Мы встретились опять
рассказы о будущих художниках
1. Вперед, Бодхисаттва!
Невероятно, насколько новые технологии изменили коммуникативность в лучшую сторону! Сижу я как-то и делаю халтуру – перевод на английский каких-то текстов. И одновременно переписываюсь с очаровательной барышней-однокурсницей из Берлина. А параллельно мне пишет из Амстердама Алик Лившиц – Акля, мой израильский приятель. Я вижу, как на панели выскакивают сообщения о новых письмах. Алик когда-то дружил с музыкантами из «Двух Самолетов» и прочими «Колибри». После десяти лет работы на израильском телевидении (человек – гениальный оператор с полностью сорванной крышей) вдруг уехал в Амстердам и диджеит в клубе. В интернете есть радиостанция «Радио 100», где он ведет музыкальную передачу «Совершенства нет». Вот эту передачу я, сидя в Торонто, и слушаю, отвечаю на письмо очаровательной однокурсницы и перевожу тексты. А почтальон только что мне внес заказанную из Питера книжку Юли Беломлинской под названием «Бедная Девушка», где она описывает свою нью-йоркскую жизнь. Просто «Пятый Элемент» какой-то! Жаль только, что друзья-художники мало пользуются интернетными прибамбасами – по крайней мере, не все. У Алины Раппопорт и Бэллы Матвеевой, например, тоже есть компьютеры, выход в сеть и электронные адреса. Даже сайты есть! Но они ничего никому не пишут, ибо художницы. Грамматических ошибок стесняются, видимо. А я наоборот – совсем разучился писать от руки. Только как бы не оказаться из-за этой книжки выключенным из жизни на пару-тройку дней. Я глотаю книги за два дня, не напрягаясь. Это если толстые. И главное, что уже знаю давно – вся русская литература построена на взаимоотношениях лузеров с пижонами! Все равно выписываю из-за границы литературные новинки и читаю запоем.
Но вернемся все же к технологиям и романтике. С тех пор как перестроечный сквозняк разнес нас всех по шарику, я продолжаю как бы регулярно – раз в четыре года – видеться с Димой Яржембовским. Он не учился в СХШ, но зато жил в одном доме с Колей Комиссаровым и Мишей Цвилиневым. А потом «все в жизни перепуталось хитро» – мы с ним подружились, и Ярж стал «почти сэхэшатиком» – с ним связаны и поиски новых приключений, и пирамидальные обмены пластинками, и многое другое. У него на первом курсе ЛИСИ был рок-бэнд с Максом Колосовым на басу и Юрием Каспаряном на лидер-гитаре. Когда последние двое заняли соответствующие места в группе «Кино», Ярж стал практиковать разучивание пьес Вивальди для двух флейт без оркестра на пару с Цвилиневым. А тот, в свою очередь, когда-то учился в одном классе с Колей Фиртичем и Юрой Лебедевым. И вот Коля Фиртич нашел меня через двадцать лет посредством поисковой системы Гугл и нажатием кнопки «Вперед».
Именно в то время, когда я слушаю Аклю по интернету, Коля Фиртич приезжает в Торонто, где временно обитаю я, воспользовавшись подвернувшейся конференцией русистов. Его отец – наш Генри Манчини – популярный кинокомпозитор, сочинил в свое время музыку к фильму «Золотой теленок» с С. Юрским (Бендер-пижон) и песни из мульта «Приключения Капитана Врунгеля», которые пела вся страна. Те, что про «бандито-гангстерито»! А сам Коля – гений броуновского движения по сейшенам – живет с 1982 года в США и стал там профессором русской литературы в Вассар-колледже, что при Йельском университете. Про него никто ничего не знал лет, наверно, двадцать. И вот он приезжает, и вечер воспоминаний с фантами оборачивается тремя днями питья! Наверно, эта была очень важная конференция, судя по ее программе – в лобби с утра до вечера маячили взад и вперед всемирно известные специалисты по русскому языку и культуре… А Fairmont Royal York Hotel, где была конференция – это вообще такой небоскреб, вроде нижней трети Эмпайр-стейт-билдинга, и находится прямо в даунтауне напротив вокзала. Отчитав свой доклад про «Большую крокодилу», Коля был до выходных абсолютно свободен, и мы начали прямо в баре гостиницы, где эта конференция происходила. Так что я заодно и интерьеры ар-деко посмотрел.
В сэхэшатские времена мы набивались на переменах в одну кофейню на Среднем проспекте, через квартал от школы, где продавались творожные сочни, и стоял музыкальный автомат с одной пластинкой битлсов от фирмы «Мелодия». Это был такой наш личный «Сайгон» – покупались сочни, маленькие двойные кофе, в джукбокс бросалось пять копеек, и если удавалось занять выигрышный столик, то, прикрытый пилоном, Фиртич тайком закуривал. Тогда-то и заложилась привычка ходить по злачным местам с хорошей компанией. С компанией тут туговато. В прошлом году у нас был друг – дилер. Не наркотиков, а наоборот – автомашин. Пересекая границу, на вопрос пограничников о роде занятий, он гордо отвечал «Дилер!». А они ему: «Чего конкретно дилер? Уточните, пожалуйста!». Приятный был человек, но уж очень любил засиживаться до упора. Уже ничего не лезет, еле сидишь, а он все заказывает и заказывает! Вина, рябчиков, грибов, текилы! Недавно он обанкротился и ушел на дно. И Элькин меня навещал несколько раз – он зондировал возможность перебраться в Канаду – в Америке ему явно не хватало адекватного общения. И жить дорого. Мы нажрались и купили большую коробку сушей, так как нас пробило на хавку – кидались ими в прохожих.
В общем, в этот раз получилось некоторое воплощение школьных мечт. В Торонто еще можно было курить в пабах, в то время как там у него на хьюстонщине – уже фигу с маслом! Мы с Фиртичем посещали только демократичные заведения – в них можно было курить, играла хорошая музыка, и было полно народа. В одном даже выступала негритянская певица, которая вживую пела джаз. «Сегодня он танцует джаз, а завтра – Родину продаст!». Это еще посмотреть, кто кого продает! Чтобы возвратить гражданство и спокойно проводить лето в Питере на Миллионной, ему надо было выложить штуки полторы зеленых! Про сейчас я вообще не говорю – цифры уже пятизначные.
Кстати, быль: приводят к Фиртичу Африку, а тот вдруг пугается, и из-за внешнего лоска на нем проступает потное недоумение. «Мне кажется, что я тут когда-то был…», – бормочет Африка. И действительно, был! По странному совпадению, американский приятель Фиртича был склеен 18-летним утюгом Африкой на Невском в начале 80-х и был вынужден привести передового молодого русского знакомого в гости к легендарному питерскому человеку Коле Фиртичу на Миллионную улицу – тогда Халтурина. В немаленькую такую питерскую квартиру с камином и потолками под девять метров. Фиртич смотрит – какой-то уж очень нипадецки шустрый мальчик – и говорит приятелю тихо, что, мол, не води ты ко мне всяких шустрых людей. Кто его знает, этого шустрого – может он осведомитель или подстава. Время было темное, андроповское… И Африка, похоже, эту историю тоже вспомнил и быстро ретировался от воспоминаний подальше.
Итак, куда мы пошли потом: пивоварня «Красный Лось» на углу Кинг и Джон-стрит – хорошая, шумная, накуренная комната. Выпили много темного эля. Я успел на метро. Следующий день – опять начали в гостинице, а потом в хорошем настроении пошли на выставку скульптур Дега в Картинную Галерею Онтарио. Учили молоденькую экскурсоводшу говорить по-русски. «Я знаю, что говорят потом – говорят «ДОЗ ВИДАНЬЯ». «Вы удивительно талантливая, милочка! Не могу ли я вас еще чему-нибудь научить?». Продолжили в пивной «для чайников» (так называется) напротив. Выпили много «лосевки» – это пиво местное, с головой лося на этикетке. Но не напивались до саморазрушительного состояния, а просто, совершая непрерывный круговорот по радостным местам, поддерживали себя в приподнятом настроении. Говорили больше. Долго шли, нюхая всякие покемонские ароматы, через Китайский Квартал в музыкальный магазин. На углу рассматривали сувениры в окне – там продавались гипсовые Мао Цзе Дуны. В этом месяце они кончились, но зато завезли партию партию Брюсов Ли. Провели часа полтора в очень большом магазине сидюков, превысив там все меломанские лимиты. Мы уже были достаточно пьяные, чтобы занять два проигрывателя из имеющихся трех, но не настолько, чтобы бить канадцев. Мы лишь мирно проверяли пачки дисков путем прослушивания, пританцовывали и делились впечатлениями, а сзади стояла, ожидая своей очереди, толпа злобных крашеных китайцев. Опоздали в закрытию ликероводочного, но после покупки дисков перешли улицу и плотно засели в пивном доме «Пуперс» – трехэтажном особняке для приятного времяпрепровождения. Закусывали начос и жареными осьминогами. Потом пришла негритянская певица, и начался сенокос. Тут я вспомнил, что надо выгулять собачку, и пришлось уйти. Жаль. Дома нас ждали вино, чай, фотографии и давно забытое желание выпить еще, когда все уже закрыто. Вызвали такси.
