Вена
(из книги Белгород–Белград)
В марте в Вене почему-то ненамного теплее, чем в России. Мой двухсторонний тренч явно не для минусовой температуры и снега. Зато мы с К. сняли очень удачные апартаменты с удобной кроватью, с блуждающим желтым светом и окном во внутренний дворик с помойкой. Мне совершенно не хочется выходить на улицу, но здесь ты будто бы обязан побывать как минимум в двух музеях, послушать концерт классической или авангардной музыки, сходить на прием к психоаналитику или умереть от чахотки. Больше всего я хочу сходить не на очередную выставку Сецессиона, а в дом Витгешентейна, вернее, дом, спроектированный архитектором Полом Энгельманном и философом Витгенштейном для его сестры Маргарет. Дом стал безумным гимном философским идеям Витгенштейна, воплощенным в архитектуре, безапелляционной точности и пуризме пропорций, которые наносили сокрушительное поражение бытовому удобству и повседневной эстетике. Витгенштейн спроектировал дверные ручки «в строгом математическом соответствии с размерами помещений», радиаторы, оконные рамы тоже были его авторства. Он уделял фанатичное внимание каждой стене, лестнице и двери. Я узнал о доме из захватывающей биографии философа, написанной Эдвардом Кантеряном, и с тех пор мечтал побывать в нем.
Мы решили заглянуть туда после выборов, в которых мы впервые с К. поучаствовали за границей. Чтобы проголосовать, достаточно было прийти в любое российское посольство с паспортом и попросить бюллетень. На лестнице, устланной красной дорожкой, образовалась небольшая гудящая очередь, все обсуждали текущие дела, планы, связанные с бизнесом, или вечерние мероприятия. Накануне мы поругались с К., он настаивал на том, что мы должны проголосовать за Собчак, дочь бывшего губернатора Санкт-Петербурга, которая в 2000-х годах снискала славу российской Пэрис Хилтон. Она снималась в реалити-шоу, где бесконечно бухала, тратила деньги и фланировала по вечеринкам, затем стала телеведущей, увлеклась политической журналистикой, встречалась с Ильей Яшиным, который следующие выборы президента встретит в тюрьме в качестве политзаключенного. Она выдвинула свою кандидатуру как «кандидат против всех», говорила разумные вещи про осточертевшую всем клептократию и геронтократию, ее пускали в эфиры телепрограмм, ее штабы беспрепятственно организовывали события и занимались агитацией. Главой ее кампании был Игорь Малашенко. В 1996 году он возглавлял НТВ, главный независимый телеканал в России и был главным пиарщиком Бориса Ельцина на президентских выборах. Но все же мне казалось, что эффективнее и правильнее проголосовать за кандидата от коммунистов, чисто математически у них было больше шансов занять второе место и создать Путину конкуренцию. Я не верил Собчак, как ей не верило большинство ее избирателей, никто не верил в ее победу как и в победу какого-либо другого кандидата. Никто не верит никому и ни во что. Мы сильно поругались с К., так как мне казалось, что он оказывает давление на мою политическую волю. Несколько лет подряд я голосовал за коммунистов, уверяя себя, что не даю тем самым своим гражданским мускулам атрофироваться. В 1990-е они еще составляли значимую конкуренцию правящей власти. Но последние 20 лет публичная политика находится в состоянии стремительного угасания – одного серьезного кандидата застрелили на мосту, в двух минутах пешком от Кремля, на другого завели несколько уголовных дел.
Распогодилось. В венском посольстве было по-весеннему светло, женщина средних лет с окрашенными в блонд волосами, улыбаясь, выдала мне бюллетень, и я поставил галочку за Собчак. Кажется, что я зря сомневался. Мы подходим к дому Витгенштейна, оказывается, что здание давно принадлежит болгарскому культурному центру и по воскресеньям закрыто. С присутствием флага какого-либо государства любой архитектурный жест Витгенштейна будто бы уже не имеет значения. Это расстроит меня куда больше, чем очередные украденные выборы.
