Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

 

Антон Нечаев

 

 

 Облако янтаря

(вентспилсские стихи)

 

 

волк убежав от стаи

разговаривает с коровой о прошлой жизни

рассматривает уважительно ее рога

пробует мягкой лапкой нежное вымя

он болен своей новой судьбой

он влюблен в незнакомое

 

* * *

проходя по морской улице

я встретил древнего рыцаря

сквозь доспехи торчала длиннющая борода

секира ржавой вороной тюкала неровную мостовую

какими судьбами забрел ты в мои владения

спросил изможденный рыцарь

я тысячу лет охраняю берег

ворочаю дюны шатаю пляжи

для того лишь чтоб никакой посторонний

не смел небрежительный след здесь оставить

я не знал что ответить

и нетерпеливый рыцарь

выхватил зонт у меня и разбил о дерево

в сумку забрался дождевой пылью

намочил наследственные мои бумаги

бумаги о том что я тоже рыцарь

свидетельство посвящения и бумажный мой меч

 

* * *

ты можешь просто понять –

нам не нужны перемены

ветер это уже перемена происходящая каждый день

дождь это почти революция даром что он стабилен что он всегда как мечталось об этом троцкому

ветер и дождь сами все принесут –

веянья изменения обновления

старый латыш говорит в кафе

жаркая пицца в форме карты курземе тянется сырными масляными губами к таинственному

свечному огарку затемняющему причудливый свод

 

* * *

я хочу переспать с синей коровой

ласковой необычной синей коровой

с живым настоящим телом светлыми волосами усталым лбом

синяя корова родом из пены

она расскажет мне о морской богине

о своей хозяйке которой всегда верна

о которой тоскует на ветреном берегу

ласки ее возбуждающи и невинны

в любви она превосходит любую земную женщину любую земную корову и даже любой цветок

синюю корову я возьму замуж

увезу ее в холодные страны

где воздух точно глубины ее легендарной родины – не воздух а одна размытая глубина

мне не нужно ее доить или прости посейдон зарезать

мне нужна ее беззащитность и необычность и скромный нрав

чтобы на рауте вечеринке на вручении премии

она стояла бы робкой крестьянкой в углу в копытах с крошечным канапе

и улыбалась доверчиво всем и каждому

как другу как мужу как брату как сестрице-корове

и стеснялась бы танцевать

а потом после страстных объятий тяжелых вздохов согласных движений просила б меня привалясь под плечико – научи меня грамоте объясни алфавит любимый в моем сердце коровьем тоже живет маленькое стихотворение помоги ему воплотиться любимый ему и мне помоги

и я бы ее научил за слово любимый я бы ее научил

 

* * *

мальчик и девочка

жили в одной мансарде

бегали на рынок с утра

покупали овощи

девочка была обаятельной и похожей на местную

ей часто дарили – кто килограмм картофеля

а кто разноцветных яблок или уютненький кабачок

мальчик же в это время стоял в сторонке

у них было мало денег и он очень рассчитывал на девочкино обаяние

рассчитывал и часто не ошибался

потом они возвращались в мансарду

и девочка готовила мальчику вкусный простой завтрак

из только что подаренных овощей

кабачок с чесноком в духовке

картофель запеченный в тминном сыре

храм девочки стоял несколько вдалеке от их дома

церковь же мальчика прямо напротив

лишь уходя в свои храмы они расставались

но молясь и цепляя свечки к иконостасам

думали друг о друге

пастор учил мальчика долготерпению и всепрощению учил как любить и как понимать вселенную священник же девочке объяснял про совсем иное: про любовь грешную и безгрешную про смирение перед Господом и непотакание плоти

возвратясь в мансарду они любили друг друга

любили ночью и днем вечером и утрами

на столике в спальне стояли девочкины иконки

матерь божья заступница и николай угодник

перед святыми девочка заботливо положила маленькие иконки презервативов

освящая их с мальчиком истинную любовь

 

Ventspils, октябрь 2012 г.