Наутро я приехал в гостиницу с твердым желанием опохмелиться, чего вообще-то никогда не случалось. Поперлись на Квин-стрит в Рок-кафе, где умяли по огромной яичнице с сосисками, порцию блинов с кленовым сиропом и два кувшина не помню какого пива. Потом Фиртич сел на автобус и укатил в аэропорт. Таким образом, встреча на озере Онтарио прошла в атмосфере дружбы и глубокого взаимопонимания. Как и аналогичная – с Володей Серовым четыре года назад в Иерусалиме.
Володя Серов был внуком того самого Серова, что нарисовал плакат «Все на защиту Петрограда!», но сам рисовать не умел. То есть он научился потом, но сначала он не обнаружил себя в списке принятых в СХШ и, нимало не смущаясь сим фактом, рассказал об этом папе. На следующее утро папа, очухавшийся от пьянки с директором школы, сказал ему: «Володя, это другого Серова не приняли, а с тобой все в порядке». После окончания СХШ Володя поступил в ЛГУ на факультет прикладной математики. Разумеется, он научился рисовать за время учебы в СХШ, но математический талант перевесил. Еще в школе Дзероп Пряниковидный (так Володю звали одноклассники) с необычайной легкостью решал всем задачки по физике и математике, а поступив в универ, не менее легко применил свои умения на практике. Когда обрадованные родители уехали отдыхать на Тихий Океан, оставив отпрыску ключи от квартиры, машины и папиной мастерской на Фонтанке, Володю накрыла первая большая волна вседозволенности. Я не буду говорить, что квартира, мастерская и машина были сразу утилизированы в пользу красивой жизни. В мастерской устраивались безумные балы, на которых побывало пол Ленинграда – я до сих пор встречаю случайных участников. Умолчу и о швырянии бильярдных шаров в родительский хрусталь. Сосредоточусь только на материальной стороне вопроса. Попойки надо субсидировать, так? Володя пошел на поводу у геометрической прогрессии. Одалживалось сто рублей и пропивалось. Потом одалживалось двести. Сто отдавалось, сто пропивалось – все по науке. За вождение без прав машину сразу оштрафовали, когда на ней попытались покататься – сняли номера. Но Володя опять включил творческую смекалку и накапал точно такие же номера стеариновой свечкой по закопченной картонке. Так вся компания каталась довольно долго, пока в машину не набилось пятнадцать человек, и от тяжести сломался задний мост. В этот момент разгульная компания вступила в стадию беспредела, и поэтому было решено просто угнать другую машину. И началось настоящее кино! Участковые милиционеры передавали друг другу по рации приметы угонщиков, а угонщики уходили от погони, кружась на бешеной скорости вокруг Гостиного Двора. В конце концов, воспользовавшись кинематографическим трюком, резко завернули за очередной угол, открывая двери на ходу, и разбежались в разные стороны. Повязали всех, кроме Элькина, который никуда не побежал, а спокойно пошел навстречу ментам. В общем, когда родители вернулись с Тихого Океана, то их ждало несколько уголовных дел, развороченное имущество и три тысячи рублей долгов. Дело происходило в 1980 году, когда даже на пять рублей можно было неплохо провести время. Кое-кому из мажорской компании пришлось даже скрыться в армии, а зачинщики отделались домашним арестом. Серов какое-то время тихо посещал лекции, но неуемная натура авантюриста вскоре опять напомнила о себе. Академия Художеств находилась в двух шагах от университета, и Дзероп в перерывах между парами организовывал в наших мастерских кружки преферанса. А справки о болезни, которые он представлял в деканат, оправдывая свое отсутствие на некоторых лекциях, он рисовал сам. Когда это раскрылось, и Володю отчислили, он разработал новый план – он решил стать американцем! Охмурить подходящую стажерку не составляло особого труда – нужны были только деньги. И Дзероп, как Остап Бендер перед отбытием в Румынию, бросил на это всю свою энергию. Будучи гениальным математиком, он устроился на сезонную продажу арбузов и апельсинов. Умея молниеносно насчитывать в уме сдачу, он довольно быстро накопил необходимую для отъезда сумму. Примерно в это время мы с ним тогда встретились опять – я возвращался домой на последнем поезде метро (предстояла сдача диплома), когда в вагон ввалился Пряниковидный! Развалившись на сиденье, он стал вынимать из карманов пачки денег под удивленными взглядами редких пассажиров и приговаривать: «Это мне, это я должен, на это я завтра поиграю… – американский образ жизни!». Как говорилось в романе Ильфа и Петрова – спина чесалась под часами!
И вот, этот человек приезжает в Иерусалим со своим другом за компанию и оказывается, что за десять лет с момента встречи в метро он стал натуральной жертвой американской пропаганды. Политически корректный какой-то! Он верит газетам, он не понимает патриотизма простых израильтян, он скандалит, когда ему неправильно делают коктейль… Впрочем, он с радостью это все признает. Как и то, что он остался беспринципным авантюристом. Говорят, Дзероп занимался промышленным шпионажем, говорят, он опустил несколько компаний на сотни тысяч долларов, говорят, он сидел за свои финансовые махинации… Но, как и Фиртич, он не изменился внешне ни на йоту – только поседел. Так же весел и так же сорит деньгами. Какое-то время они были соседями с Фиртичем и звали друг друга «миллионер» и «маляр». «Я открыл фирму, и мы выпускаем программное обеспечение для банков. Вот, взяли заем на три миллиона… Отдавать? Зачем? Это деньги банка!». Дзероп – единственный авантюрист на земле, не экспериментирующий на близких знакомых, – он сразу начинает по-крупному. За что мы его и любим.
Конечно, никакой интернет никогда не заменит личного общения! А общение засасывает – потом бывает трудно остановиться и вернуться к привычному образу жизни! На больших железнодорожных станциях провинции Онтарио, как правило, есть ликероводочные магазины. Кроме напитков, бутилированных в тару обычного размера, там торгуют половинками, чекушками и даже флакончиками – миниатюрными бутылочками, обычно раздаваемыми в самолетах. Как-то в вокзальном сортире я обнаружил целую батарею таких вот флакончиков. Пустых. В соседнем отсеке было то же самое. И в следующем. И вообще во всех! Накопилось к концу дня. Граждане пассажиры, по-видимому, отовариваются в вокзальном ликеро-водочном флаконом виски. И, заглотив его без свидетелей, садятся в поезд или на метро в хорошем настроении. Вы уже догадались, проводив Фиртича, я поступил точно так же.
2. Большое Костромское Магическое Путешествие
Ярославль, Ревда, Юкки… Нам не надо было выпендриваться экзотическими приключениями – мы туда и так попадали. Нас везли далеко от дома, где мы должны были писать этюды и самостоятельно ориентироваться в бивуачной обстановке.
Это ли не счастье?
1979-й год. Грядет путешествие в Кострому. Отец Андрюхи Щербинина – главный инженер города Костромы – каким-то образом способствовал организации этой поездки. В прошлый год был заброшен пробный шар и Крыжановский с Комиссаровым уже там были. Отзывались о практике блестяще! Там были и путешествия, и большая дружба с любовью, и задушевные пьянки, и свобода, свобода, свобода…
В этот раз мы едем другим составом – со сверстниками, 10-Б. Это Володька Серов, Толик Лашин, Саша Кузнецов и девушки. Прекрасные и недосягаемые девушки-живописицы, в которых мы, архитекторы, были влюблены по уши еще с момента поступления в СХШ. Но из нашей троицы еду только я, а один в поле не воин. Впрочем, Элькин еще тоже едет, потому что ему в прошлый раз понравилось. А также Юрик Бумажков, Андрюха Худяков, Ваня Суфуев и, конечно, Щербинин. Щербинин живет дома, гуляет сам по себе, заходит к нам на базу и приглашает в гости. А мы все живем на базе! База в старом корпусе общежития местного ФЗУ – домик деревянный с двориком. На первом этаже душевые, комната для творческих работ на веранде, куда никто не заходил и, кажется, все. Поселили нас на втором этаже. Порядки у нас как в пионерском лагере, в старшем отряде. Двери запирались в 11 вечера нашим руководителем Александром Федоровичем Булыгиным лично. Мы в нашей комнате курили, но не пили, так как Булыгин регулярно делал вечерний обход. Да и зачем сидеть по вечерам в комнате, когда в городе столько всего интересного!
Впрочем, первый вечер мы провели именно на базе и приобрели для этого какие-то странные местные продукты – лимонно-желтую водку и трехлитровую банку зеленых маринованных помидоров. Употреблять внутрь это было невозможно. А Булыгин рассердился не потому, что мы собрались нарушить правила общежития, а потому что собираемся пить такую дрянь. Кузнецов не курил, но под нашими окнами как раз была веранда, и мы вылезали из окна прямо на ее крышу. Далеко ходить курить было не надо, и Кузнецов не возражал.
Почему-то отчетливо помню радио. Оно работало у нас на базе – невидимо вещало что-то и транслировало летнюю песню Аллы Пугачевой. В 9 вечера отключалось. Найти источник излучения никому не удалось. Утром все уходили завтракать в столовую, где опять по радио транслировали ту же песню, но громко, а потом сразу на этюды. Иногда мы с Серовым выползали вместо завтрака на крышу и, лениво потягиваясь на солнышке, закуривали утреннюю сигаретку. В столовую можно было и потом, отдельно от своих сходить. Неторопливая летняя жизнь. Я потом нарисовал по памяти, как это происходило.
Этюдов мы, впрочем, тоже написали вполне достаточно, чтобы достойно сдать летнюю практику. И неплохих.