В Вене меня удивляет, что Дунай не встретить в центральной части города, мелкий и совсем незначительный, он течет где-то, куда нужно ехать на метро или автобусе. Казалось бы, в имперской столице река должна быть доминантой, но тут ее функцию выполняют следы былого культурного подъема, величавые ряды бледно-желтых зданий, одетые в руст, оперный театр, куда я никогда не достану билеты, художественная академия, где учатся толпы российских художников. Они ведут свои соцсети по-английски, высылают приглашения на выставки в небольших галереях, где рядом с их именами соседствуют конвенциональные европейские, они пишут в своих биографиях два, зачастую три города: там, где они родились, там где они состоялись, и что станет приглашением принять участие в новом проекте. Я раньше смеялся над таким жонглированием идентичностей. Вы только посмотрите на них! Стоит закончить один бесплатный семестр, и они стали австрийскими художниками!
У входа в академию я встречаю Кристину, она уже год, как переехала в Вену. Это ее четвертое или пятое художественное образование. Мы говорим о том, как плывут наши идентичности следом за нашими телами, которые оказываются каждый раз в новом месте. В России ее знают как художницу из Петербурга, хотя мы родились и выросли в одном городе. Она похожа на коми-пермячку, но я никогда ее об этом не спрашивал. Кристина рассказала, что на курсе с ней учится парень, который просит себя называть марийским именем, которое она никак не может запомнить и говорит всем, что приехал не из России, а из Марий Эл.
– Как будто это что-то исправит. Когда я уже могу написать, что я австрийская художница? Да, я живу в Австрии и скорее всего тут останусь, но я русская. Здесь никто никогда не перестанет замечать, что я не австрийка и мне дают понять, что я никогда ей не стану.
– Мне кажется, что речь не только о национальности, но и о месте, – отвечаю я. – Ты здесь, внутри местного контекста, работаешь и выставляешься здесь, ты имеешь право быть австрийской художницей, твои дети, возможно, никогда не будут австрийцами, но ты, по крайней мере, не будешь тащить за собой обрывки российской реальности, которая за год могла значительно поменяться. Бывает и наоборот, как с твоим однокурсником, возможно, он только здесь смог найти то, что было потеряно много поколений назад. Быть может, дело в том, что здесь не смеются над тобой, когда ты говоришь, что ты башкорт, нохчий или мари. Большинству, конечно, все равно, но кто-то даже может проявить заинтересованность. Здесь можно хотя бы попасть на лекции, на которых расскажут, что такое деколонизация. Посмотри на чеченского художника Аслана Гойсума, как прекрасна его работа «Волга». Это видео, где мужчины, женщины и дети пытаются втиснуться в советскую «Волгу», в хрестоматийный памятник нашего общего прошлого. Разные поколения садятся по очереди в тесный автомобиль, их явно больше, чем он может вместить, чтобы в очередной раз покинуть родную землю не по своей воле. Для жителя Москвы история о депортации чеченцев и ингушей и жестоких войн 1994 и 1999 годов также далека, как для жителя Вены, но здесь тебе никто не скажет, что манипулируешь прошлым.
– Аслан Гойсум? Его же раньше звали Аслан Гайсумов?
– Он вернет свое имя чуть позже, через год. Для художника возвращение своего имени такой же жест, как перформанс или видео. Ты знаешь, я злился на Аслана, не только за его смазливую красоту, но и за то, что мне сложно погрузиться в его искусство, ведь я не мог разделить его травму, потратить достаточно времени и воли на то, чтобы понять, зачем он это делает. Подростком я смотрел в окно и видел собрание обеспокоенных жителей дома, активных граждан, они договаривались о графике дежурств, о том, как будут выискивать чеченских террористов, которых в Перми никто никогда не видел. Дежурства закончились тут же, как только телеканалы сменили повестку. Все это время я, как и многие другие, жил в ощущении, что Чечня – это бесконечные насилие и пытки, что эта земля стала историческим домом бога войны, и все, что нам остается, это принять этот факт. Кристина предлагает сменить тему.