 

 

 

 

Константин Шавловский

 

 

 

Из цикла «После сияния»

 

 

  1. От лица

 

«в укрытии нас разбудили

дали на завтрак кашу

биточки с картофельным пюре

кофе или чай

на выбор

палуба отражалась

в позеленевших от времени

гениталиях каменных изваяний

прибывших музейным грузом

до начала событий»

«и они выходили на улицы

как в голливудском фильме

пока что-то не тихое

карабкалось рядом

призывая остановиться чтобы

рассмотреть

вещество сообщения

в лицах сбежавших»

«но мы знали: это предписано

то есть это разрешено

и потому желания

не возникало

возможно легкое беспокойство

присутствовало время от времени

но оно

почти не влияло

на происходящее»

согласно календарю в распоряжение

не прибыли

не узнанные ходили

смотрели на эшелоны

спасая скелеты сна

корреспондента чей рапорт

обрывался «и свободой

поражения»

 

 

ДВА УДАРА, ДВА

 

“скажите вещам

и следам вещей

не смотреть за мной

 

“я вижу

красные килограммы

и сухие работы рты

 

“никто

не прочтет

моих дневников и писем

 

“результаты

будут опубликованы

в завтрашнем теле

 

[удар]

 

– у меня болят волосы друг

– у меня болит друг

– у меня болят дом мой и дом друга

– у меня дома на улице мира все болят

– у меня дома на улице мира и на улице правды болят правда

– у меня целый город с домами болит

– а у меня город с домами и рынком и город с кладбищем и вокзалом болит

– любимый друг мама болит у меня и у друга мама

 

[любит]

 

 

КОНЕЦ ТРАВЫ

 

как на этом бережку

я мертвенький лежу

а на том бережку

я тебя люблю

а по речке по реке

папа с мамой в сундуке

под лицом свои портреты

открывают для кого

 

да из угла

такие дела

капают на руки ноги

превращая их в тела

 

отдельное тело для головы

внутри травы

 

ушная раковина

господину языку

 

то ли вы львы выли

то ли волю валили

выливали олово

влагали влагу

 

в рот госпоже голове

спешит наше

ливерное совершенство

 

<

 

 

Линор Горалик

 

 

 

* * *

Кого забрали из живых перед продленкой
бежит и крошечное яблочко кусает
летит в делирии под липами дер линден
летит пушинкой в распростертые объятья
пока они десятеричные глаголы
силясольфеджио остзейского союза
на пыльном глобусе скрипучего цайтгайста
в конторских закутах где шредеры скрежещут
и в узких спаленках для трудных упражнений –
а он несется в лучезарном упоенье
теряет чешки, пролетая над калиткой,
и тянет ручки к внеурочному сиянью
гештальт вскрывающу и сладость приносящу
дай я возьму сюда огрызочек ты липкий
куда руками я возьму тебе сказали
покаж где чешки, чешки, почему без чешек
ну значит будешь босиком авось запомнишь

 

 

* * *

О, мышка белая, скажи мне, что с тобой?
Уже заря, а ты еще в предродовой,
как вечером вчера была в предродовой,
как утром до того была в предродовой:
под предстоятельный веселый вой
кладешь дюймовочьи дрожащие поклоны
перед фланелевым тюком
с околоплодным сладостным душком
и всем заносчивым, заёрзанным простынкам
клянешься, что себя в невинности блюла,
читала Спока, сисинец пила,
что ты добрее всех в подпольном сером свете
и что белейшего из выживших в помете
отдашь в родильное – петь вечную хвалу
кровавым тряпкам на полу.

 

 

* * *

В окно выходит человек – без шляпы, босиком, –
и в дальний путь, и в дальний путь
срывается ничком
и там, где с каплющих бельёв струится затхлый сок,
встречает черных воробьев
летящих поперек.

 

Они его издалека
зовут попить пивка,
а он в ответ – «пока-пока»,
в том смысле – «нет пока»,
в том смысле, что смотреть туда ↑↑↑:
сюда идет вода
из неба черная вода спускается сюда:
на серый хлеб,
на серый сад,
на невскую слюду,
на этот город Петроград
в семнадцатом году.

