ШЕСТИДЕСЯТЫЕ

АНАРХИСТ В ЧЕРНОЙ КИПЕ

Давид Накаб. Беседа с Дмитрием  Сливняком

Давиду Накабу сорок семь лет, сегодня он принадлежит к брацлавскому течению в хасидизме. Черная кипа, почтенная борода с проседью — все как положено. В 1968 году восемнадцатилетним юношей он участвовал в студенческом захвате Сорбонны. Зарабатывает на жизнь программированием. «Мне на весь день хватает нескольких кусков хлеба и стаканов чая. Непонятно, зачем что-то еще…» В ответ остается лишь процитировать надпись на стене, виденную мною в майской Вене 1990 года: «Становится все сложнее жить просто…»

Дмитрий Сливняк: Что значат для вас шестидесятые годы?

Давид Накаб: Ну, в шестидесятом году мне было всего десять лет. В шестьдесят восьмом — восемнадцать. Все для нас началось с музыки. В 1962 году мы во Франции впервые услышали «Битлз» и «Роллинг Стоунз». В1965 году — Боба Дилана. Битлы были просто очень милы, «Роллинг Стоунз» провоцировали, тогда как Боб Дилан, действительно, заставлял задуматься, ставя все под сомнение…

Д.С.: Что именно ставилось под сомнение? Иначе говоря — с какого рода «непорядком» сталкивалась французская молодежь шестидесятых годов? Шла ли речь об алжирской войне и ее последствиях?

Д.Н.: Алжирская война закончилась в 1962 году и была для нас не слишком актуальной. Вообще в европейском масштабе молодежь вдруг начала играть очень большую роль: кончилась война, и начался демографический бум. Внезапно стало очень много школьников… Что касается собственно Франции, то было ощущение бесперспективности. Университетский диплом ничего не стоил: людям с высшим образованием платили гроши. Все это очень заботило студентов. К тому же им очень не нравилась ситуация в сфере научных исследований: гранты находились в руках трестов. Такое всевластие корпораций очень беспокоило студентов, которые были тесно связаны с исследователями: ведь сегодняшний студент — завтрашний участник исследовательских проектов… Собственно взрыв произошел в марте 1968 года, когда в одном из кампусов перестали пускать мужчин в женские общежития. Заметим, что речь идет о взрослых, совершеннолетних людях…

Д.С.: Так в Советском Союзе это всегда было, и никаких взрывов…

Д.Н.: Ну, Советский Союз отличался редчайшим ханжеством. Там народ, по-моему, помешан был на алкоголе и сексе. Я помню, как в Москве 1976 года коридорные в гостинице просто готовы были прыгнуть в постель. И к кому? К еврею в кипе и с пейсами… Итак, весной 1968 года возникло движение, получившее название Движение 22 марта. Возглавляли его Кон-Бендит и еще два человека. Они черпали вдохновение в марксистской философии, в идеях Бакунина и такого французского философа, как Ванейгем. Правительство сделало все возможное, чтобы движение набрало силу.

Д.С.: Что же оно сделало?

Д.Н.: Например, продолжало не пускать в женские общежития. Повторяю, речь идет о совершеннолетних!.. Вскоре к этому движению присоединились рабочие.

Д.С.: Чем они были недовольны?

Д.Н.: Им очень долго не повышали зарплату. Правительство запрещало повышать им зарплату. Сперва объявили забастовку профсоюзы преподавателей, потом присоединились рабочие. 6 мая студенты захватили Сорбонну.

Д.С.: Каковы были цели этого восстания?

Д.Н.: Речь шла о самоуправлении университетов и предприятий.

Д.С.: О самоуправлении… внутри государства?

Д.Н.: В том-то и дело, что государство должно было исчезнуть!

Д.С.: Анархо-синдикализм?