Она говорит, что работает с другими темами, ее искусство наднационально. Солнце, чуть подогревшее город, предательски скрылось. Мы снова очутились в холодной полумгле. Я спросил, ходила ли Кристина на выборы президента, она ответила, что сейчас это больше похоже на аттракцион. Люди приходят туда не для того чтобы на что-то повлиять, а чтобы было о чем рассказать в соцсетях.
Мы расходимся и договариваемся встретиться завтра вечером. Кристина обещает познакомить нас со своим австрийским парнем Штефаном. Все оставшееся время я думаю о практике возврата имени. Представляю, как куратор И.И., смеясь, обсуждает этот жест с другими. У коми-народов имя образуется очень просто – от имени отца, сначала идет оно, а потом имя, данное при рождении. Меня могли бы звать Ладе Юрко. Смеялись ли бы тогда надо мной одноклассники, врачи или коллеги. Наверняка, думали ли бы что это изощренный псевдоним, что имеют они дело с человеком, который ходит в костюме вертолета, носит лапти или радужную тесьму, любит ароматические свечи, йогу, выезды к карельским озерам или на Байкал. У меня бы у самого сложилось такое мнение, поэтому я никогда не думал о возврате имени, мне казалось это чем-то изрядно маргинальным. Многие из нас не помнят, что мы когда-то носили свои имена, у нас не было фамилий и были только отчества, как у исландцев, хотя я предложил бы позаимствовать у них и матчества.
– Юра, а какое у тебя настоящее имя? – спросил однажды у меня один музыкант. Когда я был студентом, а интернет более анонимным, я часто менял имена, представлялся Анатолием, Аскольдом, Рустамом или Ладомиром и это никого не смущало. – Какое интересное имя, тебе точно надо быть куратором или художником. Представь, как красиво будет выглядеть баннер на фасаде музея!
Такой баннер действительно был, но в моей фантазии. Папа назвал меня Юрой в шутку. Втайне от матери он пошел в ЗАГС и зарегистрировал меня под именем, повторяющем фамилию. «Юр» по коми-пермяцки значит «голова», на русский мою фамилию можно было бы перевести как Голованов. Когда я был начальником, я подписывал на английском свою должность как Head, и подпись закольцовывалась вокруг слова «голова». Я хотел бы быть политиком, и может быть бы стал им, а может быть и стану. Друзья мне присылают книги писателя и квира Юрия Юркуна, чье литовское имя тоже было русифицировано. Он стал Юркуном из Йозаса Юркунаса. Я читаю его наивный подростковый роман «Шведские перчатки», чтобы найти какие-то параллели со своей судьбой. Ищу любую информацию в интернете. «Юрий Иванович Юркун – русский писатель и художник-график литовского происхождения. Многолетний возлюбленный Михаила Кузмина». Не только женская идентичность определяется порой через любовника или мужа, но и писателей-гомосексуалов. В 1938 году он был арестован по делу о создании «антисоветской право-троцкистской террористической писательской организации». Юркуна расстреляют в Санкт-Петербурге вместе с другими поэтами и писателями Зоргенфреем, Дагаевым, Выгодским и другими. Писателю Николаю Заболоцкому удастся избежать смерти. Он подрался с охранниками в «доме предварительного содержания», после чего был отправлен в сумасшедший дом. Его пытки, избиения и разговоры со следователями были описаны в «Истории моего заключения».
«Следователи настаивали на том, чтобы я сознался в своих преступлениях против Советской власти. Так как этих преступлений я за собою не знал, то, понятно, что и сознаваться мне было не в чем.
– Знаешь ли ты, что говорил Горький о тех врагах, которые не сдаются? – спрашивал следователь. – Их уничтожают!
– Это не имеет ко мне отношения, – отвечал я. Апелляция к Горькому повторялась всякий раз, когда в кабинет входил какой-либо посторонний следователь и узнавал, что допрашивают писателя. Я протестовал против незаконного ареста, против грубого обращения, криков и брани, ссылался на права, которыми я, как и всякий гражданин, обладаю по Советской Конституции.