Вокруг базы были раскиданы фабрично-заводские училища – это и был основной контингент посетителей столовой. Первое время мы ходили все вместе – такие странные люди неопределенных занятий, поменявшиеся одеждой, чтобы казаться модными. Но потом сами собой разбились на мелкие группки по интересам. Так мы оказались с Серовым загорающими на крыше.
Иногда за нами приезжал автобус и увозил в соседние города – Суздаль, Переславль-Залесский и какие-то уголки абсолютно дикой природы. В промежутках между автобусным экскурсиями мы обходили окрестности самостоятельно.
Кострома стоит на реке Костромке и через реку ходит паром. Переплыв Костромку, мы попадали в городской парк-заповедник деревянного зодчества и музей народных промыслов. В каждом памятнике деревянного зодчества сидела селянка в народном костюме и что-то пряла. Или вышивала. Или расписывала керамику. А иногда просто пекла хлеб. Свежая глазурь нас с Серовым как-то привлекла до невозможности – такая она была яркая, как какие-то индийские красители! Однажды мы даже решили взять в руки такой горшок в отсутствие селянки-рукодельницы, и с ног до головы перемазались оранжевым пигментом. Он осыпается, пока предмет не обожжен. Так и проходил каждый день в заповеднике – за творчеством, прогулками, беседами и происшествиями. А к вечеру мы плыли домой. Затемнение.
Утром мы сидим за столиком в фэзэушной столовой, едим макароны с сыром, запиваем сладким чаем из бачка за одну копейку и ведем разговор о возвышенном. Мы, будущие художники, вообще любим поговорить о возвышенном – это просто естественно для молодых людей творческой профессии. Наверное, кто-то когда-то видел, как Модильяни и Сутин вели разговоры о возвышенном в фильме про Тулуз-Лотрека. Во всяком случае, сколько себя помню – мы каждый раз, когда где-то присаживались, вели разговоры о возвышенном. Даже в пельменной. Ну, или вот здесь, в столовой ФЗУ. Отстояли очередь, взяли макароны и чай, кассиршам поулыбались… Фэзэушные кассирши на нас поглядывают, а на своих фэзэушников – нет. А у нас зашел разговор о целесообразности выбранного образования – зачем мы вообще учимся в СХШ, готовимся к Академии Художеств, читаем какие-то книжки, которые не читает никто, и на это уходит все время… Причем отработанная схема светлого будущего – СХШ, Академия и Союз Художников – в этой беседе не присутствовала. Мы выясняли, зачем художнику учиться в принципе. И тут Саша Кузнецов вдруг говорит, – чуваки! А я ведь знаю зачем! Все очень просто – мы учимся быть художниками, чтобы не быть кассиршами! Или конкретнее – быть с кассиршами по своему выбору, но не быть при этом фэзэушниками. А гипотетические заказы, заработки, достаток и известность здесь совершенно ни при чем!
Похоже, что это на каком-то животном уровне поняли фэзэушники. Потому что после этой беседы мы с Серовым, неторопливо возвращаясь из столовой, как бы случайно наткнулись на группку фэзэушников. А они, конечно же, просят у нас закурить! Так обычно начинаются конфликты со шпаной. Получив сигарету, они чуть посмелее требуют подкинуть им немного денег, а потом как повезет. «Вы химики, что ли?», – дружелюбно спросил главный хулиган, не по-доброму сканируя нас маленькими колючими глазками. «Нет, мы художники. Приехали на практику пейзажи писать…», – испортил ситуацию Серов. «Художники, говоришь?…», – изменившимся голосом прохрипел главный, неожиданно сунул руку Серову в карман и выгреб кучу мелочи, – «А это что – хрен собачий?» Серов остолбенел. Главный хулиган ударил его по лицу и приказал уходить. Мелочь, естественно, оставил себе. В состоянии легкого шока мы пришли на базу и рассказали о случившемся. А на базе Юрик Бумажков, всегда готовый подраться, Ваня Суфуев – мастер восточных единоборств, и Андрюха зашел на огонек – местный! «Четверо на двоих?! Какие подонки! Сейчас им будет десять против четверых!» И все выбежали на улицу жестоко мстить. Но хулиганы нас не дожидались. Смекнув, что мы, наверно, все-таки химики и, возможно, приведем подмогу, они давно испарились. Опытный Бумажков потом нам объяснил, что «химики» на блатной мове означает «бывшие уголовники на поселении». Но в сэхэшатиках тогда еще не было хлестаковщины. Иначе костромские хулиганы еще бы за водкой для нас бегали. А так пришлось опять идти самим.
Впрочем, в этот вечер мы придумали лучше – мы пошли в костромское центровое место – гостиницу-интурист «Кострома». Мы проникли туда по отработанной ленинградской схеме – вошли в вестибюль странно одетые, с веселыми и уверенными лицами и резко свернули в боковой коридор на пожарную лестницу, чтобы не остановили швейцары. На 12-й этаж шли пешком. Нас никто не остановил, и мы спокойно вышли на крышу, где имелся ресторан с панорамным видом на город, реку и другие окрестности. За столиками сидели самые обыкновенные люди, даже не иностранцы, почему-то. Это была такая местная красивая жизнь, которую никто не мог и не хотел запретить.
Мы сели за столик с видом, заказали по коктейлю и осмотрелись. Оказалось, что мы тут не одни первооткрыватели – в дальнем углу сидели Ольга Жирнова с Юлей Мордвинцевой и явно что-то отмечали. Они курили и пили что-то изысканное. Неразлучная троица – Александрова, Михайлова и Розенблюм сидели в противоположном углу и отражали взгляды завсегдатаев. Завсегдатаи смотрели на сэхэшатских красоток во все глаза, но никто не подходил – не решались. Красота все же страшная сила. В третьем углу сидела еще одна компания наших девушек. Мы запеленговали друг друга, как настоящие шпионы, но не подали вида. Вместо этого мы изучали свои коктейли. Кстати, с этого вечера произошел перелом в отношениях между мальчиками и девочками – факт встречи в одном интересном месте пробудил обоюдный и более зрелый интерес друг к другу. Мы стали друг для друга еще не объектами страсти, но по крайней мере доверия. Но это только потом выяснилось.
А сейчас – коктейли! Костромские коктейли стоили изучения! За неимением столичных, дизайнерских бокалов, костромские коктейли подавались в простых граненых стаканах. Апельсинового сока в Костроме тоже не было, и бармен обходился яблочным с мякотью. Соломинки и лед отсутствовали, как класс. И фоном ко всему этому – опять Пугачева!
Излишне говорить, что у нас с собой было. Поэтому наша неторопливая беседа быстро приняла более живой оттенок, к нам стали присаживаться, наше поведение становилось все более и более раскрепощенным… Мы чувствовали свою популярность в этом месте и упивались этим. Подошла Мордвинцева и стрельнула у Серова сигарету, как бы между прочим. «А что вы пьете?», – спрашивает. Попробовала, скривилась и ушла. Мальчишки все-таки грубые и совершенно лишены обходительности. А может, просто не хотела портить свой мистери-индекс. Так мне и запомнились эти костромские вечера – звон гранёных стаканов, бриз с реки, закат и юношеская стремительность, и над всем этим плывет текст из динамиков – Ле-е-е-е-то! Ах, ле-е-е-е-е-то!… Тут пленка воспоминаний обрывается и некоторое время слышен только однообразный стрекот проектора.
Андрюха Щербинин пригласил нас в гости. Мы писали пейзажи в костромском Гостином Дворе – место живописное до безумия, там даже снимали эпизоды из «Женитьбы Бальзаминова» с Вициным и Мордюковой. Булыгин, проходя мимо, не мог нарадоваться на дружную группу! Хотя на самом деле это был такой эстетический коллектор – место, где все хотели нарисовать пейзаж. И вот на узком пятачке оказалось 4 мальчика и 3 девочки. Никто не хочет уступать выгодную точку зрения и ракурс, поэтому раскинули этюдники кучкой плотной, стоим, рисуем, пишем… И тут идет Андрюха и говорит – «А пойдемте все ко мне чай пить, а я вам еще вид покажу – лучше этого». Так мы оказались с девушками за одним столом вне ситуации официального дня рождения. Попили чай с печеньем и спрашиваем – «что за вид ты хотел показать?». «А на крыше у меня!», – отвечает Андрюха, – «Я его еще на базу приносил Булыгину показывать. Вы сами тогда спрашивали, где, мол, такая красота и откуда это видно». И все конечно же загорелись образовавшейся возможности написать эффектный пейзаж. Да и перспектива полезть на крышу с девочками прибавляла адреналина, как настоящее приключение. Нужно было сначала подняться на последний этаж, зайти на чердак с деревянными стропилами и пробивающимися из щелей полосками света и оттуда вылезти наружу через слуховое окно. И все с тяжелыми этюдниками! Тюбики с маслом, акварель, терпентин… Но – вылезли! Один Серов застрял. Он как высунул голову из окна, как сделал пару автоматических шагов навстречу простору по железной крыше, так и охватил его ужас. Высоко ведь! И крыша без бортиков. По такой поедешь и неизвестно как тормозить. Серов сел на подоконник слухового окна, скрючился и стал кричать, что никуда дальше не пойдет. А мы бодро прыгаем по крыше, наслаждаемся видом… Яна Корень с Таней Здасюк, кажется, уже этюдники на крыше разложили и пишут, пишут! Солнце садится… Я тогда только карандашный набросок сделал – было ветрено и я забыл набрать воды для акварели. Дописал потом по памяти.
