Стихи 2021–2025 гг.
* * *
Вот они уже винтят прямо на улице, где
мы снимали квартиру нá ночь или на две,
вечером заселялись, сразу ныряли в постель,
ночью одевались и топали в ночной магазин
по этой широкой улице, где валит толпа
и эти, в камуфляже и балаклавах, хватают по одному,
везут по проспекту Дзержинского в ИВС,
мы были там рядом в гостях у твоих друзей,
возвращались по проспекту Дзержинского на такси,
вышли, зашли опять в ночной магазин,
и можно было идти по проезжей, ведь никого,
они идут по проезжей, потому что все,
какой замечательный день, спасибо тебе за всё,
ну раз тебе нравится, то не бросай меня,
и если бы ты не бросил меня, то я бы тебе сказал:
послушай, тебе не надо туда ходить,
ну да, никому не надо, но только тебя,
когда заглянут в твой паспорт, вообще убьют,
тебе, как обычно, надо больше всех,
и я уже ничего не могу тебе сказать,
я знаю, ты там, по улице, со всеми идёшь,
по этой широкой улице, как будто со мной.
* * *
мама
ушла на пенсию
из ФСБ
вспомнила
про 20-летнего сына
давай, говорит, погуляем
соскучилась
давно не было времени
пошли по морозцу
куда-то зашли
давай, говорит, возьмём
кровь на анализ
проверим тебя на наркотики
папа
вернулся из командировки
ездил в столицу
по адвокатским делам
позвонил
19-летнему сыну
нашёл, говорит, твою куртку
помнишь, с ушками
оставить тебе?
оставь, пожалуйста
перезвонил назавтра
твою куртку уже подобрали
ушки бомжу больше идут, чем тебе
бабушка
вышла из кухни
неожиданно ткнула в бок
18-летнего внука
на проходе из ванной
кинул в стирку трусы?
ну-ка дай понюхать
дрочишь, небось?
повернулась
к его 7-летней сестре
ну-ка брось тетрадку
нечего делать уроки
а то будешь такой же, как наш урод
дедушка
так и не вылез
из бункера
построил себе дворец
да так и не пожил
мешает
вся эта школота
и чего ей надо
чего не сидится дома
под крылом у мамы, папы и бабушки
выросли ведь при мне
на семейных ценностях
в стабильной стране
кто же это сейчас заплачет
о детях своих
и не захочет утешиться
ибо их нет
* * *
Жан Габен не похож на моего отца.
Гораздо массивнее, тяжелее.
Вряд ли он до последних лет
Забрасывал десяток мячей
В баскетбольную корзину
На дровяном сарае в своём саду,
Хоть и не вышел ростом (я выше отца
На целую голову, Габена – на полголовы).
Нет, не похож. Но вот этот жест,
Которым после затяжки выдёргивают изо рта сигарету, –
Как будто один из них подсмотрел у другого.
Или это просто так было принято
В ту эпоху, которую я видел только в кино,
Чёрно-белом не потому, что ещё нет цветного,
А по свободному выбору. Но память
Об этом жесте у меня не из детства,
Не из юности, а из последних лет.
Так выдёргивают затычку (французы
Сказали бы – пробку, над горлышком вьётся дымок,
Но ничего не выплёскивается, охлаждено как следует).
Редко видясь, нечего рассказать.
Все эти фильмы совсем не о том.
* * *
вдоль па-не-
лей и цин-
ковых крыш
И. Б.
Родина
к одним посылает туристов
с секретной отравой,
других снимает
с летящего над ней самолёта,
и, пока она занята
большими делами,
звенит последний звонок,
выпускники становятся в круг,
руки кладут друг другу на плечи
и поют, качаясь:
Когда тебя не слышат,
Для чего кричать?
– а потом разъезжаются по домам
искать на бёдрах или предплечьях
свободное место для селфхарма
и мастурбировать
в анонимных видеочатах.
Потому что
Родина
у них дома
за стенкой.
Холодильник откроешь – а там
две полки еды, которую папа велел не трогать:
сынок, это Родина.
Выйдешь в прихожую –
там собака, мама ей повторяет, какая она
красавица, не оборачиваясь:
сынок, это Родина.
И если
даже
стримить начнут
по всем телеграм-каналам
безумный уверенный свист,
не на что вызвать Убер,
и все билеты по паспорту,
и пандемия покончила с автостопом.
Родина
никогда не предаст тебя,
сынок,
она и хотела
с самого начала
извести тебя секретной отравой,
подставой снять с самолёта.