 

О жалкий сильный человек без сил и босиком
решивший выбраться сухим, успеть уйти сухим:
опередив и мор, и глад, и черную водý
покинуть город Петроград в семнадцатом году:
и серый хлеб
и серый свод
где безысподня рать
вдруг наше сраное белье
решила простирнуть

 

И мерзость пенная в тазах
еще лишь кап да кап –
а он утек у них из лап
мимо железных труб
Он твердолоб и твердорот,
и, слава Господу,
все ближе город Петроград
в семнадцатом году.

 

Но выше выпала вода и падает быстрей
и говорит: Постой, босой, я за тобой, босой
и слизкий стыд
и сраный срам
и сладкая гнильца
ты думал – скинул бельецо и нету бельеца?
А ну сольемся у крыльца,
а ну обнимемса!..

 

О, бывший твердый человек,
раскисший человек
он лупит воздух так и сяк
не чуя скользких рук
не чуя мокрого лица и дряблого мясца,
сквозь черный каменный пирог
просачиваеца
сквозь серый град в кромешный ад
просачиваецццца



——————————————————————
и вновь, как пять минут назад, под ним лежит в аду
весь этот город Петроград в семнадцатом году:
и ослепительный дымок
и жгучий ветерок
и темень красных воробьев,
летящих
поперек

 

* * *
За нашу и вашу свободу
зашли покурить ангела́.
Над нашей и вашей свободой
плывет неживой говорок.
Подышат, сквозь вашу свободу
пройдут – и с молитвой простой
продолжат об нашу свободу
небесные лбы разбивать.

Михаил Гробман

***
Мне зозуля накуковала
Очень мало зозульных лет
Я прикрикнул – Давай сначала!
Но она улетела в ответ
 
Тут живут по зозульему счастью
По картофельным пирогам
Тут живут по грибному ненастью
По числу человеческих ям
 
Тут прошли поганые фрицы
Они так любили курей
И любили они напиться
Кровью теплою матерей
 
И еще было в правилах немцев
Когда были они веселы
Разбивать черепа младенцев
Об обугленные углы
 
16 мая 2013 года
Тель-Авив
№905
 
 
***
Гладко выбритый мужчина
Выбирался из руин
Но свалилась кирпичина
Из макушки сделав блин
 
Тот мужчина собирался
Еще долго-долго жить
И евреев в Палестине
Беспощадно истребить
 
Но пропали эти планы
Когда в бункер он залез
И Аллах святым Кораном
Пригрозил ему с небес
 
10 июня 2013 года
Тель-Авив
№910
 
 
***
Чую чей-то запашок
Это левый шабашок
 
Собираются ребята
Ядовитые опята
 
Мухоморы и гнилушки
И клистирные старушки
 
И глядит на них с небес
Дохлый Лившиц мелкий бес
 
Если любишь вонь и грязь
Поскорее к ним залазь
 
9 июля 2013 года
Тель-Авив
№914
 
 
***
Какие славные ребята
Борцы за правду робесперью
Они старательно и свято
Пускают из буржуев перья
 
Они невыразимо метко
Стреляют в сердце гада всякого
И ошибаются так редко
Добротно сапогами чвакая
 
Они построят жизнь прекрасную
Нам лишь бы только не расслабиться
И мы получим всё колбасное
А остальным уж что достанется
 
22 июля 2013 года
Тель-Авив
№915
 
 
***
Человек лежит обоссанный
И не нужный никому
Был он занятый вопросами
Неподвластными уму
 
Он лежит в уютной лужице
А кругом гармонь поет
И Плуталов как ни тужится
А штаны не застегнет
 
Пой гармонь моя немецкая
Уцелевшая с войны
С этой жизнию советскою
Не расстались только мы
 
10 июля 2014 года
Тель-Авив
№1004
 
 
***
На собрании на факультетском
Говорил Изя голосом детским
 
Осуждал сионистскую веру
Призывал на евреев холеру
 
Но холера недолго держалась
В Ум-аль-Фахме так и осталась
 
И немного чумы в Абу-Гоше
Там застряла она в бездорожье
 
И совсем уж неинтеллигентно
Выползает чума перманентно
 
Из каких-то сараев и ямок
Там где много сурковых полянок
 
Так живем в государстве свободном
Многовидном и разнонародном
 
А тому, кто сварил эту кашу,
Благодарность приносим мы нашу.
 