В Суздале мы впервые столкнулись с настоящим тлетворным влиянием Запада. До этого курение американских сигарет и слушание английской музыки было чем-то своим, домашним. А теперь мы узнали, откуда это все на самом деле. Но – по порядку. В городах Золотого Кольца похожая градостроительная схема – кремль на обрыве, а внизу овраг с рекой. Панорама – не описать какая живописная! Все разбежались кто куда творить. А у меня панорамы всегда эффектно получались, и мы уверенно идем с Серовым по склону, чтобы найти самый красивый вид и немного разведать окрестности на предмет покупки вина. На дне оврага неожиданно оказался магазин типа сельпо. Пополнив запас сигарет и закупившись плодово-выгодным, мы уже собрались уходить. Но тут я обратил внимание на ряд книг в том углу магазина, куда никто не заглядывал. Это были толстые книги с глянцевой обложкой современного дизайна, на которой было крупно написано «ВСЕВОЛОД КУКАРКИН. МАССОВАЯ БУРЖУАЗНАЯ КУЛЬТУРА». И что самое интересное – там действительно было написано про ту самую буржуазную культуру, которая простиралась за пределами школьной программы по истории искусств; про то искусство, что происходило после импрессионистов; про ту музыку, которую мы слушали сейчас; про то кино, которое мы смотрели в ДК им. Кирова, прогуливая уроки… Короче, про то, что происходило на Bolshoj Zemle вчера. Это было очень важно, потому что изучали-то мы на уроках истории искусств только то, что было позавчера. А о возможности записаться в академическую библиотеку, чтобы читать о том, что произошло сегодня ранним утром, учительница искусствоведения Татьяна Ларина нам расскажет только осенью.
Надо отдать должное Кукаркину – его книга была составлена очень толково. Все, разумеется, безжалостно критиковалось. Но тем не менее описывалось самым подробнейшим образом. Содержание фильмов, описание произведений живописи и скульптуры, классификация стилей, ключевые фамилии… Прочитав эти описания, читатели представляли себе все это воочию, как будто они сами только что все видели! Из комиксов, правда, приводимых в качестве наглядной иллюстрации бездуховности буржуазного общества, был заботливо вымаран текст, и читатели, привыкшие верить дутым авторитетам, вынуждены были судить о литературном качестве только по нижеследующей цитате: «…Конечно, это прежде всего макулатура. На свете не существует макулатуры здоровой, полезной, высоконравственной или воспитательной, хотя время от времени и делаются попытки создавать таковую. Давать образование – не задача макулатуры. Поэтому «Правдивые комиксы», «Классические комиксы» и другие нерешительные попытки внедрения в этот жанр реальности и литературности потерпели фиаско. Цель этого бумажного хлама – развлекать нас на самом пошлом и наиболее презираемом уровне. Комиксы находят самый низкий общий знаменатель вкусов и на него ориентируются.» Как и буржуазное искусство, кино, драматургия, литература и поп-музыка.
Бросив к черту этюды и пейзажи с золотыми маковками, мы расположились на поросшем кашкой склоне и несколько часов жадно поглощали ценнейшую культурную информацию.
Через некоторое время Серов решил купить себе такую же книгу и на обратном пути из сельпо показал ее встретившимся ему Лене Александровой, Оле Михайловой и Вике Розенблюм. Догадливый Толик Лашин даже не стал ничего рассматривать – «Где?», спросил он, едва взглянув на мою книгу, и ринулся по склону в сельпо. К концу дня выяснилось, что книгу купили все. Сидя в автобусе, отвозившем нас из Суздаля на базу, все, буквально все держали в руках одну и ту же книгу, как японские туристы держат свои путеводители, и поглощали базовые сведения о современном искусстве, которые все остальные советские люди узнают только много лет спустя. План продажи суздальского сельпо был перевыполнен. Слава Кукаркину и издательству «Политическая литература», в одночасье образовавшему нас на 10 лет вперед!
Лето в среднерусской полосе – это не то изнуряющее своей тупой жарой марево, в котором мы сейчас живем. Иногда случались дожди. И даже довольно часто. Причем дожди теплые – они меняли воздух на свежий и капиллярный, в котором путалась радуга. А сырости не было совсем. Вот один из таких дней как раз выпал на время поездки в заповедник – чудо-остров посреди реки Костромки с высокими обрывистыми берегами и разной лиственной растительностью, вроде березовой рощи. По роще были разбросаны однокомнатные коттеджики, совершенно скрытые березами с реки. Это выглядело как ожившая иллюстрация к «Грозе» Островского, только в хорошую погоду и без трагедий – какой-то, извините за каламбур, островский рай! Этот рай назывался Дом Отдыха «Тихий Уголок». Растворяющаяся во влажном воздухе зелень этого волшебного острова-буяна так на всех нас подействовала, что не успел катерок причалить, как мы все тоже растворились, рассеялись кто куда, чтобы немедленно запечатлеть эту красоту. Подхваченные вихрем вдохновения, мы с Серовым сами того не заметили, как оказались около одиноко стоящего домика с маленькой террасой и надписью «Буфет» на фасаде. Там продавали сигареты «Космос» и плодово-выгодное, и мы решили творить тут же, не отходя от лавочки, стоящей под деревьями сразу напротив ларька. Серов стал рассказывать мне про свою жизнь, а я поведал ему тайну своей любви. На что Серов, который учился с ней в одном классе, открыл мне разные тайные подходцы, вызвался нас официально представить и вообще быть моим Мефистофелем. Воодушевленные бурлящими чувствами любви и дружбы, мы навестили ларек в последний раз и узнали, что там также принимают пустые бутылки. Это нас обрадовало еще больше, и мы пошли в обход острова навстречу сбывающимся мечтам в полной эйфории.
Вдоль крутых берегов стояли наши коллеги-одноклассники и писали этюды. Проникшись любовью ко всем, мы угощали их плодово-выгодным для тепла, и наша экскурсия вокруг острова приобрела размеры совершенно устрашающие. Предмета моих пылких чувств при этом нигде не было видно, и я понял, что первый шаг я сегодня уже не сделаю. Кроме того, мы опять оказались в ларьке с надписью «Буфет», незаметно для себя. Мы встали в очередь так, что последний человек оказался у ящиков с пустой стеклотарой. Тара передавалась по цепочке вперед с таким расчетом, что сдав пару бутылок и прибавив копеек 25–50, каждый участник получал по своей личной порции плодово-выгодного. Над островом воцарилась атмосфера братства и сотрудничества. А также долгожданной дружбы между мальчиками и девочками. Никто и не заметил, как спустились сумерки. Пассажирский катер, на котором мы возвращались домой, покачивало. Вероятно, слегка штормило. Я уютно устроился в трюме и, слушая рассказы Булыгина о прекрасном и перемигиваясь с Михайловой и Розенблюм, сам того не заметил, как задремал. Помню только сквозь сон, как у Толика Лашина вдруг начался приступ морской болезни. Я еще тогда подумал: «Хорошо, что З. поплыла на другом катере – не хватало ей еще видеть нас всех в таком состоянии!»… Другого катера на самом деле не было.
Последнее утро в Костроме. Собираемся в суматохе, как цыганский табор. В чемоданы все как попало кидается – снимаемся с лагеря! Вот все в автобусе, наконец. Трогаемся. За углом автобус останавливается, внутрь входит незнакомый молодой человек и говорит: «Кур». Зазевавшийся в проходе Володя Серов ему отвечает: «А я – Серов, очень приятно». Молодой человек хмурится и повторяет: «Да «кур» же!» Серов парирует: «Ну и что? Что вам тут нужно, Кур? Вы кого-то здесь ищете?»
«Да КУР же! – теряет терпение молодой человек, – Костромской Уголовный Розыск!»
Немая сцена.
На самом деле это только для тех, кто все это слышал, немая сцена. Те, кто не слышал, продолжали свою суету – усаживались поудобней, перекладывали легкие сумки в верхнее отделение автобуса… Кур скользнул к задним сидениям и сразу же вышел. За ним из конца автобуса медленно бредет Мордвинцева. Лена Александрова ей шепчет: «У вас все-все конфисковали?» Мордвинцева отвечает, – нет! «А где…», – осекается на полуслове Александрова. «У нас в чемодане», – одними губами отвечает Мордвинцева и выходит из автобуса. Никто ничего не понимает. Впрочем, Толик Лашин все прекрасно понимает, но делает вид, что дочитывает Буржуазную Массовую Культуру. Автобус трогается и мы все – кто сидел на соседних местах, – поворачиваемся к Серову с немым вопросом в глазах. И Володька серьезным голосом, который у него всегда появлялся, если он был чем-то напуган, обстоятельно рассказывает, как Жирнова с Мордвинцевой встретили его у почты и попросили отослать посылку от его имени, потому что они якобы так много понаотсылали, что на них косятся подозрительно; и что они ему также похвастались встречами с местными старушками, отдававшими им иконы за бесценок; и то, что последнюю партию икон они отправлять побоялись и попросили Серова выдать их чемоданы за свои…
Жирнову и Мордвинцеву привезли из КУРа прямо на вокзал перед самым отправлением. Выяснилось, что их еще на почте выследили и пасли до самого отъезда. На перроне махал рукой откуда-то взявшийся отец Андрюхи Щербинина. Булыгин с ним прощался и повторял «спасибо за помощь, за все – если бы не Вы…»… В вагоне все сидят подавленные, забились в плацкарты и друг на друга не смотрят. Только когда поезд тронулся, стали понемногу приходить в себя и ходить с гордой независимостью курить в тамбур. Как доехали домой, опять не помню – так бывает, когда происходит какая-то оживленная дискуссия на касающуюся всех тему. Наверное, так и было. Возможно, мы даже в чем-то поклялись. Как будто и не было этой обратной дороги… Осталась только Пугачева в радиодинамиках – «…лето жаркое», как зеркало нашей последней школьной практики.
