Отрывок из выступления на авторском вечере (16.01.2016)
Я сам большую часть жизни был библиотекарем: работал в Ленинке отметчиком в Генеральном каталоге, потом там же библиографом, потом заведовал библиотекой Союза художников на Гоголевском бульваре, 10. Потом заведовал библиотекой ЦДХ на Крымском Валу. И даже был оргсекретарем Комитета по созданию Библиотечной ассоциации СССР, которая так и не была создана. Перед самым распадом Союза эта идея не осуществилась, а потом к ней не вернулись. Библиотечная среда мне приятна и знакома.
О «Группе Черткова», как ее иногда называют, скажу: сам Чертков прислал мне открытку в Новый 1997–1998 год, за 2 года до своей кончины, очень короткую: «Никакой «Группы Черткова» никогда не было». У Черткова были друзья гораздо плодовитее его. Но название, конечно, условное, скорее всего, его дали в КГБ, когда шили дело (завести дело. – Прим. ред.), хотели не только против него одного, но и против его круга общения. Потому так и окрестили – «Группа Черткова», но никто против этого не возражал и не обижался, поскольку Чертков был и заводилой, и генератором творческой компании. Компании большой, которая насчитывала до 30, если не более, человек. «Мансарда окнами на запад», «Монмартрская мансарда» или еще её называли «Круг поклонников Галины Андреевой», «круг Красовицкого» (самого видного и знаменитого представителя этой неформальной группы), попадаются и другие названия.
Как она появилась, эта группа? У нас в истории всё следует по официальной хронологии, всё имеет свои временны́е границы. Вот, допустим, такие периоды были: 1953 год – умер Сталин, 1956 год – XX съезд. А в литературе так не бывает. Литературу и поэзию нельзя так принижать. Она от официальной хронологии так жестко не зависит. После смерти Сталина окошко чуть-чуть открылось, а XX съезд всё открыл и всё изменил. И вся литература так. Появились шестидесятники. XX съезд был в начале 1956 года, а где же эти 4 года между съездом и шестидесятниками? Где промежуток между мартом 1953 и XX съездом? Что в это время было? Полистайте современную литературу. Пустыня. Там ничего не было. Только, допустим, могли написать, что И. Эренбург написал «Оттепель» в 1954 году. В 1954 году были опубликованы стихи Б. Пастернака, и всё. Пройдет мимо и ничего.
А «Группа Черткова» родилась как раз до XX съезда, и совсем никакого отношения к нему не имела. Когда она появилась? Когда Галина Андреева поступила в Иняз. Она была видная девица, привлекательная, у нее была уйма поклонников. И вот тогда Группа и возникла – в 1950 году. В тот же год у нее появился Н. Шатров, уже модный в то время на Арбате поэт. Он был красавец, пользовался большим успехом у дам, его знали все. Когда Андреева поступила в Иняз, оттуда к ней сразу устремились инязовцы. При Институте был литературный кружок, где все они познакомились. Она вспоминает 1953 год, похороны Сталина, они уже все были знакомы, уже собирались. Там был Н. Кривошеин, который приехал из Парижа вместе с А. Волконским. Много было инязовцев, которые собирались и читали стихи – это был главный интерес. Быстро кружок превратился в сугубо поэтический. Я туда попал в 1955 году, а Красовицкий и Сергеев – в 1954 году. Вскоре Сергеев меня пригласил в компанию.
Чем этот кружок отличался от многих других? Во-первых, необычайной, редкой эрудицией участников, все были полиглоты, Андреева говорила по-французски, переводила М. Пруста, занималась художественной гимнастикой, а Сергеев сейчас считается одним из лучших переводчиков англо-американской поэзии. Но, кроме того, прекрасно знали русскую литературу, поэзию допушкинского времени. Тут было своеобразное первенство. Нигде больше так древнерусскую поэзию и поэзию XVIII века не знали. Говорят, что это была первая Группа после сталинского времени. Условно – да. Но вообще-то родилась она в 1950–1951 гг. И еще одна особенность – группа совершенно не признавала советскую поэзию, ни с кем не контачила. Группа презирала известность и всякую официальную литературу. Напечатаешься – опозоришься.
