ и НТВ еще и в помине не было) сенсационную заметку о беловежских событиях. «Трудно будет, по-моему, Союз сохранить», — произнес явственно в голове голос Программиста. Впечатление было, как если бы я очутился где-то в светлой памяти НИИЧАВО им. бр. Стругацких. А потом мне оставалось только последовательно сопоставлять действительность с прогнозами Программиста: рост преступности, развал экономики, расслоение общества, гумани­тарная помощь Запада… Все как по писаному! Ссылок на Кабакова с его «Невозвра­щенцем» и прочие футуристические прогнозы, обильно появлявшиеся в той или иной форме в тех или иных медиа, не принимаю. Они появились ПОЗЖЕ, когда уже, по знаменитому выражению Генсека-Президента, процесс пошел. Как экспертные оценки эти прогнозы — сбывались они полностью, частично или же вообще не сбывались -заслуживают всяческого уважения. Но Программист тогда — в этом я глубоко уверен -ничего не оценивал и никакую экспертизу не проводил. Материала для этого у него не было. И быть не могло.

Дальнейшая судьба героев не имеет прямого отношения к заявленной теме, хотя, может быть, и небезынтересна читателю. Автор этих строк вот уже восьмой год живет в Израиле и прогнозированием (статистическим и экспертным) занимается постоянно и профессионально — как для академических приложений, так и в журналистике. Ученый превратился в Администратора и руководит вычислительным центром. Лидер стал Суперлидером и последовательно воплощает в жизнь экономические теории, многие из которых были наработаны им и Командой в те раннеперестроечные годы. Еще в 1992 году в одной из своих статей я предсказал ему большое политическое будущее и искренне рад, что экспертная оценка сия оказалась верной. А Программист… у него ничего не изменилось По-прежнему пишет свои остроумные программы, почитывает лекции все в том же Институте да сплавляется каждый год на плоту по опасным горным рекам.



Ваш отзыв

*

  • Облако меток