Эпилог.
Первого сентября мы пришли в школу уже как главные – 11-й класс, джаз-рок! Здороваемся, киваем друг другу со значением… Нас теперь всех какая-то тайна связывает. Причем, взрослая тайна. Возможно, стыдная и страшная. Но перешагнув через нее, мы немного повзрослели и смотрим теперь вокруг другими глазами. И это даже хорошо, что формально мы еще школьники. Пусть у нас будет возможность еще лишний год совершать ошибки. Потом уже будет нельзя.
3. За чертой
Да мы и не дрались совсем! Я, например, только две драки помню. Первая – весенним майским днем на крыльце, когда не знающий ни в чем меры Леха Исаев так разозлил Васю Василенко, что тот его в кровь отметелил. Сейчас уже никто не помнит, в чем там было дело – а надо полагать, что дело было – но произошло буквально следующее: сидим мы спокойно на крыльце и покуриваем, а некурящий Вася в хорошем настроении прохаживается вдоль перил. Перемена заканчивается, и кроме нас на крыльце никого нет. Вдруг выскакивает Исайчик и – к Васе. Про этого персонажа нужно сказать особо – Леша Исаев со своим другом Левой Соловьевым явно олицетворяли в СХШ мужское начало, но этого никто тогда не понимал. Вели они себя как нормальные нерефлексирующие подрастающие мужики, у которых гормоны преобладают над мозгами и которым поэтому некуда девать силу – она копится и требует выхода. Короче, Лева с Лехой были обыкновенные подонки. Причем, если Левка был просто скрытый параноик со справкой, то отморозок Леха был даже похож внешне на главного подонка такого типа – Жана-Поля Бельмондо из годаровского «À bout de souffle» (Breathless) и вел себя точно так же, хотя вряд ли знал, кто такой Годар. Короче, мы не успели оглянуться, как Исайчик уже стоял, закрывшись, а Вася в три удара отправлял его в нокаут. Визуально это выглядело как идеально-сказочная борьба добра со злом – так, что кровища хлещет в разные стороны. Придерживая разбитую физиономию, Леша Исаев ретировался, а Вася Василенко огляделся и, как ни в чем не бывало, пошел на занятия по начальной военной подготовке. Позже он утверждал, что был «задет за живое», а кровь еще долго с крыльца СХШ не смывалась…
Блиц-драки возникают чаще всего из-за непонимания. Недопонял – обиделся – хук правой – растащили. Дальше идет обмен точками зрения, и все удовлетворенно расходятся. Как-то Юра Бумажков ворвался на черную лестницу СХШ, где курили только мы, и без лишних слов влепил Крыжановскому в челюсть.
– Бум, ты что?!
– Он меня стипендией попрекает!
– Какой стипендией? Кто попрекает?
Оказывается, Крыжановскому надоело, что Бум, получая стипендию как житель интерната, стреляет у него, тем не менее, «Беломор». А Крыжановскому выдавали рубль в три дня, на который надо было как-то жить! И Крыжановский по этому поводу высказался кому-то из интернатовцев вчера… А сейчас он недоуменно смотрит на Юрика, капая кровью на белую мушкетерскую рубашку – вчера ушло в прошлое, он уже забыл, что было вчера! Оказавшийся рядом Жорик Шебалов грамотно, как заправский рефери, развел пацанов, и они даже друг перед другом извинились.
Рубль, выдаваемый на три дня, предполагалось экономить, так как в девятом классе у нас была традиция – каждую субботу после уроков мы скидывались втроем на портвейн. После покупки искомого флакона мы шли в старую василеостровскую парадную около входа в злачное кафе «Сфинкс» и поднимались на последний этаж в деревянном, «питерском» лифте. Через мутное стекло были видны окна, выходящие на 3-ю линию и взлетающие за ними крыши. Выйдя из лифта, мы тихонько заходили на старинный чердак, по которому можно было при желании обойти весь квартал. Как-то мы так и сделали для интереса и даже обнаружили с другой стороны двора-колодца матрац с одеялом и свежими следами дефлорации. Это был суровый философский урок – пока мы пустословили о прекрасном за бутылкой портвейна, кто-то на другом полюсе бытия срывал цветы наслаждений. Так и вся наша жизнь состоит из войны теории и практики.
Больше мы в парадных и на чердаках не пили. Ну, разве что в самых крайних случаях. Например, на «деньражке» какой-нибудь девушки, где в квартире, кроме именинницы и гостей, находятся мама, папа и бабушка в соседней комнате. А на столе всего одна разрешенная бутылка белого столового или шампанского. Причем родители уже знают, что мы курим и смотрят на выходы мальчиков в коридор сквозь пальцы. И вот, если пройти мимо лифтов на пожарную лестницу, то гостям открывается примерно следующая картина: Комиссаров с портвейном в руке явно оседлал любимого конька в спонтанных философских обобщениях, Жилинский с располагающей улыбкой прикуривает последнюю сигарету, а Крыжановскому хочется и поспорить о высоком, и назад в гостеприимную квартиру неймётся. В квартире же сидят девушки, обсуждают гостей – то есть нас. И вот в один из таких милых вечеров Крыжановский ловит косой взгляд со случайным словом и, вскипая от обиды, выскакивает в коридор, где я что-то кому-то «вкручиваю», и делает хук правой! Так неожиданно, что я даже не понял, что произошло.
– Миша, что это было? Это был ты? В чем дело, Миша?
– А ты не понимаешь?!
Даже девушки не застеснялся… Оказалось, что он принял какую-то шутку на свой счет по мнительности. Но Комиссаров, как опытный рефери, развел пацанов, и мы даже пожали друг другу руки.
Больше драк на моей памяти не было! А я снискал любви и оваций, как пострадавший в бою.
Правда, говорят, что однажды вся школа заступилась за преподавателя по рисунку – того самого Булыгина. Ему вроде бы разбили очки у пивного ларька. Заводилами тут были чуваки из класса живописи. Во время какого-то урока они услышали крики из коридора: «Булыгина бьют!» – и, не сговариваясь, встали и пошли. Напрасно преподаватели загораживали дорогу, напрасно уверял чуваков сам Булыгин, что он здесь и тревога ложная! Обрастая все новыми и новыми сторонниками из всех классов, лучшие парни СХШ в количестве 50 человек вышли из здания школы и грозно обошли окрестные точки.
– Минуточку, а как мы их узнаем?
– А никак! Кто от нас побежит – этих и будем мочить!
Жертвы нашлись быстро. Увидев грозную толпу нетипичных молодых людей, два каких-то мужика сами бросились просить прощения. Так прошла успешная репетиция перед выходом в большой и неприветливый мир взрослых.
Мир взрослых показал себя во всей своей шокирующей красоте через пару лет – сдав вступительные экзамены в Академию Художеств, наша компания почти в полном составе укатила отрабатывать трудовую повинность в подшефный колхоз Детскосельский. Там были чудеса, там под видом лешего бродил самозваный сержант запаса, а ныне – грузчик Серега Шустов, который пугал нас – мирных сэхэшатиков – откровенно хулиганскими замашками. Грузчик взялся из соседних комнат – мы все жили на одном этаже специального общежития. Студенты – с одной стороны коридора, а бригада грузчиков – с другой. В первый же вечер Серега застал нас всех врасплох казарменным хамством и угрозами с присказкой: «Я служил в десантных войсках!». Но когда на следующий день он опять зашел в нашу комнату в полночь и включил свет, то получил в глаз от Миши Гавричкова. Да так получил, что у него раздулась и посинела половина лица, а глаз еще был долго заплывшим и окровавленным. У Михи, впрочем, вспухла рука, но зато грузчик Серега больше не бузил. Наоборот – он завалился за кровать и долго стонал: «Мужики! Что вы со мной сделали!» Более того, на следующее утро бригадир грузчиков торжественно вынес благодарность художникам и Гавричкову лично от всего коллектива. Оказывается, этот Серега и у своих коллег давно сидел в печенках за выступливость. Но это было еще не все. Смотавшись в город по личным делам, я случайно встретил на улице Леву Соловьева, который неожиданно захотел поехать к нам в колхоз отомстить местным за свое прошлогоднее избиение и немного повеселиться. Сказано – сделано! Молниеносно приобретя в соседнем магазине чудовищное количество бормотухи и упаковав это в два огромных кулька, Лева сел со мной в электричку навстречу новым приключениям. Вечером в колхозе гудел весь этаж, включая грузчиков. Левка поднял зашуганного Серегу Шустова с койки, сорвал с него одеяло, в которое тот со страха зарылся, и заставил с художниками брататься.
– Серега, пей!
– Да не могу я, мужики! Не трогайте меня!
– Тебе говорят, пей! А то на тумбочку поставим кукарекать, и потом еще получишь!