23 августа 2014 года
Тель-Авив
№1007
 
 
***
Это было в году сорок пятом
Кто теперь разберет
Шел над лесом с пустым бензобаком
Изрешеченный самолет
 
Задевая верхушки сосен
Рухнул он в голубой сугроб
И дымился все еще грозен
Но уже шевелиться не мог
А в далеком пыльном Ташкенте
Спит мальчишка с кривым ружьем
Скоро с треугольным конвертом
Постучит почтальон в их дом
 
17-18 ноября 2013 года
Тель-Авив
№957
 
 
***
Золушка мыла посуду
Жизнью жила половой
Всегда хозяйку Гертруду
Чувствовала над головой
 
Дважды терпела аборты
Спала в помойном углу
Ела картошку последнего сорта
Не подходила к столу
 
Однажды за ягодой сладкой
Она припозднилась в лесу
Кто-то следил украдкой
Как она заплетает косу
 
Он вышел на свет поляны
И за руку взял ее
Это было так странно
И впала она в забытье
 
И вместе они исчезли
Никто не знает куда
Девушку звали Лесли
По кличке – Лебеда
 
25, 28 мая 2014 года
Тель-Авив
№998

Леонид Шваб

* * *
Не твердость духа но пикантность тела
Предмет одушевленный неприятен
Прекрасный человек мне непонятен
Ближайшие соседи так нежны
Я хочу сказать что вокруг миллион мудрецов
Мы все влюблены
С нами решительно невозможно иметь никаких дел
 
 
* * *
Тени красные порочные такие
Вдоль новых трактов итальянская сосна
Разбуженные обыватели простые
Стоят над оврагом в который упала луна
 
Поднимаются злаки мои
Негодуют волонтеры мои
Кого приглашают на танец
Того подозревают в любви
 
Мы прекрасные люди нас нужно беречь
Убийство похоже на вальс
Мотивы совести плодят мотивы мести
Порядок действий нет порядка действий
 
Поднимаются злаки мои
Негодуют волонтеры мои
Кого приглашают на танец
Того подозревают в любви
 
 
* * *
Не будет тайн но будет перечень приспособлений
Живой уголок однорукий солдат беспокойная дева
На каждом событии акт о приемке товара
Снаружи жилой пятиэтажный дом
Внутри безупречный вокзал или кинотеатр
 
По номеру паспорта видим достаток семьи
Казначейство выходит в народ
Деньги пахнут укропом
Малыми жизнями управляет маленький самолет
 
 
* * *
К началу нынешнего года
Ангелы окончательно заменили производственных рабочих
В цехах звучит легкая музыка
Всех поголовно зовут Питер
Налицо простительная сумятица
Чтобы не сказать неразбериха
Управленцы налегают на алкоголь
Уверяют что ничего в сущности не переменилось
 
 
* * *
Не в самом деле сирые бессмертны
Секунды времени равняются котлетам
В жилых кварталах тишина
На автономных генераторах оранжевая плесень
 
Как вдруг начинается движение масс
Последнее предупрежденье
Кому сказать я вас люблю
Когда я вас люблю
 
Когда нет практики доступных развлечений
Зачем быть артистом
Это жизнь в теплых тонах
Реальное распределение благ

Максим Ненарокомов

* * *
Откроется само собой,
Все то, что пряталось до срока.
И пролетевшая сорока
Хвостом поманит за собой.
 
В осоку, ржавую крапиву,
В пустые пыльные поля,
Где осторожно и блудливо
Ползет дорожная змея.
 
Туда, где тусклые проселки
Перекликаются в чаду,
Где лисы рыщут, а не волки,
Хвостом ломая лебеду.
 
Туда, где света и не надо,
Где пустошь, сушь и тишина,
И над живой стеною сада
Жужжат прощенье и вина.
 
 
* * *
Мы сидим и тихо старимся.
Только выпил – наливай.
Привкус мускуса и кариеса
Добавляем в сладкий чай.
 
Добираем настороженно
Из бутылочки послед.
Потому что нам положено
То ли выпить, то ли нет.
 
