Литературный журнал — это не витрина и не архив. Это живая среда, в которой формируется литература, пространство, где автор обретает собеседников. Журнал создает поле для сопоставлений. Это как выставка художников: когда твоя картина висит рядом с другими картинами такого же уровня и направления, она попадает в правильный контекст, и ты сам в состоянии ее оценить. Истинный вес текста становится различим только в ряду других текстов.
Журнал — это стадия перед одиночеством книги. Перед тем, как собрать книгу, человек публикуется в журнале. Прочитав журнал, человек понимает, где он находится, где он живет – в литературном смысле — и начинает движение к книге.
Журнал должен улавливать то, что происходит сейчас, различать новые голоса до того, как они станут общими именами, слышать сдвиг языка раньше, чем этот сдвиг будет описан критикой. С другой стороны, журнал обязан помнить: возвращать в культурный оборот забытые линии, восстанавливать разорванные связи, удерживать иерархию там, где литературное поле склонно производить шум, взаимное одобрение и быструю репутационную пену.
Одна из особенностей «Зеркала» состоит в том, что мы занимаемся историей русского авангарда. Мы постоянно печатаем исследования на эти темы, интервью с участниками этих движений: отдельно хочу выделить интервью Николая Харджиева. Для нас особую роль сыграл круг поэтов, которые после глухого сталинского времени изменили всю русскую поэзию: Сатуновский, Хромов, Чертков, Кропивницкий, Холин, Сапгир, Красовицкий. Их стихи были написаны либо от руки, либо напечатаны на машинке и до сих пор хранятся у нас дома. Это был новый язык, новый звук. И у кого был слух, это сразу слышал. Маргарита Алигер вспоминает, как прочитала Заболоцкому стихи «неизвестного поэта»
Алигер не знала, что это написал Холин. А Заболоцкий сразу услышал новый звук и потом попытался его инкорпорировать в свои стихи: «Целый день стирает прачка/ Муж пошел за водкой./ На крыльце сидит собачка/ С маленькой бородкой.» И здесь различим Холин. Заболоцкий попытался перевести его в собственную поэтическую систему. Так работает подлинная новизна: она сначала кажется почти неприличной, слишком неуместной, возможно, даже низовой, но именно в ней обнаруживается смена поэтического режима.
Мы печатали их неопубликованные стихи, интервью с Красовицким, Хромовым, Айги, В. Некрасовым, новые тексты Саши Соколова, письма к нам доинтернетовских времен, где все они говорят о ситуации в поэзии, существующих группах и отношениях в них. Лимонов писал нам из Нью-Йорка, вспоминал, как он ел у нас на кухне в Текстильщиках микояновские котлеты («вкус жизни уже не тот!). Все это живые человеческие документы. Очень много материалов мы публиковали об искусстве второго авангарда. Поэты и художники 60-70-х это была одна группа, это общение, общее понимание искусства и литературы. Тогда все собирались, читали стихи, была эта «кухонная культура». Михаил Гробман был одной из центральных фигур в этом литературном и художественном кругу.
«Зеркало» выросло из этой среды органически: мы жили тогда, мы это делали — и когда перешли в другую эпоху, сочли своим долгом внести накопленное обратно в культурный обиход. Для того, в конце концов, чтобы у каждого была возможность очнуться и сказать себе: «Г-споди! Как же это так, я не знал о существовании моей собственной культуры?» Но опять-таки, для русских это привычно – сколько лет они жили без Мандельштама?.. Случай Иннокентия Анненского тоже показателен: гениальный поэт долгое время оставался совершенно забытым, безвестным. Никто не знал этого имени, кроме ничтожно малой кучки людей. И когда в 1959 году вышел том его стихов, его книгу никто не покупал, ее уценили, и все равно она лежала на прилавках. Великого Анненского! И только спустя долгое время вспомнили о нем.
Противостоять провалам культурной памяти, которые в России принимают хронический характер, — принципиальная для нас задача. Красовицкий — потрясающий поэт, яркая звезда шестидесятых, ушедший впоследствии из литературы в священство, — новому поколению неизвестен. Как неизвестен Холин. Люди не знают своих лучших поэтов и художников, не понимают, какова иерархия, и это незнание они увозят в эмиграцию — в Израиль, в Америку. В Москве огромное количество поэтов хвалят друг друга, совершенно ничтожные стихи получают престижные премии, а графомания издаётся антологиями — и это выдаётся за мир современной русской поэзии.
Принцип отбора текстов в журнале прост до неприличия: я думаю о себе как о первом читателе. Реагирую на уровень — на оригинальность, на то, задевает ли текст интеллектуально и эмоционально. Никакой алхимии здесь нет. Именно так отбирает себе чтение любой человек, серьёзно погружённый в литературу. За этим стоит опыт долгого пребывания в литературе, память о текстах, чувство исторической перспективы. Такой отбор не может быть сведён ни к вкусу, ни к рынку, ни к принадлежности к группе. Он ближе к профессиональному слуху: текст либо звучит, либо нет; в нём либо есть будущее, либо он исчерпывается собственным появлением.
Наш читатель должен быть подготовленным. Для того чтобы читать наши тексты, читатель должен быть литературным человеком — тем, для кого литература является частью жизни, а не культурным довеском к ней. Желательно, чтобы у него был определенный запас литературных ассоциаций, без которого он просто не поймет, из чего состоит текст, не будет знать, что он ест. Хотя у полноценного текста должен быть потенциал, позволяющий воспринять его на разных уровнях. Его может по-разному прочесть интеллектуал и неискушенный читатель, которому этот текст тоже что-то скажет.
Важно, что «Зеркало» не является идеологически однородным журналом, где все идут в ногу. У всех разные идеи, направления, предпочтения. Требование к текстам только одно: чтобы это было интересно, чтобы это было талантливо, чтобы это возбуждало мысль, желание проанализировать то же самое по-своему, поспорить или согласиться.
Сейчас мы печатаем новых поэтов. Мы знаем, что сейчас происходит в поле новой поэзии, и очень многое нам присылают. Поэты присылают поэтов, очень много авторов в последние годы направляют Валерий Леденев, Наиля Ямакова, Евгений Никитин. А в свое время мы одни из первых напечатали Пригова, Фанайлову, Машу Степанову, Рубинштейна. Публикуем и переводы из ивритской поэзии и с других языков, но «Зеркало» никогда не было локальным израильским журналом. Мы стремимся дать полную картину. Журнал находится вне метрополии, но не на периферии; он не обслуживает диаспорную идентичность, а создаёт точку обзора, с которой русская литература видна иначе — свободнее от московской инерции, от текущей премиальной конъюнктуры, от привычных центров признания. «Зеркало» очень открытый журнал, мы не связаны какой-то одной эстетической повесткой, не занимаемся цензурой. Для нас важно, как говорил Толстой, «что, как и с какой страстью это написано».