Просто пока она
занята большими делами,
есть ещё
немного времени, чтобы
сдаваться или нет.
* * *
Время прокрадывается в твоё тело.
Луис Сернуда
На излёте советской власти Большой театр оперы и балета
превратился в тяжеловесный памятник глухой эпохе,
там пели и плясали члены партии, орденоносцы и депутаты,
идеологически выдержанные тенора, натуралы в корде.
Но зато перед ним был скверик с разросшимися сиренями,
и там каждый вечер разыгрывалась своя пантомима,
драматическая и страстная: собирались одинокие тени,
осторожно фланировали, украдкой изучали друг друга,
иногда встречались взглядами, иногда не отводили взгляда,
иногда, после нескольких сложных па, уходили вместе.
Я пришёл туда семнадцатилетним, безответно влюблённым
в недоступного одноклассника, и минут через сорок
оказался в переулке по соседству, в коммунальной квартире,
в огромной комнате со старинным бархатным абажуром,
где концертный рояль почти не оставил места узкой кровати,
а хозяин комнаты первым делом поставил пластинку
и медленно целовал мне пальцы ног, пока выводила Каллас:
Укроти страстей горенье и умерь пыл дерзновенный,
На земле покой блаженный, как на небе, водвори.
И теперь, когда уже совсем другая эпоха стремительно глохнет,
ты заваливаешься со мной в очередной гостиничный номер,
мой прекрасный, мой семнадцатилетний, каждый раз с новым
цветом волос, и перед тем, как опрокинуть меня на кровать,
врубаешь с телефона группу «Пионерлагерь Пыльная Радуга»,
плывущий, саднящий, гнусавый голос солиста поёт мимо нот:
Мы несём безумное, злобное, вечное в дурном полусне
по мёртвой стране. Ты, конечно, сам выбираешь музыку.
Ты сам выбираешь, что с тобой делать: сегодня вот этот флоггер.
Но как мне добиться, чтобы ты выбрал жизнь, если стоит мне
выйти за дверь, как ты цепенеешь, словно уложенный в вату,
в ожидании пива, селфхарма и мефедрона? История
доиграла до конца, и я ещё помню звук иглы, годами
вхолостую крутящейся вокруг наклейки, но технология
творит чудеса, и вот уже снова сам собой заиграл первый трек.
Знаешь, эти песни, они не заводят, но цепляют, занозой в башке,
так время прокрадывается в твоё тело, ещё не убивая,
но уже пришпиливая, распяливая на ленте таймлайна.
Но в тебе, внутри, есть иная, мгновенная вечная музыка,
и она освободится, когда ты наконец закричишь.
* * *
Ты можешь собрать установку для сортировки мусора, по собственной схеме
и точно приложенным кулаком оживить капризничающий гидравлический пресс,
ты можешь уложить в постель любимую учительницу и лучшего друга,
вызвав их в гости одновременно, чтобы выгнали в окно назойливую карамору,
ты можешь плакать навзрыд из-за того, что котенок случайно нассал на простыни
и убежал прятаться под кровать, привыкший к побоям прежней хозяйки,
ты можешь записать медленную рок-балладу о свойствах страсти,
по-английски, на свои слова, аккомпанируя себе на синтезаторе,
ты можешь закрасить себе все щëки фиолетовыми блëстками
и поехать на метро сдавать коллоквиум по китайскому,
ты можешь в коворкинге потерять сознание
и очнуться без половины учебников и с получасовым провалом в памяти,
ты можешь любить родителей после всего,
что они с тобой сделали,
ты не можешь без меня. Всë ещё не можешь без меня.