Потому что нам оставлена
Плоскость грязная стола.
Не показана, не явлена
Чаша грубого стекла.
 
Только цокают и щелкают
Вилки жестко о фаянс.
Только небо щеткой волглою
Голову вгоняет в транс.
 
Только прыгают кузнечики,
Треском раздувая жар.
Наши речи, наши плечики
Наш подчеркивают дар.
 
А мы лихо, тихо старимся,
Вихря водочного ждем.
Мы ломаемся и нравимся,
Замираем и поем.
 
 

Лето

На гжельском фоне выжженной лазури
В певучих постромках паучьей сети,
Так медленно, как принято в июле,
Пчела буксует в сладком на буфете.
 
Петух кричит на курицу нестрого
И зыркает вокруг подвижным глазом.
Дорога, проступая за порогом,
Кончается продмагом и лабазом.
 
Переставляя хрупкие лодыжки,
Едва держащиеся в сухоньком скелете,
Безудержно, безмолвно, без одышки
Старик плетется к полусгнившей клети.
И в этом продвиженье фанатичном,
Под солнцем, остановленным Навином,
Как патина на зелени античной,
Конечно, проступает паутина.
 
И вновь пчела по сахарному следу
Елозит, изумляя арахнида.
И комплименты, сказанные в среду,
Читаются во вторник, как обида.
 
 

Город

Он сочится сквозь зелень,
Проступает сквозь пыль,
Остается на теле,
Как на ягоде гниль
 
Умягчением темным,
Уменьшением снов,
Гласных заспанных томным
Растяжением слов.
 
Перепутанным блудным
Наговором в ночи.
Трубным голосом нудным
У пасхальной свечи.
 
Загнивающей статью
Поредевших дворцов
И замызганным платьем
Погребенных отцов.
 
Город, тщившийся Римом
Прогреметь на века,
Пропитавшийся дымом
Галльского табака,
 
Искореженный заживо –
Остов без естества.
Кружевное адажио
Переулков – Москва.
 
 
* * *
М.М.К.
 
Руки вялые, как лапша.
Ноги тонкие и в парше,
И положено быть уже,
Нет, не там, где его душа,
 
Нет, не там, где его рука
По немытой бежит мотне.
Будто гулом издалека,
Как подковою по спине.
 
Проносясь над пустым стеклом,
Прогревая гортанью мрак,
Он звучит, пробиваясь лбом,
В лошадиный порочный шаг.
 
Ноздри темные, как зрачки,
Раздувают веселый рык,
Не нужны там ему очки,
Он на память… Он так привык.

Семен Беньяминов


сапоги Сапгира

 
– Это Холин?
– Нет, Сапгир.
– Эти что ли
с а п о г и ?
 
 

баня Сатуновского

 
Ни «Баня» Маяковского,
ни бани Сандуновские,
а баня Сатуновского
промывает мозги благотворно.
Вечные, никогда не смолкающие,
аплодисменты!
 
 

водолаз

 
Влазит в скафандр
водолаз Александр.
– Готово?
– Угу…
– На Курскую дугу!
 
 

Курилы

 
Говорить про Курилы
больше нет силы:
Итуруп
Кунашир
Шикотан
Хабомай
Не замай!
 
 

Бедуинская сказка

 
Была у араба
курочка ряба.
Снесла курочка
яичко –
не простое,
а нефтяное.
Сидит араб
на яичике
с улыбкой
на круглом
личике.
 
 

Столбы

 
Столбы – это голенища
остановившихся скороходов;
это путь одиночки,
обменивающегося
один на один
со встречным мотором
горячим дыханием;
это серый слух,
завёрнутый в газету,
и дребезжащий грош
под мутным плексигласом.
– Передайте, пожалуйста!
– Бог передаст.
 
 

Саботаж

 
Как-то утром не заметил –
славный праздник наступил.
Слышу: топот на панели
лакированных сапог.
Сам начальник перегнулся,
в люк настойчиво глядит,
три зарплаты обещает,
окулярами блестит:
«Нам сегодня разрешили
саботировать в строю!»
Крикнул снизу:
«Поднимаюсь
в деревянных башмаках».
 