Кажется, мы показали грузчикам, кто здесь главный, и заодно устроили полный беспредел. В памяти вспыхивают видения летящей из окон мебели, растерзанных парников и фигура Коли Комиссарова в рваной и испачканной кровью рубахе. Из его глаз текут слезы, потому что он попал рукой в пчелиный улей. В его зубах зажат большой нож для шинковки свеклы, а в руках охапка колхозных кабачков, и он рычит и хрюкает, как пьяный боров. Левка упал на гипсовую перегородку, проломил ее насквозь и выпал в осадок в соседней комнате у девушек. Утром он исчез, и выяснилось, что на всякий случай он отобрал у нас у всех ножи и увез с собой. Мы с Гавричковым были особенно недовольны, так как он прихватил и наши тоже – очень острые, красивой формы, с наборными ручками. Но в тот момент мы были поглощены другими проблемами – накануне кончились спички, и я пытался прикурить от лампочки.
Потом, конечно, неприветливый мир взрослых стал все больше и больше заявлять о своих правах, но драк все равно по привычке избегали. Со сходящим с ума Левой Соловьевым никто не хотел связываться. Так, на всякий случай. И человек постепенно пропал из поля зрения. Сначала в академический отпуск, потом в другой институт, а потом вообще на Кировский завод художником. Оттуда его тоже выгнали когда чекисты нашли спрятанную в ботинке валюту, честно заработанную на акварельных пейзажах во время творческой поездки в Таллинн со школьными друзьями. Лехе же все сходило с рук курса до третьего. Подчинив себе Лену А. – Самую Крутую Девушку СХШ, которая была к тому же на голову выше его, и, найдя в ее лице естественную отдушину обуревавшим его гормонам, Исаев на несколько лет успокоился. А сдав вступительные экзамены и первую сессию, вообще почувствовал собственную безнаказанность. Но в один прекрасный день, а именно, после традиционного факультетского вечера, он так упился, что не мог ехать домой. Ничего необычного. Но залечь Леха почему-то решил не в мастерской на родном факультете, а среди неописуемых ценностей соседнего – реставрационного. Пьяный Исаев высадил дверь реставрации и, завернувшись в гобелен 18-ого века, упал и уснул богатырским сном. Когда утром его стал будить лишившийся дара речи декан факультета реставрации, Леха, не разобравшись в чем дело, отправил его в нокаут и упал опять. Но даже это было цветочками по сравнению с более крупным ЧП! Пока Леха спал, неизвестные злоумышленники спокойно зашли на факультет через выломанную дверь и унесли чью-то ценную дипломную работу – только что отреставрированного эрмитажного ван Дейка. На последнем дыхании Леха загремел в армию, откуда вернулся через несколько лет совершенно невменяемый. Что с ним стало потом – неизвестно.
А черту вообще подвели люди, к СХШ имеющие только косвенное отношение. На моем самом последнем сейшене были все самые лучшие, самые проверенные друзья, отношения с которыми завязывались еще с тех благословенных времен. Плюс – друзья новые и не менее любимые. Но, как это всегда бывает в подобных компаниях, половина гостей плохо друг друга знала. Например, будущий ректор Академии Художеств Сеня Михайловский, а тогда еще всего лишь аспирант искусствоведения и брат знаменитого актера Никиты Михайловского, не поделил что-то эстетическое с лидер-гитаристом группы «Кино» Юрием «Георгием» Каспаряном. Скорее всего, внешний вид. И вот, все оборачиваются и видят, как кипятящийся, по своему обыкновению, в разговоре Сеня поправляет свои маленькие очочки и, махая пальцами перед носом у олимпийски спокойного Каспаряна, провизгивает что-то о недопустимости «переходить черту». Бывший тут же Макс Колосов загораживает Каспаряна собой, предполагая, что Юрик – а они там в «Кино» все были помешаны на восточных единоборствах – не преминет воспользоваться искусством Шаолиня. В то время как развеселившийся от обстановки Каспарян, наоборот, строит из себя придурка и, указывая на черту в линолеуме между ними, спрашивает у Сени: «Какую еще черту? Эту, что ли?». Сеня начинает от бешенства заикаться, и к ним с двух сторон кидаются – Яржик, чтобы сдерживать принимающего все всерьез Макса, и Сенина жена, красавица Леся, с криками: «Сеня! Они же тебя убьют!» Дальше следует эмоциональная бурная сцена с последующими за ней обменом любезностями. До обмена хуками дело так и не дошло. Видимо, потому что вокруг присутствовало слишком много рефери. Все довольные разошлись пить коктейли и танцевать заграничный танец «Твист». Один Вася Василенко был разочарован и долго подначивал бывших соперников по рингу мечтательным рефреном: «А я бы ему выписал!»
Примечание: Сенин брат – актер Никита Михайловский, – действительно сыграл ученика СХШ именно тогда – в мае 1978-го года. В фильме даже показали крыльцо, где пару дней назад случилась знаменательная драка.
4. Технология художественного производства
А как насчет, собственно, искусства? Искусства, я сказал, а не пьянок! Овладевания мастерством, а не заполнения досуга… А, пожалуйста!
Надя Копылова была похожа на точеную, эбонитовую солистку какого-нибудь черного вокального девичьего трио. Обладала быстрым умом, живым нравом и острым языком. Но так как эпоха MTV тогда еще не началась, то молодые люди Надиных достоинств оценить не могли. И Надин характер от этого портился… Как-то она принесла в школу модный заграничный дефицит – аэрозольный дезодорант, пикантно называвшийся «Интим». И ничто не предвещало научного открытия поначалу – девушки обсуждали заграничное чудо по очереди, а у хулиганских мальчишек постепенно разжигался нездоровый интерес. Излишне говорить, что «Интим» попал, в конечном счете, к ним в руки. И началось!
Сначала они глупо шутили над названием препарата и соответствием его облику Наденьки, дураки. Наденька испытывала натуральный женский стыд. Более того, ей пришлось махнуть рукой на баллончик с заграничной новинкой, потому что его начали испытывать действием. И тут будущим всемирно известным архитектором Сергеем Чобаном было совершено научное открытие! Дезодорант «Интим» оказался незаменимым средством для закрепления рисунков углем и сангиной! Это дало толчок к дальнейшим экспериментам в духе Леонардо да Винчи и массовому использованию косметических продуктов в художественных целях. Например, лаку для волос, который уже был в продаже, но после этого стал быстро исчезать. А настоящий художественный закрепитель так и не появлялся еще лет, наверно, двадцать. Поэтому открытия не переводились еще долго. Где-то я прочитал о варенье из апельсиновых корок, преобразованных в цукаты. Никто на земле не может себе представить, что если делать такое самому, то получится вкуснее и полезнее. А зачем его делать, время тратить, когда в любом супермаркете такое продается? И что с того, что там могут быть искусственные красители и химические консерванты для увеличения срока годности! Зато не тратится время, а оно сейчас – деньги. И, если честно, то некоторым вообще неинтересно знать, как что-либо делается. Бывает, что и есть не хочется потом. Поэтому, когда знакомые реставраторы рассказывали, что лучший препарат для снятия вековой копоти со старой живописи – это человеческая слюна, и для черновой чистки картину желательно заплевать, я уже ничему не удивлялся. Что естественно, то не безобразно!
Как известно, все великие художники до самого начала Новой Истории писали самодельными красками, приготовленными из естественных, природных красителей. Рецепты существуют и модифицируются до сих пор. Есть темпера на яичном желтке, гуашь на меду, всевозможные оттенки масляных охр из размолотых земляных пород и старых грифелей.… А лирический поэт Никита Кушаков-Блинов сам варил клей для проклеивания холстов. В одной из необжитых комнат мастерской-мансарды его родителей стоял эмалированный таз, куда складывались отслужившие свой недолгий двухнедельный срок хлопчатобумажные носки Никиты и его отца – тоже художника. Когда таз наполнялся, туда доливалась вода, и все сооружение ставилось на газ. Варить предполагалось, как мясной бульон, – не меньше трех часов. Но результат превосходил все существующие в истории искусства клеи, включая классический рыбий! Таких идеально подготовленных для живописи, упругих, как турецкие барабаны, холстов ни у кого больше не было. Если бы Никита догадался добавлять к «носковому» жмыху зубной порошок, то у него оказалось бы сырье для ценнейшей бумаги по китайскому рецепту. И весь процесс превратился бы в безотходное производство.
А у Оли Орешниковой как-то пропал набор ценных кистей от Худфонда. Художница погоревала и изготовила другой – из собственных волос, вставленных в старые черенки от голландских кистей. Другие девочки-обладательницы прямых волос потом тоже втянулись в изготовление необходимых девайсов художника. А преподаватели с профессиональным интересом спрашивали, где они такие замечательные кисти достают.
Мы же в своем девятом архитектурном классе постигали технику акварельной живописи «по сырому» и карандашного сфумато – технологии быстрого создания дымчатой полутени на голове Давида, за которую сразу ставили пять баллов. Мы с Комиссаровым и Крыжановским тренировались это делать с разных ракурсов, но пригодился этот трюк только мне. Сначала по хорошо построенной голове Давида нужно было легонько пройтись мягким карандашом и растереть его затем в серую мерзость растушкой. Затем остро заточенной чертежной резинкой – у резинки срезался угол по диагонали, и она становилась похожа на хлебный нож, – протирались четкие границы световых пятен. После этого острым твердым карандашом штриховалась теневая часть и она становилась прозрачная – штрих по растертости создавал эффект глубины, достижимый только многодневным моделированием формы. Завершалась работа отчеркиванием собственной тени для придания голове объема. Давид буквально выскакивал из листа, а занимало все это от силы два урока! Метод, незаменимый для успешного прохождения вступительного экзамена по рисунку в Академию Художеств …
С годами навыки молниеносного изготовления нетленок только совершенствовались. Так в преддипломное лето в Крыму был изобретен способ писания морских пейзажей с целью продажи. Длинные полосы акварельной бумаги (использовались обрезки от листового торшона, а не стандартные блоки для этюдов) смачивались морской водой прямо на пляже и раскрашивались двумя красками. Длинная верхняя полоса красилась Небесным цветом, а нижняя – Морским. На подсохшей под южным солнцем поверхности в разумном интервале ставились белилами одинокие паруса. Полученная в результате лента разрезалась на аккуратные прямоугольные нетленки открыточного формата. Все.