* * *
Ты пишешь наши имена на перилах мостика
И набиваешь наши инициалы себе на запястье
И звонишь по видеочату сожрав три блистера
Чтобы провести со мной последние полчаса
Ты просишь остановить машину для секса вон в том лесу
Ты просишь кончить тебе на лицо – полезно против прыщей
Ты просишь только погладить, только погладить везде
Потому что после изнасилования в шесть лет всё ещё не готов
Ты падаешь и бьёшься в припадке пока моя мама вышла на кухню
Ты просишь рассказать про эти три года которых не можешь вспомнить
Ты сворачиваешься эмбрионом и закрываешь руками голову зажав уши
Но голос повторяющий что нужно себя убить звучит внутри головы
Ты каждый раз другой, с новым именем, в новом городе
С неповторимым любимым лицом и единственным тембром голоса
Но я же вижу, откуда тянется эта череда отражений
На этот раз, пожалуйста, давай ты выживешь, Антиной
* * *
Украину, вероятно, спасти уже не удастся,
но отдельного украинца – всегда можно,
думаю я, оформляя бланки анализов
и передержку для котика Сани (полное Санитар),
вызывая Убер до приёмного отделения,
вспоминая улицы, по которым он едет,
чёрной точкой двигаясь у меня на экране,
лучше бы левую руку на руль, правую тебе на бедро,
и другие улицы – в Харькове, Киеве, Львове,
и фотосессию с лёгкой эротикой в Кременецких руинах,
и донецкую кофейню с буккроссингом,
хозяин которой потом возглавил подпольный отряд,
лучше бы я тебя вывез в багажнике через Польшу,
но сейчас тебя надо спасать от совсем другого,
как же так, на пороге война, а человек всё так же
болеет, сходит с ума, пытается слезть с мефедрона,
лучше бы ты добровольцем, в окопах не до селфхарма,
ох, нет, что это я несу, лучше уж со знакомым злом,
разве мы всё ещё чего-то не знаем про зло,
в какую палату тебя возьмут, оставят ли телефон,
с востока военная операция точно тебя не достанет,
пока старый Днепр не хлынет кровью вместо воды,
но вдруг откроют ещё один фронт из Крыма,
Саня, Саня, приютский, чёрный, с белым подшёрстком,
если нельзя спасти человека, можно спасти кота.
* * *
каждый спасает
самое дорогое
оказывается
это
не
ты
* * *
акция нынче в масштабах страны
обнуленье цены
с самого утра всё по 7
и картошка по 7
и моркошка по 7
макароны шебекинские прифронтовые по 7
раки живые диваны угловые клетки стволовые
в какой ни зайди магазин
ответ один
всё по 7
возмущается народ
никак не разберёт
что бы это могло означать
разве так снимают седьмую печать
разве так трубят разве так кадят
разве так телевизор глядят
против неба на земле
уже полчаса молчат в кремле
* * *
Русская речь в аэропортах Праги и Барселоны.
Русский язык в каждом втором гаджете
(никто не прячет экранов, легко заглянуть через плечо).
Мальчик лет девятнадцати в берлинском трамвае,
на рукавах нашивки с самодельными крупными буквами
ОБРЕЧЁН
– как спросить у него: ты оттуда или оттуда?
* * *
просыпаюсь
в полночь
от воздушной
тревоги
в Киеве
в твоём
телефоне
обнимаю
крепче
сейчас
у тебя
во сне
страшнее
чем
в Киеве
* * *
Лёше
как повзрослеть на руинах привычного мира
раньше писали про повзрослевших мгновенно
если мерить взрослость масштабом травмы
будто и не бывает травмированных детей
смотришь на взрослых и хочешь быть как они
смотришь на взрослых боишься стать как они
это они всё разрушили и ничего не спасли
я хотел быть твоим взрослым а этого не хотел
что я сберёг когда всё превратилось в руины
есть ли там что для тебя
может быть это ты сам
* * *
В день когда год назад началась война
Русская художница у которой
Истекает французский грант
Приехавшая в Латвию на свидание с бойфрендом
Бежавшим в Грузию от уголовного дела
Сварила суп-пюре из пастернака
На кокосовых сливках
Чтобы поел и латышский юноша-веган
Просыпающийся по ночам от низко летящих
В расположенный неподалёку аэропорт вертолётов
В ужасе: вторжение началось
И юноша ел и хвалил по-английски
И также ел и хвалил украинский мальчик
С прошлого марта живущий в пристройке
Хотя его и тошнит уже третий день
От перехода с одного нейролептика на другой
А вот восьмилетняя дочь
Трансгендерного поэта из Донецка
Получившего убежище в Австрии
Надувала губки и кочевряжилась
Объясняя, что всем этим французским изыскам
Предпочитает пельмени
И все были живы
Не то чтобы здоровы, но живы
И по-семейному теснились на кухне
В большом доме, за который теперь
После отказа от российского газа
Непонятно, как дальше платить
* * *
Это был просто фастфуд, ничего особенного,
но мы в нём ели, юзали местный вайфай,
я держал тебя за руку, а теперь он сгорел,
потому что какие-то люди высокоточным оружием
хотели уничтожить тебя,
но они, как всегда, просчитались, криворукие,
ты давно уже не в Одессе, а в Киеве,
и погибли ни в чём не повинные люди,
пишут, что это были три работника склада,
ты бы тоже мог работать на складе,
стал бы от этого склад легитимной целью,
но, возможно, мы просто чего-то не знаем,
и кто-то другой работал на этом складе,
кто заслужил сверхзвуковую ракету «Калибр»,
мы ведь всего не знаем,
кто чего заслужил, – лишь про себя
и про самых близких,
ведь невозможно себе представить,
что они всё врут, кривоустые,
что им всё равно, кого убивать,
нет, я точно знаю, мой любимый,
это они хотят уничтожить тебя.