 

Как создать дадаистскую поэму

(по мотивам стихотворения Тристана Тцары)

Возьмите газету.
Возьмите ножницы.
Найдите в газете статью,
равную по длине вашей будущей поэме.
Вырежьте её.
Затем осторожно вырежьте каждое слово,
из которых состоит статья,
и сложите их в сумку.
Слегка встряхните.
Затем извлеките каждую вырезку
одну за другой.
Копируйте слова в порядке их извлечения.
Поэма станет вашим оригинальным творением.
И вот вы – непревзойдённый автор
чарующей, вдохновенной поэмы,
даже если она не оценена вульгарным стадом.

 

Будетлянин

 
И когда мне –
то «Павку»,
то «Тёркина»:
«Есть ли лучше?
Попробуй, сыщи!»,
я – в лицо им,
до дыр затёртое:
«Дыр бул щыл!»

Леонид Шваб

* * *
Наше море вмещается в желудь
И школьницы бросают деньги в воду
Строительные рабочие дремлют под белым шатром
Ветер разносит песок По вертикали ходят тени
Безумный сторож прибрежного кинотеатра
Примеряет деревянный кинжал Зима в разгаре
Никого из нас не видно
Мы неопасны следовательно некрасивы

* * *
В кафе «Гилель» заходит доктор Коэн
Выходит доктор Розенблат
Они конечно потешаются над нами
Обмениваются документами одеждой
Подражают пению дрозда Привычка вычислять в уме
Несложные математические задачи
Как гром с ясного неба
Раздаются голоса

* * *
Находясь в командировке в заштатном городе
Посетил краеведческий музей
В панорамной постановке за стеклом
Изображающей сцену из первобытных времен
Разглядел чучело белки-летяги
Присев на музейную кушетку задремал
Очнулся как после наваждения
Школьники галдели, учительница призывала детей к порядку
Белка-летяга обнажала мелкие зубы
Учительница была хороша собой
Счастье это урок
Ученики это бесы

* * *
На сцену выходит старик чародей
Я стал розмарин я предатель людей
Я жадно живу я питаюсь росой
Как будто колокольчик под дугой Долгая жизнь в полях
На деле беспросветна и пуста
Сама природа уменьшается в размерах
Сперва до аиста и далее до воробья Мой хваленый критицизм
Мне мало помогает
Как будто я школьник отважный
Бренчу на гитаре бумажной И занавес скрывает чародея
И публика является на свет
Не в силах запомнить ни слова
Не в силах проделать дорогу домой

* * *
Наши герои изнеженны и голодны
Овраги пустынны
Под сосной как колода лежит Анастасиос
Дремлет и видит во сне железнодорожный вокзал
На платформе солдаты озираются по сторонам
Анастасиос поворачивается на другой бок
Солдаты разбегаются врассыпную Песня солдат
Господи нас погубил лейтенант Спиридонов
Песня Анастасиоса
И реки станут выше меня
И города станут ниже меня

* * *
Накануне нам стало известно
Пятнадцать городов
Вести с Луны
Поиск по регионам
Наши лучшие микрорайоны страны
Наши мокрые тела
Распадаются на части
Наши новые тела
Отличаются улучшенной статью
Наши тонкие голоса взывают к ответу
Боже Ричард
Боже Петр
Боже Григорий

Константин Шавловский

Городские цветы

Начинает петь

1.
я буду петь песни
о метафизике
и микрофлоре влагалища
о том как в ночь
на 19 февраля
лизе приснилась смерть
а мы с леной накурились
на улице большая зеленина не стали ебаться
легли спать 2.
девочки девочки
на колготках стрелочки
двадцатилетние дурочки
живут на съемной квартире
не выходят из дома
играют в настольные игры
сериалы вконтакте
ночью любят друг друга
а целоваться не с кем
девочки
ищут отцов
находят чужих отцов
ложатся под них боятся
потом ходят годами
к психоаналитику
не могут кончить
матери-одиночки 3.
перепечатать столько сколько возможно
за сутки
в программе WordPad
слово анфиски мне семь лет
я иду по Вознесенскому проспекту
с мамой и тетей Людой
воздух после болезни
(то ли грипп то ли орви то ли еще что
с температурой чаем с лимоном малиновым вареньем
футболка промокла от пота ночью бред)
но я поправился
иду по улице
держу ладони близких в своих ладонях
а голоса в моей голове
все еще говорят
анфискианфискианфискианфиски
не помню когда они замолчали