Но истинные высоты были достигнуты в изготовлении билетов и печатей! Вспоминает Вася Василенко: «Учился я в десятом классе, и работала у нас в буфете хорошая такая деваха, симпатичная, не старая совсем, лет этак двадцати трех. Звали ее не то Тася, не то Муся, помню только, рифмовалось с Васей. Сэхэшатики заигрывали с ней; кто понаглее, были на «ты». Я, понятно, тоже вокруг отирался.
Однажды подозвала она меня и показывает винную этикетку с нечеткой прямоугольной печатью не то торга какого-то, не то треста столовых и ресторанов. И спрашивает, знаю ли я кого-нибудь, кто может такую печать вырезать, мол, подружка ее эту печать потеряла, и будут ее прорабатывать по всем инстанциям, карьера порушится, и т. п.
Я бодро так заявляю, что вырежу сам дня за два, делов-то!
«Ой, голубчик, – говорит, – ну сделай, пожалуйста, а я уж с тобой расплачусь.»
Ну, я где-то кусок резины надыбал и дома дедушкиными гравировальными инструментами радостно эту печать сварганил. Пока работал, во всех подробностях представлял себе расплату, происходящую впопыхах где-нибудь в глубине буфета между молочной тарой и контейнерами с яйцами… От предвкушения в жар кидало.
Притащил готовую печать в школу, отдал Дусе. Она оттиснула, пришла в восторг и протягивает мне червонец. Но, что-то увидав в моем лице, предлагает другой вариант: жрать бесплатно в ее буфете, причем сроки не оговорила. Я, естественно, сразу согласился. Хоть мои тайные желания и не реализовались, зато стал обладателем неограниченного кредита. Теперь я мог ежедневно выдаваемые двадцать копеек, стрельнув двушку на телефон, немедленно конвертировать в пиво.
Поначалу все шло хорошо, я скромно питался, и Ася благожелательно удовлетворяла все мои гастрономические пристрастия; предпочтение отдавал горячим выпечным пирожкам и безе.
Особенно по кайфу было подойти к буфету без очереди и, небрежно сделав заказ, тут же на глазах изумленных школьников бесплатно получить требуемое. Я даже стал себя чувствовать в какой-то мере хозяином территории. Муся была приветлива. Связывала нас некая общая тайна, страшно мне льстившая. Но все хорошее рано или поздно кончается: упали мне на хвост однокласснички, которых сам спровоцировал. Порции стали увеличиваться. Тася при виде меня грустнела. Потом вовсе окаменела. Не было сказано никаких слов; просто однажды, встретившись с ней взглядом, я все понял. Кредит иссяк. Я перестал ходить в столовую. К счастью, подходил к концу учебный год. Червонец мной был отбит, и, думаю, не один.
А Дуся со следующего года в нашем буфете больше не работала, может, с печатью замели?..»
Другая легенда повествует о старшеклассниках, у которых не было времени рисовать билеты в кинотеатр «Прибой» на фестивальные фильмы. Но за несколько секунд они все равно появились у входа. Их было человек десять. Выстроившись гусеницей и нарочито паникуя, они прошуршали мимо изумленной билетерши и растворились в темноте зрительного зала. Последний человек вручил билетерше скрученную бумажную трубочку и тоже исчез. Когда же билетерша развернула ее, то это оказалась отрезанная от обложки дешевой тетрадки полоска с отлинованными от руки прямоугольниками и надписями крупно «билет» на каждом из них. Распределившихся по залу злоумышленников никто не успел запомнить. Но Сережа Лисунов утверждал, что билеты в кинотеатр «Прибой» – это так, баловство (делали на тетрадных обложках во время переменки), а вот на концерт Элтона Джона в Октябрьском – это была действительно неизгладимка и нетленка! По 25 рублей улетали. Администрация концертного зала не могла их отличить от настоящих, и сэхэшатиков с извинениями сажали на другие места. А Володя Кожемяков вспоминает, что на Элтона он только на второй раз прошел, но зато места хорошие попались, к сцене близко. Еще их выпуск на кинофестивали таким образом ходил. К тому времени, правда, все совсем обленились: уже не рисовали весь билет, а просто подклеивали новый корешок к старому билету, найденному у выхода.
Помню – это уже на первом курсе было – иду я по нашему циркулю через зону второкурсников и вижу Сережу Булынина, который занимал стол у прохода. Он стоит и что-то красит самозабвенно – у них семестровая подача на носу. Я заглядываю, чтобы мастерства насмотреться, а там оригинал проездного билета на метро прикноплен, и Булынин его на куске ватмана акварелью копирует.
Таня Тимофеева рассказала, что как раз в ее дипломный 93-ий год тема проездных достигла промышленного апогея и одновременно умерла для искусства, поскольку настал век принтера и сканера, а государство впервые стало отставать в технической оснащенности. Естественно напрашивается вопрос: а пробовали ли сэхэшатики рисовать деньги? Да, пробовали! Самым известным на ее памяти был нарисованный интернатиками для обмана проходящих по коридору желтенький советский рубль (бир сум, бир сом, бир манат), сложенный в четыре раза, причем изображение было экономно расположено только на видимой четверти. Когда же нашедший разворачивал денежку, то обнаруживалась клетчатая тетрадная бумажка, и зрители, затаившиеся вдоль стен с учебниками, начинали шумно радоваться. И Лисунову припомнился забавный случай, когда на 23-е февраля их женская половина подарила кому-то два рубля, но хохма была в том, что они оказались односторонними. Работа была классная – и водяные знаки, и колорит, и текстура бумаги! В общем, все было сделано на пятерку! Единственно, что они были немного меньше оригинала. Правда, девчонки так и не сознались в их происхождении, а чуваки их склеили и пропили.
5. Мы встретились опять
Прогуливаемся, значит, по Мюнхену. Раппопорт, Комиссаров и я. Точнее, это они меня выгуливают – я в Германии первый раз, проездом, и завтра у меня самолет. У Раппопорта гепатит Це, и он не пьет огненной воды уже около года. Сердце кровью обливается, говорит, – а нельзя! Хотя в этом тоже есть какой-то попс – в компании все вокруг чушь порют, а я чаек из ромашки потягиваю и ясность мыслей не теряю! А как картины на свежую голову красить – это что-то! А Комиссарову надо на шестичасовую электричку успеть домой в Аугсбург. Света просила не загуливать особо… Пироги, наверно, сейчас печет… Света Рыженкова – лучший график 11-го «А». Коля Комиссаров в том же классе учился, так что все наши приключения прошли друг у друга на глазах. Потом шесть лет в одной мастерской графического факультета у Ветрогонского. Я даже не заметил, как они поженились и завели детей. Теперь в квартире уют, красота – по стенам Светины картины по очереди с Колиными картинками… Идиллия. Завидую.
В общем, нажраться дрожжевого пива в Zum Franziskaner, чтобы фрицы за свой пивной путч ответили, ну никак не получалось! И мы пошли в Новую Пинакотеку. Комиссаров говорит: тебе, как архитектору, будет интересно. И правда! Если на верхний ярус забраться, то видны все три кольца галерей, буфет на втором ярусе, косая лестница на первом, и народ внизу мельтешит. Лучшей современной инсталляции не придумаешь! И экспозиция тоже весьма неплохая, кстати, хотя в таких зданиях экспозиции как-то вроде бы даже и ни к чему. Хотели с девушками познакомиться, но было уже около четырех – времени в обрез. А еще до Мариенплац надо дойти. Короче, в тубзик и – погнали! В туалете мне, как архитектору, было особенно интересно. Еще бы! Черный мрамор до потолка – а потолки метров под шесть – и стальные писсуары из стен торчат, как сопла замурованных космических кораблей! Какой там Тарковский со своим «Солярисом»! Круче только ИКЕА! Да и то сомнительно, чтобы такого качества… Так и хотелось кого-нибудь процитировать, типа, расстегивая штаны над писсуаром Новой Пинакотеки, вы доверяетесь истинно немецкому качеству! Вот они в этом качестве и живут теперь. Комиссаров уже восемь лет, а Раппопорт два года. Причем всю жизнь друг о друге слышали от разных общих знакомых, а лично повстречались только сейчас, через меня. Комиссаров – вежливый, солидный – интересуется, конечно, впечатлениями и жизнью, а Раппопорт отвечает, что качественно, спору нет, и тихо и тепло, но только каждое утро встаешь с тревожной мыслью – в городе немцы!
