Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Автор: , 09 Мар 2011

IN MEMORIAM


ПАМЯТИ АЛЕКСЕЯ СМИРНОВА

Словно на трех слонах, мировая культура стоит на пошлости, лжи и трусости.

Так трудно освободиться от скверны, так невозможно вылезти из-под щитов, на которых весело расположились тяжелые зады победителей.

Уходят поколения за поколениями, растут новые зады властителей мира и рядом с ними на пиру уже сидят скорченные мумии тех, чьи последние вздохи еще недавно служили музыкальным оформлением жирных и вкусных блюд.

И все-таки невозможно стереть то, что было сказано вслух. Освобожденная формула фениксом вылетает на волю и сеет свои огни в самых неожиданных местах.

30 октября 2009 года в Москве умер Алексей Глебович Смирнов (фон Раух). Художник, поэт, публицист, он принимал активное участие в движении Второго русского авангарда в Москве.

«…Кибрик сжег работы, сделанные в мастерской Филонова, я сжег работы, сделанные в мастерской Кибрика…» – сказал как-то Алеша Смирнов. Такова была бескомпромиссность тех дней, и только благодаря радикальности носителей Второго русского авангарда российская культура обрела новое дыхание.

Для Алексея Смирнова не существовало границ – он легко их переходил и в литературе, и в искусстве. Это качество позволило ему создать вещи большого накала. С такой же легкостью Смирнов ушел от коммерциализации и дипарта, хотя все дороги туда были для него открыты, и многие наши товарищи не ускользнули от этого искуса.

В суматохе нового времени имя Алексея Смирнова оказалось потерянным для газет и журнального гламура, но его искусство и тексты с легкостью переживут забывчивость современников и никакая пошлость не сможет затоптать место Алексея Смирнова в русской культуре XX века.

Михаил Гробман 

* * *

Умер Алексей Глебович Смирнов, замечательный художник и прозаик,  недобитый и недобрый барин с бородой, немного похожий на переодетого батюшку, что, конечно, было одним из многих разыгранных  на протяжении жизни спектаклей. Полтора года назад мы сидели на таганской кольцевой в одиннадцать вечера,  и он со смехом  и явным удовольствием  крестил  подходивших к нему   старух,  принимавших его за попа – «иди, иди с миром, матушка», и орал при виде проходивших  мимо молодых людей спортивно-оглупленного вида  (происходила какая-то чудовищная  оргия  футбольных болельщиков) – «ну, посмотрите-ка на этих орангутангов, на этот парад  безмозглых горилл». Я боялась, что болельщики нам накостыляют, но – обошлось.

   Свобода – главная тема для того, кто рос при адском режиме. Сам Алексей Глебович  был человеком сокрушительной,  безупречной свободы,  которую уже невозможно выдержать, доходящей до такого края, где  слишком опасно – там  подстерегают  какие-то другие демоны.

К сожалению, Алексей Смирнов почти вовсе неизвестен не только массовому, но и немассовому читателю, – помимо «Зеркала»,  как он мне говорил, его единожды напечатали французские иезуиты, после чего издание закрылось (хотя, может, он просто шутил, в конце концов,  причем здесь иезуиты). Его тексты,  в которых он потрошил ненавистную «Эрэфию» (бывшую его главной страстью),   вызывали у многих ужас. Один чудный интеллигентный писатель в этой связи спросил: а что –  автор сумасшедший?

Россия Алексея Смирнова – как советская, так и та, что была до и после  – это чудовищная засасывающая всех подряд черная воронка, в которой вертится человеческий мусор,  сам же он, по его собственному выражению,  предпочел жить духовно на краю пропасти, ни к чему и ни к кому не примыкая, поскольку все «испакощено и испохаблено». Все настолько страшно, сказал он во время нашего последнего разговора, что писать можно только об этом. Ну да  – во время чумы обычно   изображают пляски смерти.

В текстах Смирнова концентрация  нетерпимости и ненависти к стране и живущим  в ней выродившимся  ящерам  такова, какой сегодня уже не бывает, и, казалось, не может быть – другое время, другие энергии, а такие, как у него, ныне иссякли, поскольку требуются главным образом  для  революций. То, чем он занимался, я бы назвала бесконечным пробуждением – но не поднадоевшим дзенским,  мягким и восточным, с сидячими медитациями, созерцаниями и вопрошаниями, а очень русским, когда   хватают за грудки,  яростно трясут и  хлещут по щекам. Эти раскаленные саркастические тексты, разумеется, – часть жизненного текста, и все здесь находится в поразительной гармонии, какую присуждает личная подлинность.

Я разговаривала с Алексеем Глебовичем за десять дней до его смерти, и он говорил о том, что было для него существенным. Россию, в которой обитают уроды и упыри,  он считал погибшей страной и, забегая вперед, ничего отрадного не находил –  будущее, как и прошлое,  он изображал  в  невероятно мрачных темно-бордовых  красках, как на мешхедских персидских коврах, – таков долг катастрофического воображения,  который теперь, в его отсутствие,  некому будет исполнить.    

   Алексей Глебович был человеком верующим,  – хорошо; Бог любит чрезмерность.

 

Ирина Гольдштейн



  • Облако меток