Д.Н.: Скорее, анархо-коммунизм. Собственно, коммунисты сели на этот поезд чуть погодя. Они страшно потеряли популярность в те месяцы. Число поданных за них голосов с двадцати пяти процентов снизилось до восьми. Коммунистические профсоюзы -Генеральная конфедерация труда — сотрудничали с властями совершенно чудовищным образом. Собственно, профсоюзы всегда находятся на службе благонамеренной публики…

Д.С.: В 1968 году вам было всего восемнадцать лет…

Д.Н.: Да, и я учился в лицее. В демократию уже не верил, но коммунистическая молодежь, которой полно было у нас, тоже не привлекала. В движении 1968 года я почувствовал какую-то правду. Меня использовали при сочинении листовок. Дело в том, что каждый желающий с улицы имел право сочинить свой текст, чтобы его распространяли. Естественно, во многих случаях нужно было литературное редактирование. Этим я и занимался. Захватив университет, студенты провозгласили Свободную коммуну Сорбонны. Что они создали первым делом? Революционные трибуналы!»

Д.С.: Кого же они судили?

Д.Н.: Естественно, друг друга! Мы жили внутри Сорбонны. Это была непростая жизнь. Существовали проблемы — чем питаться и где мыться. Впрочем, я довольно быстро понял, что ничего хорошего из этой истории не выйдет. Руководители движения занялись политикой, начали преследовать свои интересы… К тому же полиция устроила провокацию — начала распространять среди студентов гашиш. Многие мои друзья погорели на этом. Человек начинает употреблять гашиш — и через полгода бросает учебу.

Д.С.: Ну, это не такой уж сильный наркотик…

Д.Н.: Да, сильным наркотиком его назвать нельзя. Но на следующее утро уже встаешь поздно, теряешь всякие интересы, кроме этого… Так люди и ломались. Впрочем, была угроза введения войск НАТО в Париж — существовал такой договор, что войска блока могут придти на помощь, если в одной из стран-участниц беспорядки. Войска НАТО уже готовы были вмешаться.

Д.С.: Что вы можете сказать про атмосферу после 1968 года?

Д.Н.: Существовала ностальгия по майским событиям. Практически ведь ничего не изменилось. По-прежнему нужно было втираться в доверие к преподавателю, чтобы получить проходной балл на экзамене. Противнее всего были те преподаватели, которые якобы за студентов, якобы сочувствовали… С ними нужно было держать ухо востро. Вообще, нельзя верить этим борцам и радикалам на словах — все они на службе истэблишмента. Взять, например, МЕРЕЦ в Израиле. Но МЕРЕЦ — это еще и жуткий снобизм: они, видите ли, знают то, чего другие не знают… И так оно все и будет продолжаться, пока не придет Машиах!

Д.С.: Похоже, ваш радикализм 1968 года перекликается с эсхатологическим радикализмом, который вы нашли в иудаизме?

Д.Н.: О чем вы?.. А, да, конечно…

Д.С.: Как складывалась ваша жизнь после 1968 года?

Д.Н.: Я поступил учиться в Седьмой Парижский университет. Учился электронике, но интересовался и многими другими вещами. Например, лингвистикой — особенно идеями Ноама Хомского. Искал понемногу везде. Мой приятель-гой как-то сказал мне, что все философии сходятся в признании истины, заложенной в Торе. И со временем я понял, что Тора — это самая совершенная система, хотя ее и плохо используют. Например, консистория во Франции — то же, что раввинат в Израиле, — это абсолютно пустое место. Или израильский религиозный сионизм — это такое же сотрудничество с властями, как во французских коммунистических профсоюзах!

Д.С.: Когда вы приехали в Израиль?

Д.Н.: Я здесь родился в 1949 году. Через год семья уехала во Францию. Для Франции наша семья могла считаться традиционной — в пятницу вечером у нас что-то такое зажигали… Но не более того! В Израиль я вернулся в 1980 году, а за пять лет до того пришел к Торе.

Д.С.: Что представлял собой французский иудаизм в те годы?

Д.Н.: В целом французская ортодоксия производила впечатление чего-то устаревшего. Больше молодости чувствовалось у хабадников, но все равно они напоминали коммунистическую молодежь… Для меня открытием стал брацлавский хасидизм. Это потрясающее учение, хотя большинство брацлавских хасидов его как следует не понимает.

Comments

No comments yet. Why don’t you start the discussion?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

*