Всех разбросала жизнь, ничего не скажешь. Общались когда-то, первым успехам друзей радовались, творческие планы строили – казалось, так всегда будет. Иных уж нет, а те далече… Тоже по фамилиям друг друга называем до сих пор, как в Лицее. Потом, хоть и разбрелись все кто куда, но оставалась связь какая-то. О Раппопорте я, например, от Крыжановского первый раз узнал. Мы втроем в СХШ поступали – я, Комиссаров и Крыжановский. На экзаменах и познакомились. А как поступили, то и нажрались в подворотне на Васильевском – вот она откуда, дружба! Крыжановский свою коронную фразу как раз тогда и придумал. «Ну что, чуваки, как дальше жить-то будем?» – спросил глубокомысленно после того, как первую бутылку портвейна по кругу пустили. А старший приятель его – некий Гоша – сразу пресек гнилые базары другим афоризмом. Довольно лирики, давайте анекдоты, говорит. Так и подружились до самого выпускного. Ходили как Три Товарища. Рыжий, блондин и брюнет. Крыжановский был самый талантливый – учил нас с Комиссаровым акварельной живописи «по сырому». На первую этюдную неделю потащил всех в Пушкин золотую осень под дождем писать, чтобы все расплывалось естественно. А какие же этюды без зелена-вина? Но он даже первый стакан принимал не иначе как «за искусство». Техническое мастерство у него при этом гармонично сочеталось с пролетарским антисемитизмом. Мы даже напугали его как-то: сказали, что оба евреи, и если он будет продолжать в том же духе глупости говорить, то мы его побьем. Перестал. Начал читать философские книги и другие первоисточники, что неминуемо сказалось на неокрепшем разуме – когда все попоступали в институты, Крыжановский заделался гордым гуру андеграунда. Он еще с десятого класса к этому шел. Вещать любил какую-то возвышенную муть или песни музыкального андеграунда тех времен декламировать под видом стихов – хлебом не корми! Помню, на сэйшене у кого-то все девчонки его окружили, розовые ушки развесили… А мы с Комиссаровым пьем огненную воду на лестнице и сокрушаемся. Комиссаров говорит: «Я знаю, почему Крыжановского любят девушки, а нас нет. Потому что мы – бухарики!» И – в слезы. Позже Крыжановский стал играть в аскета-философа, и улыбка сошла с его лица на целых три года – наверно, аскетизм плохо влиял на пищеварение. Очень обижался, что к нему ходят не мысли умные слушать и не астральные круги над головами гостей рассматривать, а наоборот – тесно общаться в алькове за занавеской с хиппухами из его свиты. Тогда-то он мне Раппопорта в пример ставил, как благородного мушкетера и философа, который «отнюдь не алчет наслаждений плотских». По крайней мере, не всегда. А лет через восемь мы уже с Раппопортом выставлялись, он меня в «слоны» принял, в Израиль уехали вместе… Сейчас уже смешно читать исторические опусы из СПб про «группы «Боевые слоны» и «Свои», которые, «проведя серию ярких выставок в Ленинграде и странах Европы, распались. Художественная судьба членов этих групп в дальнейшем сложилась совершенно по-разному» (В. Вальран, Артерия №3, 2003). По-разному – это про нас. Какой у нас был шикарный манифест! «»Боевые слоны» не спеша, но целенаправленно, двигаются вперед, расширяя свою собственную территорию искусства!» Теперь Раппопорт мне рассказывает о Крыжановском и других наших знакомых и одноклассниках – вот ведь парадокс!
Рассказы невеселые, прямо скажем. Живописцы Гера Петровых и Сергей Потапенко умерли от белой горячки. Герман – раньше. Потапыч – позже. Картина у меня дома висит потапенковская, он ее на выставке ТЭИИ выставлял в 1982 году – портрет Геры Петровых на фоне питерской подворотни с портвейном и апельсином. Нет больше ни автора, ни модели. Такие дела. Вадик Савин – Германа одноклассник – убит. Зарезан пьяным соседом. Шурик-Леннон, мой друг детства – мы в художку на Фонтанке вместе ходили – повесился от очередной несчастной любви. Обстоятельно так повесился – крюк выковал специально, благо лучший реставратор Эрмитажа по металлу. Был. И какая может быть любовь в сорок лет? С одноклассником нашим Андрюхой Щербининым мы как-то чуть-чуть не расписали на двоих молодую учительницу искусствоведения Татьяну Ларину, но съели по пирожку и, сраженные внезапным расстройством желудка, самоустранились по дороге на ее дачу. Татьяна Ларина, должно быть, очень удивилась, когда электричка тронулась без нас. Сейчас – рассеянный склероз у чувака, в каталке сидит уже три года… Что же это происходит-то? Ведь мы еще не старые! Даже не лысые! Ну, по крайней мере, не все.
Однако, хватит о грустном! Давайте, я вас всех сфотографирую. Прямо так, с толстыми сигарами на фоне ратуши. Типа, СХШ 20 лет спустя и «Боевые Слоны», 10 лет туда же. Ну, ты, мучача, проходи скорей! У меня нет целого дня ждать, когда ты лямку поправишь! Oh, merde! – дождь пошел! Скорей в подворотню, вон в ту, готическую – она большая. Это и есть ратуша? Ну, тут у нас будет много времени воспоминаниям предаваться. Жаль, портвейна не купили, чтобы уже полное погружение во времени было… Или пива хотя бы.
А помнишь, Крыжановский рассказывал, как он ехал домой поддатый, а сзади кто-то спрашивает, не выходит ли он на следующей остановке. Крыжановский оборачивается – а это Кира Александровна, страшной памяти сэхэшатский завуч. Выглядела она уже тогда, как главная злодейка из второго фильма бондианы. И разговаривала так же. Только отравленного шила у нее в ботинке не было – она это делала виртуально. Крыжановский чуть не обосра… обделался, а Кира ему: «А! Миша! И откуда это вы бэ-шаа казот?» И Миша стал что-то плести про поздний сеанс кино, и что задумался о фабуле, и поэтому у него реакция замедленная. «А какой фильм», – Кира спрашивает, – «французский или американский?» «Американский», – уверенно отвечает Крыжановский, а сам в сторону дышать старается. Дыхание задержал – чуть не лопнул, пока двери открылись. И думает – зачем сказал, что американский? Я же ни одного американского фильма не смотрел! Кажется, он на ходу придумал сюжет, чтобы на допрос отвечать. Причем сейчас уже непонятно, чего так все боялись. А тем более эту низкорослую кривоногую старушку. Или это сейчас только хорошо говорить, что кто-то на гэбистскую пенсию век доживает, а кто-то в Пинакотеке ссыт?
Кажется, Комиссаров эту историю пустил, когда еще жил в Питере, что Женя Свердлов из Израиля приехал и встретился с одноклассником своим, Германом Петровых. «Здра-а-а-авст-т-т-твуй», – говорит трясущийся от запоя Петруха. «Здравствуй, Герман», – Свердлов отвечает солидно, попыхивая трубкой. Они не виделись после школы неизвестно сколько времени. Герман, силясь поддержать разговор, спрашивает: «А за-за-за-п-п-пои у тебя бывают?» «Запои? Нет, Герман, не бывают», – Свердлов отвечает из тех же соображений, – «А у тебя?» «А у меня – бывают», – отвечает Герман, внутренне расслабляясь, и блаженно улыбается. Содержательно поговорили. Парадоксально, но мы, похоже, всегда в своих воспоминаниях будем повторять Васю Василенко из старшего класса, у которого все истории начинались словами «ну, в общем, выпили мы с Серегой». А дальше уже были возможны варианты. Серега – это брат его старший, и чаще всего они кого-то били. Однажды на перемене Вася с азартом рассказывал, как они с Серегой «в общем, выпили» и пошли гулять в парк. Там они увидели какую-то бабу и вмазали ей по печени. А когда она упала, то стали бить ногами. В конце рассказа выяснилось, что баба была снежная.
Ну, вот и дождь кончился! Куда теперь, на вокзал? Еще есть время рогалик в кофейной съесть. И пленку тут же дощелкаем. Странное дело, целый день проболтали, а вроде как и ни о чем! А о чем могли болтать Крыжановский и Потапенко, когда в последних классах стали не разлей вода? Потапыч же молчал все время! На всех сейшенах забьется в уголок и молчит. Или хихикает тихо, как блаженный. С хорошим человеком, возможно, и помолчать в кайф. Главное, чтобы не оказалось, что забыли что-то важное. Давайте еще по сигарке – есть пять минут до отхода электрички. Вот ведь как бывает – если бы кто-то сказал, что через двадцать лет мы встретимся в одной заграничной стране – ведь не поверили бы! Теперь вот провожаем друг друга то и дело. Кого куда. Или встречаем. Помню, перед своим отъездом из СССР, прихожу я к Блинову, а дверь мне открывает такое длинное, бледное, раздувшееся существо, иначе не скажешь, отдаленно напоминающее гигантского мучного червя. Я не узнаю в упор, кто это – а это был Потапенко! Через много лет из Италии вернулся и так и не смог уехать обратно. Он тогда пропил свой билет.
В аэропорт меня провожал Раппопорт. Аэропорт тоже, кстати, современной архитектуры весьма. Тихо, буднично, как будто каждый день друзья улетают и прилетают. Если бы мы не пытались отломать багажную тачку от связки, не заплатив, то вполне сошли бы за персонажей из какого-нибудь фильма про компьютерный шпионаж. Стекло, металл, рассеянный свет, элегантные сумки… Пока я ходил менять пятерку на монеты, Раппопорт просто асканул пару евриков у пассажира. Я так битничать уже разучился.… В зале же регистрации нас ждал символический сюрприз. Три огромных – до потолка – боевых слона на галерее второго этажа! Типа, счастливого пути, пацаны! До новых встреч в будущем! Так, на этой оптимистичной ноте, я и улетел.
Тель-Авив, 2025
