Земная часть жизни завершена
С Мишей мы были знакомы и работали вместе почти 15 лет, и на протяжении этого времени были периоды, что виделись еженедельно, а то и чаще.
Помню, как в первый раз пришли в Симтат Нес-Циона, дворик с белыми баухаусными домами напоминал московский, затерянный в арбатских переулках, если бы не море, плескавшееся прямо за углом, и пальмы вместо ёлок. Во дворике прямо на кустах и деревьях были рассажены плюшевые медведи – их Миша собирал на улицах Тель-Авива и селил у себя.
Я сразу как-то интуитивно осознала масштаб личности Миши – он был как огромная планета, как Солнце, которое влияет на все другие планеты, попавшие в его орбиту – кого-то согревает, и там расцветает жизнь, а кого-то и сжигает. Это была словно древняя библейская фигура, и того и гляди, куст с усаженным на него плюшевым медведем мог начать говорить. Именно поэтому, думаю, на протяжении всей творческой жизни у Миши случались разрывы, споры и конфликты с разными другими акторами. Он был настолько внутренне огромен, что просто не мог не влиять, а творческие люди сопротивлялись и боролись с этим влиянием, и за круглым столиком с картошкой фри из кафе «Лондон» или лимонным пирогом вновь вставали вопросы Авраама и Иакова – только творческие.
Я как-то спросила Мишу, кем он себя считает в первую очередь – художником, писателем или философом, мыслителем. «Поэтом, – ответил Гробман». Это было настолько трогательное и в чем-то беззащитное признание, что я опешила. Впоследствии Миша с Ирой доверили нам с Ильей Шехтером набрать рукописные тетради Мишиных детских и юношеских стихотворений. Он тогда писал под псевдонимом Мишель Афинский. Тогда мне открылась еще одна сторона его личности – систематичность и видение масштаба – каждое стихотворение было датировано, пронумеровано и включено в общий список. А ведь ему было только 15 лет – московский школьник, возможно, пионер? Не знаю. Знаю только, что Миша всегда, с детства и до последней минуты был абсолютно внутренне свободен, он «вышел из рабства» еще в СССР.
Он сам писал об этом: «Культурная среда Москвы, из которой я уехал в 1971 году, делилась на три грубые категории. Условно говоря, тогда существовали три культуры. Официозная целиком занималась обслуживанием партии, правительства, власти, она прославляла политический режим и культурой может быть названа скорее в кавычках. Культура официальная представляла собой более сложное явление, в ней были различного рода градации, и люди, которые ее создавали, отстаивали некий дозволенный, цензурно разрешенный вариант либерализма. Они хотели всяческих послаблений, большей свободы, именно в этой среде сформировались советские реформаторы, в дальнейшем осуществившие перестройку: популярность поэтических знаменосцев этой идеологии в те времена была совершенно исключительной, достаточно назвать таких любимцев народа, как Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулину, Окуджаву, которые собирали огромные аудитории, восторженно их принимавшие. Слава их достигала ушей всего мира, а не только советской страны, они были героями и, может быть, только Пушкин мог бы соперничать с ними по общенародной популярности. И наконец, третья группа людей, к которой принадлежал я. Мы были помойными котами, бродячими собаками, ядовитыми грибами, непонятно почему и зачем выросшими на замечательной советской почве. Наша поэзия, проза, картины, музыка никоим образом не соотносились ни с чем советским, мы были отщепенцами в народной семье, и созданное нами составило ядро того, что впоследствии было названо параллельной культурой или вторым русским авангардом».
В Мише был постоянный источник творческой энергии – и, я знаю, под его влиянием десятки, если не сотни, людей создавали новое – картины, стихи, инсталляции, писали книги и воспоминания. Я думаю, они могут и сами рассказать, а я напишу о себе. Повлиял Миша и на нашу семью. Так, гости? – Заведите гостевую книгу! (мы завели и теперь с теплотой перечитываем). Были в путешествии по Европе, так составьте самодельную книгу! Ты татарка, так напиши про татарский авангард? Не знаешь языка, ничего, найдем переводчика! Или лучше выучи! Переведи с иврита! Не знаешь иврит? Так с подстрочника! Или выучи! (Про коллекцию живописи моего мужа) Это что за говно? Какое направление у коллекции?
У Миши я взяла, будучи на девятом месяце беременности, интервью для уже, увы, прекратившего существование из-за войны киевского журнала «Шо» Александра Кабанова.
От Миши я узнала про Второй русский авангард, про Холина и Яковлева, у нас даже родился небольшой проект – я написала стихотворение на картину Миши «Сучье болото. Текстильщики», а потом это стихотворение читали в московском метро – так все странно смешалось.
* * *
На картину Михаила Гробмана «Сучье болото. Текстильщики. Печатники»
Хлопает форточка. По мастерской разлетелись листы.
Черные рыбы плывут по холстам, открывая беззубые рты.
Годы идут, и грохочет трамвай сквозь болото.
В царстве отбросов гниют деревянные срубы.
Выросли здесь альбуминный и клееварный заводы
Дым выдыхают их яркие красные трубы.
Свекла, картофель и лук в парниках и теплицах
На плодородных, когда-то болотистых почвах
Сточные воды стекают в огромные черные почки
Мы забываем и путаем даты и лица
А у бояр в суде яз Борис Иванович Сукин – царский печатник.
Он с татарами ездил в Свияжск, но не сносил головы.
Сучье болото. Текстильщики. Черные почки Москвы.
В темном барачном поселке ночью читают и пишут стихи,
И от зимы и судьбы не спасают ни водка, ни ватник
Черные рыбы плывут по холстам, открывая беззубые рты.
Холин выходит из комнаты. Яковлев рисует цветы.
В 60-х годах дом Михаила Гробмана в Текстильщиках был центром, куда съезжались со всей Москвы писатели, художники и многие другие. Это были люди, которые возродили русскую культуру и были определены самим Гробманом как «Второй русский авангард».
Миша не только влиял на других, но и сам постоянно был увлечен новыми идеями и проектами – то он сочиняет матерные частушки (да, мы застали и такой период его жизни), то поет песню про Чапаева, то переиначивает обложки советских книг, да так, что все покатываются от хохота, то составляет антологию русской поэзии.
Как-то мы сняли со стены в подъезде бездарный портрет и принесли Мише. Миша мгновенно переосмыслил работу и превратил наивное лицо в Кармен в венецианской маске.
Нельзя не упомянуть квартиру Миши и Иры в Симтат Нес-Циона. В ней побывали тысячи самых разных людей. Но всегда там было интересно, ново, не банально, рождались из воздуха идеи и проекты, обсуждались новости и актуальные события, за этим столом никогда не было духа затхлости и мещанства, но всегда царили смех и внутренняя свобода.
Как писал Миша в своем монологе еврейского художника: «Смех – это обязательный признак еврейского художника и еврейского искусства».
Земная часть жизни завершена, но большой художник и мыслитель не умирает, он остается в своих произведениях. Для меня Миша не умер, просто теперь мы будем встречаться, когда я буду перечитывать «Левиафан», листать военные тетради или просто, задумавшись, смотреть на стену, на которой прямо сейчас висят несколько его работ.
Для такой огромной, масштабной души возраста нет. Но и смерти нет.
Я вижу Мишу веселым и насмешливым, листающим гостевую книгу в нашей тель-авивской квартире, которой тоже уже нет. В каком-то смысле мы и сейчас там, везде и нигде.