* * *
Однажды я диагностировал ВИЧ у молодого поэта.
Молодой поэт был из сильно православной семьи,
поэтому поначалу зарабатывал на жизнь проституцией
и боями без правил, но к моменту нашего знакомства
переключился на кинорецензии как на занятие, более
созвучное его богатому внутреннему миру. Это был
очень правильный молодой поэт: сам написал
в мессенджере, что жаждет узнать моё мнение по ряду
животрепещущих творческих вопросов, в съёмной
однушке в Новогирееве встретил тортиком, правда,
за неимением в квартире стола и стульев пришлось
пить чай на полу, развалясь на матрасах, как древние,
тема жизнестроительства перешла в обсуждение татуировок,
молодой поэт повернулся и слегка приспустил штаны,
сзади чуть ниже пояса на нём красовалась большая
надпись по-латыни готическим шрифтом: «Никакое
притворство не длится вечно». Трудно было бы
расценить это не как приглашение снять штаны совсем.
Между ягодиц молодого поэта громоздились заросли
кондилом, как в описании из учебника: похожие на
соцветия цветной капусты. Наутро поехали вместе
в Институт проктологии, эти медицинские центры
в новых районах, где нет никакой другой жизни, особенно
бездушны, молодому поэту сделали экспресс-тест,
получив ответ, он сперва вышел со мной на улицу
и уже там упал в обморок, прямо в мартовский снег.
А забанил его в соцсетях я намного позже,
после высказываний в защиту права народа
Новороссии на самоопределение. Разве мы можем
знать, у кого ещё из сеющих ложь и ненависть
тикает в голове память о неудобосказуемой заразе,
нет, уже не смертельной, ничем не отличающейся
от других неприятных хронических заболеваний,
но как будто бы всё ещё насылающей по ночам
неодолимые призрачные потоки вонючего пота
и вываливающей на лицо видимые лишь им одним
отвратительные багровые пятна бешеной плоти.
Разве можно знать, сколько этого вируса в крови у страны.
И нет, наверно, его не стало бы меньше, если бы я
всё-таки взял тебя в Новогирееве на матрасе.
* * *
На третий день догадался,
зачем перешли из Ватсапа в Снапчат:
у тинейджеров челлендж,
каждый день слать селфи,
если выдержать двести дней,
т. е. если выдержит адресат,
то получишь за это
(поленился выяснить что).
А фильтров-то сколько,
на любой же вкус,
можно скрыть и прыщи, и морщины,
в чём прикол всегда накладывать балаклаву.
* * *
28 мая 2025 года, Ставрополь
Симпатичный был парень этот гвардии майор,
сорок пять, а выглядел максимум на тридцатник,
невысокий, улыбчивый, пухлогубый, слегка раскосый,
не какой-нибудь тупой служака-мясник –
сам разработал для ракет лазерную подсветку,
чтобы эффективнее уничтожать врага
в условиях плотной многоэтажной жилой застройки,
и на гражданке хотел послужить своей стране
на ниве борьбы с терроризмом и экстремизмом.
Но когда регистрировался в приложухе для секс-знакомств,
вспоминал ли, с кем идёт война на внутреннем фронте?
Когда посылал стройному пареньку помладше
свои голые фотки, помнил ли, с какой стороны
наступает международная экстремистская угроза?
Разве всё то, за что ты сражался, майор,
не смёл бы с лица земли направленный взрыв
спермы из длинного тонкого члена ракеты
между твоих ягодиц? Но кто-то
упредил этот взрыв другим. На последней
записи с камеры ночного слежения
толком не видно лица, но можно представить,
как идёт к лёгкой небритости нежно-розовая футболка,
как он глядит снизу вверх, счастливый,
на классного мальчика, который наконец-то пришёл,
а те старики и дети в подвальных убежищах Мариуполя
ну просто погибли – и что ж теперь, не любить?