– Действие конституции кончается у нашего порога, – издевательски отвечал следователь».
В годы Большого Террора 1937–1938 было «дело коми-пермяцких писателей». Вернее, дело о создании контрреволюционной национал-шовинистской организации. Ее воображаемых участников обвиняли в стремлении создания единого коми-государства, которое, не имея никаких границ с Финляндией, должно было к ней присоединиться. По этому делу расстреляли многих жителей совсем молодого коми-пермяцкого национального округа: чиновников, писателей, общественных деятелей. Национальная автономия у коми-пермяков появилась только в 1925 году в рамках советской политики «коренизации» и борьбы за национальное самоопределение. Коренизация, следуя политической парадигме тех лет, заключалась в институциональной поддержке коренных народов: образованием автономий, развитием делопроизводства и образования на коренных языках. В середине тридцатых идея о самоопределении народов стала считаться буржуазной, лидеры национальных движений, художники и писатели были признаны повстанцами и контрреволюционерами. Многие коренные народы потеряли своих поэтов, ученых и художников. Я не помню, чтобы про это нам рассказывали на лекциях в университете. Мы знали достаточно и даже больше про Синявского и Даниеля, про ленинградских врачей, про бывших сталинских генералов и палачей. Я не представлял себе, что в списках замученных и расстрелянных сталинской властью были люди, внешне похожие на меня.
Я смотрю на красивое фото писателя и агронома Питю Öньö. Его могли бы назвать коми-пермяцким Пушкиным или Элиасом Лённротом, если бы национальные литературы были бы вписаны в общероссийский или мировой контекст. Мне часто говорят, что я пишу, как Владимир Сорокин. Только читал я всего один небольшой и не самый известный роман «Манарага» и то потому, что его задал мне К. на своем книжном клубе. Названный в честь горы Северного Урала, расположенной в Республике Коми, соседствующей с Пермским краем гигантской холодной стране, роман повествует о шеф-поваре Геза, который готовит изысканные блюда на горящих бумажных книгах – музейных шедеврах мировой литературы, которые в описываемом Сорокиным ближайшем будущем выйдут из массового употребления. Книги Питю Öньö кгбшники сожгут перед его домом сразу же после его ареста в 1937 году. После реабилитации в 1956 году вдова писателя Валентина Зубова попросит КГБ вернуть изъятые тексты, но его авторское наследие соберут только по уже изданным до расправы книгам.
Я скачиваю в интернете сборник стихов «Парма», изданный в 1978 году. В предисловии к нему пафосным слогом сказано, что до октябрьской революции у коми-пермяков не было ни письменности и ни литературы, там же указана фальшивая дата смерти Питю Öньö. 1945 год. На странице этой книги он прожил на целых 18 лет дольше. Если бы я говорил по коми-пермяцки, я бы смог оценить насколько велики и внеисторичны его стихи и рассказы, нашел бы в нем нашего Джеймса Болдуина, нашу Мину Лой, нашего Секвойю (в честь него был назван род хвойных деревьев). В честь Питю Öньö названа детская библиотека в Кудымкаре
Встреча с Кристиной и ее парнем должна была состояться в 19:00. До этого у нас был в распоряжении весь день, который мы решили потратить на прогулки и походы в музеи. С утра мы зашли в Музей Фрейда, который не оставил у меня никакого положительного впечатления. Дело в том, что для меня он был не только великим ученым-демиургом, но и фундаментальным автором теоретического обоснования предубеждений к таким, как я. «Введение в психоанализ», купленное на книжной распродаже в Перми, лежало мертвым грузом в стопках на антресоли. В университете нам говорили, что мы обязательно должны прочитать эту книгу, не предоставляя при этом никакой критической лупы. Я выработал в себе какое-то искусственное отвращение к психоанализу. Однажды психоаналитик, один из сотен тысяч правнуков дедушки Фрейда, пасынков Лакана, обидел моего друга, может быть дело в этом?