СССР

анна алексеевна
анна михайловна
зинаида григорьевна
библиотека приключений
детей нет а книги все же купили
читающая страна
засахарившееся варенье
истории про блокаду
потерянные карточки
где-то они теперь вяжут
куда смотрят их петли
на запад ли на восток ли
кому вытирают сопли
запах старушечий сладкий
только в детстве не страшный
когда ничего не знаешь
засыпаешь на желтом паркете
от солнца горячий
с красным солдатиком в белой руке

Б-да

вышел гробик за водой
я кричу ему постой
обещаю буду умер
не смотри что живой эта речка ненева
в горло падают слова
как в колодец

как в колодец

засыпает голова камни над водой не спят
дети под водой стоят
на перроне

как на троне

отъезжает ленинград

А-Я

А. Д.

а больше нет
бумажного тигра
невидимый след
с красным вином
в белом плаще
со стихами
речью вообще город у моря
дамба песок
ветер уносит
наискосок
как будто перечеркивает пейзаж
крики чаек
зачеркнуто
запятая

Л-вь

про то что сердце остывает
как манка сверху
дальше горячо
внутри меня четыре сантиметра
когда-то в сантиметрах только члены
длина диаметр и боль
и боль а у тебя
такое страшное лицо
и оспины и череп
как смерть аркан таро хочу с тобой ребенка
сам сказал растет живот
в меня нельзя я подрочу
тебе
понюхала ладонь
показалось пахнет не тобой
и шепотом
на ухо
а кем

а кем

а кем

dell’arte

мой арлекин
хочет обманывать женщин
отсасывать у мужчин
носит костюмы для ролевых игр
не моется пахнет как дезертир
ждет когда его схватят
на чужой жене
в чужой кровати пьеро
спускается в ночное метро
боится поднять глаза
на компанию пьяных болельщиков
поглубже в газету
как в женщину
только б не выделяться
не встретиться взглядом
у девочки 45 размер ноги
тяжелые берцы
всем выходить на конечной коломбине
бедняжке
так одиноко
раздвинула ноги
у советских кукол
как у ангелов
не было половых органов
пока я однажды
ножницами не расковырял
пластмассовую дыру
у нее между ног
и если бы мог
наверное бы кончил
а тогда просто оторвал голову
чтобы не оскорбляла
образа и подобия