Даже детские стихи, а они были, между прочим, – считалось, что их нельзя печатать. И только через несколько лет, когда Чертков вернулся из тюрьмы, он стал говорить, что печататься можно, но только под псевдонимом или переводы. А сам он писал мелкие заметки в Литературную энциклопедию, там у него опубликована 101-я статья. Во-первых, все эмигранты у него там в заметках, и все репрессированные. Есть, правда, некоторые статьи, где он с кем-то в соавторстве, но это потому, что редакция боялась и ему подставляла авторов. Но сами представьте, какая была ситуация. А. Синявский считался ортодоксом и нерукопожатным специалистом по соцреализму. Все абсолютно ни с кем не контачили, этим и отличались от ленинградцев, которые готовы были идти на контакт и печататься.
Между 1953 и 1955 годом уже никого не арестовывали, никому не мешали. И в этот момент даже не было столько стукачей и топтунов. Топтуны появились уже после XX съезда, после 1956 года. Хотя я не помню точно, не хочу отрицать этого исторического события – XX съезда. Но никто не знает, что был мартовский Пленум ЦК, где все тезисы, которые были на XX съезде, уже прозвучали! Все захотели взять первенство в демократизации, когда ушел диктатор.
* * *
Я спрашиваю Колю Вильямса (он к Андреевой часто заходил): «Как ты без реабилитации жил? Тебя же выпустили в 1951 году». Он отвечает: «Очень просто, никакой реабилитации не надо было. Приходишь устраиваться на работу, ты должен позвонить в КГБ и сказать: я хочу устроиться в такой-то институт. – Ну иди, кто ж мешает. Прихожу в МГУ, на математический факультет. Там покопались в бумагах и сказали: «Всё» (Приняты. – Прим. ред.). И никакой реабилитации не нужно. Это, конечно, все плохо, потому что некое подвешенное состояние. Сами понимаете, что реабилитация – это было огромное дело, когда документы давали, ты уже с документом. А так по звонку принимали на работу. И вот в этот момент Группа Черткова начинает собираться. Это был 1953–1954 гг. Это были такие стихи, за которые, кажется, сразу можно было посадить, но тогда не сажали. Сравнительно недавно видел журнал, там кто-то написал воспоминания о клубе «Факел», это тоже 1955–1956 год. Там было написано, что мы воспряли духом, когда к нам пришли такие люди, как Чертков и Красовицкий. «Факел» тогда только возник, а Группа Черткова для них была как старшее поколение. В Лианозовской группе тогда уже тоже коллектив складывался, и там были люди немолодые, как вы знаете. В это время начинается самый расцвет Группы Черткова – 1954-1956 гг. Об этом и Сергеев пишет в своей книге. Там уже собрался известный коллектив – Красовицкий и другие. Сергеев в своей книге: «Оправданием существования нашей компании был Красовицкий». Он тогда получил колоссальную известность от Москвы до Владивостока, я уж про Питер и не говорю. Он пользовался самым большим успехом, и не случайно эту группу называют «Круг Красовицкого».
Расцвет Группы прервался в 1956 году. Прошел XX съезд. Все стало зарегламентировано. Ждите осенних посадок. Прошло 7 ноября, и Леня попал на Новый год, его забрали 12 января 1956 года. Ну и нас, конечно, стали обыскивать, вызывать на допросы. Но ничего не получилось, смогли только Черткова взять. Очень уж крепкие были ребята: и Красовицкий, и Андреева, и другие. В апреле состоялся суд, я был на нём. … Суд был на Каланчевке. Никого не слушали там, рубили сплеча. Суд дал ему пять лет. Взяли его прямо в зале. Это описано у Сергеева. Он сказал: «Я еще вернусь!» Где-то написано, что он сказал: «Не делайте из меня политического преступника!» Я этого не слышал. Свидетели сидели в зале, но высказаться так никому и не дали.
Он вернулся из тюрьмы с большими надеждами, были тысячи планов у него. Он даже в Мордовии умудрился что-то подготовить к изданию. И вот мы встречаемся в забегаловке на Арбате, а мы были с Сергеевым без работы. И получилось так, что ему, вернувшемуся из тюрьмы, пришлось за нас заплатить (в кафе – прим.). Тогда дом его на Таганке сломали, он переехал, и все его надежды и мечты стали рушиться одна за одной, он впал в пессимизм. Говорил: «Давай, Хромыч, пиши» заметки в Литературную энциклопедию, пиши! Я найду тебе статьи для этого. Бросай свои «ящики». Я стал писать в «Науку и жизнь». И первая статья была о перевертнях «Бегущие назад» (1966 г.). …Я стал в «НиЖ» своим человеком….