Мне не дает покоя то, что я одет не по погоде, что я, проявив наивность и веру в европейскую климатическую благодать и глобальное потепление, взял с собой нелепый тонкий тренч с дырявыми карманами. Может быть поэтому роскошные залы «Альбертины», каждый из которых стоит как отдельный дворец, проносятся мимо шершавым лучом, где картины лишь белые поля, вставленные в рамы. Для меня Австрия – в первую очередь страна музыки, Малера, нововенцев – двоюродных братьев Фрейда, Кончиты Вурст, его дальней родственницы, отказавшейся от рода, наверное, поэтому мне сложно воспринимать визуальные образы.
Можно бесконечно перечислять остальное художественное наследие величественной Какании, как назвал ее австрийский писатель-модернист Роберт Музиль в «Человеке без свойств». Об этом факте рассказал мне К., который покупает к каждой поездке какую-нибудь книгу про город или страну, чтобы смотреть на город, как на книгу, ходить по улицам как по страницам, перелистывая одну за другой. Австрия была названа Каканией, потому что была Кайзерско-Королевской. Музиль вероятно не подозревал, что, описывая двойственность одной континентальной империи Европы, представит современный портрет другой.
«Ибо не только неприязнь к согражданину была возведена там в чувство солидарности, но и недоверие к собственной личности и ее судьбе приняло характер глубокой самоуверенности.»
Мы с К. и Кристиной пришли практически одновременно. Кристина передала заочные извинения Штефана за опоздание, сославшись на затянувшуюся встречу с его родителями. Я представил себе загородный дом с горкой поленьев, теплой желтой кухней, пожилыми австрийцами с разглаженными лицами и подумал о том, что хотел бы чаще видеться с родителями, чуть больше рассказывать о себе, жить жизнью взрослого европейца. Мне вспомнилось, как они в повседневном общении как бы между делом уговаривали меня переехать обратно в Пермь, рассказывали про друзей, знакомых или молодых коллег, которые выгодно взяли квартиру в ипотеку и уже ее выплатили, обещали помочь материально. В городе уже есть новые районы, новые высотные дома с лифтами, в которых никто не ссыт и не пишет «Я мразь» на зеркале. У Штефана темно-серая кудрявая шевелюра, круглые очки, зеленый свитер и коричневые штаны из масс-маркета со складками. Он поздоровался с нами за руки и еще раз извинился за опоздание. Мы почему-то сразу начали говорить о политике. К. похвастался, что позавчера мы были на первых своих выборах за границей.
– Почему вы не протестуете?
Я не заметил, как обсуждение европейских диктатур перетекло из мелких ложбинок в более широкое русло. Я растерялся и долго не понимал, что отвечать на такие вопросы от малознакомого иностранца. Возможно дело в пресловутой разнице между Западом и Востоком, как будто бы мой отчет о состоянии протестной деятельности в России это мой отчет перед всей европейской демократией, насколько успешно мы выполняем все ее заветы.
– Мы протестуем, как и многие другие, – отвечаю я. – Возможно, из уютных австрийских квартир это незаметно. Тебя когда-нибудь пытали в полиции?
Меня поразил холодный взгляд Штефана, чей рот заглатывал украшенные помидорами, словно рождественская елка, стебли рукколы.
– Разве в авторитарном государстве протест что-то решает? – спрашивает К.
