Как же ты умел жить!
Какие слова можно подобрать для прощания с отцом, который сам был поэтом и виртуозом слова?
Который каждый день на протяжении всего нашего детства читал нам вслух стихи, пока мама готовила обед.
Какие слова можно сказать здесь на прощание, когда ты лежишь передо мной сейчас, и чтобы эти слова не прозвучали для тебя примитивно или, не дай бог, «буржуазно»?
Какие прощальные слова я могу произнести здесь, перед этим замечательным собранием семьи, друзей и подруг, которые так любят тебя?
Наверное, лучше всего будет начать с твоих собственных слов. Но прежде я хочу объяснить, что нам, детям, естественно, было нужно много времени, чтобы понять, кто такой папа, почему его так ценят и почему в доме весь день полно гостей. Мы не понимали, что было особенного в нашем отце, который бродил по стране как хиппи с длинными волосами и бородой, в то время как у всех наших друзей отцы были с военной стрижкой.
И чтобы помочь тем из вас, кто не знал его по-настоящему глубоко, я решил начать – нарушив улыбкой этот печальный день – с его поэтического автопортрета, который он сочинил в 2008–2009 годах:
Когда мужчина Гробману подобен
Красив собой и не особо злобен
Умен хитер и благорасположен
И денег никому совсем не должен
И обладая разными талантами
Делами занят многовариантными
Когда мужчина в ярости прекрасен
Когда не верит сплетням или басням
Готов на барса броситься как Мцыри
Иль за свободу пропадать в Сибири
Тогда-то обожаем слабым полом
Украшен сексуальным ореолом
На Михаила Гробмана похожий
Мужчина тот в сем мире не прохожий
Он всеми обожаемый воитель
Строитель созидатель победитель
Он тот на коем зиждится планета
Земля планета голубого цвета
Здесь перед вами я пытаюсь словами проститься с ним. И мне кажется, что любая оболочка слов, которую я сумею здесь создать, не удержит смысла и оставит ощущение, что сказано слишком мало. Но я, по крайней мере, попробую.
Смерть была темой, которая занимала тебя много лет. У тебя есть серия работ под названием «Могилы Михаила Гробмана», и множество стихов о смерти. Я никогда по-настоящему не понимал, почему ты так много ею занимаешься. Как этот сильный человек вдруг как будто боится смерти. Для меня как ребенка тема смерти была чем-то далеким и нереальным, а для тебя она, видимо, была очень реальной – частью сложного мистического мира, который мы никогда не понимали до конца.
В 1979 году, служа артиллеристом на военных сборах и в Шарм-эш-Шейхе, ты написал:
Я – рядовой номер два семь пять ноль девять один три
Отрекаюсь сегодня от славы
Я отрекаюсь от времени года
От птиц и растений
Отрекаюсь от улиц от ветра от слова
Отрекаюсь от Бога –
Ангел смерти укроет меня
Своим тяжелым крылом
И только слезы прощанья
Только слезы любви
Будут мне утешеньем
В этом вечном безрадостном сне
Но ты умел жить – о, как же ты умел жить!
С друзьями и с немалым количеством алкоголя ты проводил целые ночи в разговорах, спорах и криках об искусстве и поэзии. Ты умел жить до самых поздних часов – до тех часов, когда мы, проснувшись от какого-нибудь страшного сна, приходили к тебе в студию и видели, как ты пишешь крошечным, аккуратным, как солдаты, почерком в своем личном дневнике – мысли о событиях дня и о людях, которых ты встретил.
Сегодня твои дневники – это культурное сокровище, описывающее целую эпоху в русском авангарде и в израильском искусстве, а для нас, детей, это сокровище, которое день за днем хранит историю нашей жизни – от рождения и до тех пор, пока проклятая болезнь не остановила твое творчество.
Папа, ты готовил всех к своей смерти.
Уже несколько лет ты был не тем мужчиной из своего первого стихотворения.
Проклятая болезнь заставила тебя перестать творить – и это заставило тебя замкнуться в себе.
И хотя с мамой ты еще оставался в глубоком духовном контакте, из материального мира и из семейной жизни ты постепенно исчезал.
Но мы не сдавались тогда – и никогда не сдадимся.
В борьбе за твою память ты оставил нам множество инструментов, чтобы сохранить образ того, кем ты был.
Семь тяжелых лет, что выпали на твою долю, растворяются на фоне более чем семидесяти лет творчества и шестидесяти лет семьи.
И таким мы тебя всегда будем помнить.
А для детей и для тех, кому не довелось тебя знать в полной силе, и для тех, кто не знает, кем ты был, мы постараемся заново создать твой истинный образ.
Там где густая глина влажно стремится к покою
С темной тоской я глаза навсегда закрою
Желтый туман зальет мне грудь и окутает тело
О проклятое душное траурной памяти чрево
Вот пятилепестковая чашечка мутного воска
Боже о как тяжела твоя бесконечная ласка
Я ухожу разлучаюсь и я не могу разлучиться –
Это любовь в мое мертвое тело стучится
Это земная боль принимает меня в объятья
Это во мне растворяются мертвые братья
Это я снова пытаюсь воспользоваться твоими виртуозными словами, чтобы описать глубину печали и скорби, которые мы испытываем, прощаясь с тобой. Но, к сожалению, как архитектор я могу сказать тебе, что этот мой текст – лишь эскиз, написанный впопыхах и сквозь слезы. Он наверняка все еще короткий и слишком сырой.
И хотя ты вроде бы готовил нас к своей смерти, никакая серия твоих картин о могилах и смерти, никакое стихотворение о твоем уходе не могут выразить ту глубину боли и горя, которые мы чувствуем, когда ты лежишь здесь перед нами – «мужчина Гробману подобный», но завернутый в саван и неузнаваемый.
И вот уже скоро, перед тем как зайдет это солнце, которое ты так любил, тебя опустят в могилу, и человек – такой физический, такой живой, такой присутствующий в моей жизни, в нашей жизни и в жизни стольких людей, – станет воспоминанием.
Мы любим тебя, папа.