В 1940 г. был опубликован «Перевертень» Хлебникова в «Малой серии Библиотеки поэта». После этого ничего не было с 1940-го по 1966 год. Эта публикация вызвала определенный резонанс.
Каких-то общих эстетических признаков у Группы Черткова не было. Когда собиралась компания, каждый считал своим долгом чем-то удивить другого. Вот входит один, вечер уже, осень, и говорит: «Гавриил Романович Державин! ”Пришла Октябрьска нощь на землю!”» Вот. Удивил. Другой пришел и читает стихотворение. Какое? Своё? Чаще – чужие, и скорее – ранние. Даже когда садятся выпивать, тосты какие?
Как под снегами зреет озимь,
Так внутренняя в нас жизнь кипит
И члены ко трудам крепит.
Доколе бодрость в нас не спит,
Мы рук и ног не отморозим.
И если не ущедрил Вакх
Студеный край наш виноградом,
Довольны русским мы Усладом
При добрых брагах и медах.
«Кто это? Никто не знает. Востоков Александр Христофорович. А вы думали?» «Да ну? Востоков? Пойду завтра читать». Каждый приходил и удивлял. А тем более, удивлять было чем. Или переводами. Переводы Сергеева есть, например, очень смешные. Всё в этом не состояло. Никаких споров и дискуссий.
Отрывок из выступления (08.04.2014)
А. А. Кручёных жил на ул. Кирова (Мясницкой) за ВХУТЕМАСом, там, где жили все футуристы: Родченко со Степановой, там жил сначала и Асеев, пока не переехал в проезд Художественного театра, там жил и Ираклий Андроников. Там же жил А.А. Кручёных до самого конца, жил во дворе конструктивистского дома, приблизительно на 5 этаже. Комната его большая, довольно просторная, была завалена его изданиями: книжки, книжки, книжки… а все окна были заставлены пузырьками из-под лекарств, он их сдавал (тогда принимали не только ликеро-водочные бутылки).
А я жил в Сокольниках и ездил на трамвае № 10 от Преображенки до Зоопарка, или на троллейбусе № 4 по Мясницкой. И когда я ездил, чуть ли не до войны, в рыбный магазин на Мясницкой, то я постоянно встречал в этом 4-м троллейбусе удивительного человека, который постоянно ворчал, поправлял пассажиров – вы говорите неправильно, а надо говорить так…. С тех пор я запомнил этот троллейбус, а потом выяснил, что это был за человек. …Этот человек интересный, который ездил в троллейбусе № 4, вдруг встретился со мной потом…
* * *
Совсем недавно мы жили в такое время, когда написать что-нибудь о старом было невозможно. Тирания… тоталитаризм… Какие могли быть палиндромы? Все было запрещено. Раньше же как начинали? «Как сказал товарищ Сталин», потом товарищ Брежнев, потом товарищ кто угодно… Перед вами человек, который при живом Сталине критиковал Сталина, при Хрущеве – Хрущева, при Брежневе – Брежнева. Конечно, своих родителей я измучил, измордовал. Все вокруг сидели в тюрьмах, я – спасся. Но когда начинают говорить «тоталитаризм, тирания…» С чего ты начинаешь?!
Пишут книгу про перевертни – в советское время перевертни были запрещены и не могли существовать. Всё правильно! Пишите о тоталитаризме и тирании сколько угодно, но зачем обижать поэтов и поэзию!? Они были всегда, при любом режиме, садились в тюрьмы, но они были всегда. И поэты были такие, как допустим, Шатров, Чертков. При Сталине писали антисталинские стихи, но они за это и страдали, конечно. Но нельзя жить по «партийной хренологии»! Жизнь поэзии и культуры идет своими законами и своими порядками. Поэтому мы сейчас будем стараться жить не по «партийной хренологии», а по «Поэтической хронологии», что было во все времена. Во все времена жили блестящие, гениальные поэты, и никакая власть их не могла сломать. Никакая власть им не могла ничего запретить творить.