Штефан уже не слушает. Они с Кристиной обсуждают планы на завтра, ей нужно помочь отвести скульптуру на выставку. Через шесть лет я вспомню этот разговор, увидев работу австрийской группы UBERMORGEN на выставке в Берлинском институте современного искусства. Они создадут интернет-страницу несуществующему частному фонду поддержки искусств PMC Wagner Arts, который смимикрирует по названию и символике под российскую частную военную компанию, финансируемую государством и ответственную за военные преступления в ЦАР, Судане, Сирии, Украине. Внутри России ЧВК «Вагнер» будет, в большей степени, известна коротким военным мятежом, организованным его лидером Евгением Пригожиным, частный самолет которого, спустя месяц, при странных обстоятельствах взорвется над Тверской областью. Во время вторжения в Украину Вагнер будет заниматься открытой вербовкой заключенных из российских тюрем, многие из которых, проведя полгода на поле боя, разрушая города и убивая людей, вернутся в родные города и деревни, где продолжат совершать преступления, убивать и калечить своих родственников и односельчан. Арт-группа UBERMORGEN иронично предложила сравнить армию преступников и убийц с «лицемерным» миром западного искусства, где музеи и частные фонды современного искусства часто используются преступниками, олигархами и корпорациями для отмыва денег и своей репутации. В воображаемый совет PMC Wagner Arts вошел сам покойный Евгений Пригожин, выдуманные персонажи и австрийские, немецкие и американские политики и бизнесмены, замеченные в связях с Россией.
Эта работа встретила бурю негодования от представителей украинской и российской культурной иммиграции. Ее представители начали обвинять художников и площадку, выставившую эту работу в лицемерии, цинизме и невежестве. Сам институт KW был ранее известен тем, что отказывал украинским художникам в предоставлении площадки под проекты. Постмодернизм не существует в условиях диктатуры, он обращается в пропаганду. Группа UBERMORGEN увидела в «привлекательном» брендинге ЧВК Вагнер сходство с маркетинговыми стратегиями корпораций, таких как Volkswagen, которая эту же работу и профинансировала, но не увидела живых людей, которые еще вчера потеряли дом или семью.
За день до этого я увижу в ленте инстаграма переписку моего знакомого киевлянина с мамой, она сообщит ему, что бабушка сгорела заживо в подорванном российской армией здании. Я так до конца и не научусь, как разделять эффекты от этих двух сообщений. Проблема возмущения этой, честно говоря, дурацкой и избыточной работой в духе американских шпионских фильмов, а в том, что австрийские художники апроприируют чужую травму, получают свою долю внимания и ресурсов за счет чужого злодея, чужого бога войны.
В мифологии коми-народов нет специального бога войны, есть бог всего злого и плохого – Омöль или Куль, один из первых богов, антагонист своему доброму брату демиургу Ену, который с приходом христианского дуализма объединится с библейским. Куль покровительствует не только злым духам и всяческим гадам, но и наделил человека способностью к испражнению и плевкам, верующий человек должен помянуть Куля во время похода в туалет. Про коми-пермяцких богов нам рассказывали на краеведении в школе. Учительница зачитывала этнографическое описание коми-пермяков 19 века: невысокие, сложение слабее, чем у русских, волосы русые, белокурые и рыжие, нос вздёрнутый, лицо широкое. Она рисовала в воображении класса этот народ, как что-то древнее, уже давно вымершее, почти такое же мифическое, как их боги, которых я по привычке пытался зарисовать в тетрадке, чтобы потом придумывать про них фанфики. Я представлял, как выглядел бы комикс с Кулем и Еном в главной роли, как они пакостят друг другу, уводят жен, воруют идеи, насылают на глупых людей комаров, жаб и тараканов. Можно их представить соседями по лестничной клетке или по частному дому, которые постоянно соревнуются, чтобы впечатлить давно погибшую мать утку, из чьих яиц они вылупились.
Мы сидим в темно-коричневой венской кофейне с белыми скатертями, официантами в белых рубашках, тортом Захер (почему-то все время хочется назвать его Мазох) в цвет деревянных стен. встречал сеть венских кофеен в Москве, но не совсем понимал, чем там кофе отличается от других мест. Штефан говорит, что ему понравилось в России, когда он ездил туда несколько лет назад по программе обмена, с тех пор понял, что может влюбиться только в русскую девушку. С Кристиной они пока говорят по-английски, но она делает успехи на занятиях с частным преподавателем.
С тех пор мы больше не виделись с Кристиной. Я слышал от общих друзей, что они поженились, но Кристина по-прежнему просит называть себя русской художницей.