Трасса

1.
выкатился из бутылки
сам себе пустяк
а рот из романа гюго
тут недалеко до бутырки
а там рукой подать уже до самого
дальнобои блатняк
за занавеской
телевизор первый канал
сделай погромче теперь слушайте я хочу чтобы вы все тут сдохли 2.
днем спать вповалку как солдаты роты добрых услуг
пока опять опять хачи за минетом
люська делает а я не могу
противно
только пятерых вчера арбуз балтика девять
эта сука всю сауну кровью своей залила
говорят хотела с собой покончить
думаю просто выебывалась
от нечего делать вообще у меня бабушка ведьма и у моего отчима у него до сих пор не стоит умоляет приходит прости что хочешь говорит сделаю а ты сука уже сделал говорю пошел на хуй стоит не уходит 3.
надька то сбежала
со всей кассой недельной нет ее нигде суки
а я ей руки пообломаю
найду убью пидораску
купила ей духи колготки новые
паспорт оставила дура
а у вас там в питере есть мужчины
продам этот бизнес на хуй
выйду замуж
двух своих-то похоронила
а кто об этих позаботится шалавах
полковник сказал накроют нас скоро
а я думаю кого им тогда ебать друг друга что ли Кабанчик
«В девяностых», –
говорит Паша, пока стрижет свою бывшую
и щурится как Брэд Питт.
Утро встречает нас
в салоне красоты «Карамель»,
в арку направо от Католической церкви.
Катя переводчик с испанского,
осенью хочет уехать в Мексику,
пока зарабатывает в Москве,
недовольна стрижкой,
просит покороче,
еще короче,
короче,
на прощание цитирует журнал Psychologies:
«Отношения с вашим парикмахером не могут быть нейтральными». Паше в июле стукнет тридцатник,
ночь не спал трава экстази девочка Лиза,
ей двадцать два,
днем работает с детьми-аутистами,
по ночам латекс страпон ролевые игры,
«Они такие свободные,
эти двадцатилетние,
дети-индиго», –
удивляется Паша,
обещает, что следующей будет восемнадцать,
и все время цитирует «Бойцовский клуб». Когда мы трахали мою соседку,
Паша жил у меня,
слезал с героина,
год лежал на кровати смотрел в потолок.
Первый для всех секс втроем,
контейнер фисташкового мороженого,
вкус неприятный но я быстро кончил.
Женя жила на четвертом
с коричневым той-терьером
и маленькой мамой-учительницей,
она работала в типографии,
а в конце девяностых вышла замуж за начальника
и отсудила у мамы квартиру. Паша выучился на парикмахера,
теперь работает в дорогих салонах,
имеет постоянную клиентуру,
на жизнь хватает,
жалуется на друга,
который попросил его открыть фирму,
а сам прокручивал через нее чужие деньги
и проигрывал их на бирже:
«Это называлось кабанчик:
на лоха оформляли контору,
пока бабки крутились, он радовался жизни,
а потом его убивали, чтоб замести следы.
В девяностых», –
говорит Паша
и медленно улыбается.

Станислав Львовский * * * бог (или не
совсем он)
успокаивает
раненую собаку –
тоже из наших
из тварных
из сошедших
с ума суда
сàмого языка. * сторож
ночной
конвойный
дневной
ты же наш. пожалей
своего
мы с тобой
не разлей
одинаковое
животное
точно
такое же. * в темноте
предрассветного
происхождения
видов
мы стоим
как вооружённые
звери слёз
как не очень-то
храбрые
растения страха
как непрекращаемые
насекомые
одиночества
и потери как простуженные
горячечные сизари
выпадающие
из неба
по одному. * Ты подожди
отчаиваться Ты ведь наш серп
и холод наш герб
и злак посреди вооружённого
до зубов
совершенно
беззащитного человека. * Левиафан
пытается
проблеваться.
господи как же
его тошнит. они всегда
возвращаются. (и тёплая рвота
разливается
по линолеуму). * и выкипает за-
хлёбываясь и ре-
абилитированы
посмертно и на исходе
третьего дня. * но вот – родина же как ни в чём
ни бывало.
так она вкусно и по-домашнему
пахнет! как бы мама опять молодая
хлопочет на кухне советской: суп с котом сам собой
разливается
по тарелкам.
пироги с котятами
торжественно сами
входят в печь возглавляемые
преподобным
Матиушем святым
покровителем всех
дошкольников
и учеников младших классов. * мир лежит во зле
на скамейке
кутается в похмельное
ледяное пальто.
звери
вызывают
ему
скорую. насекомые
суетятся. рыбы
приносят
попить. растения
стоят над ним
молча.

* * *

ни деревьев ни поездов ни собак

*

река река река её

географическая звуковая карта

вода речная пение её.

река реки и звуковое место. вода вода вода речная кровь ручных
музыкой льётся лёд его идут полки
вперёд полощутся его идут
знамёна

под лай свисающих

висящих.

[без сна во сне течёт вода реки рекой

её напряженá запрýжена аорта

закупорен сосуд её скудельный] * волга? а нет, не волга.
мама? да какое там
вы с ума сошли.

река реки течёт рекой

какая кровь такая медь.

какой такой щенок сосуд

какая мама кама-кама звук. * [падает падывает обрушивается распадается
распадается разрýшивается обрушáется].

вот собственно говоря

и всё а ты говоришь река

волга маркшейдер медь

кровь кама оркестр

медленно лесная пехота тромб

расшумелись плакучие ивы. * и с трудом произносишь:

куда идти никуда-то

некуда идти-то кругом [на все вокзалы всех городов
одноврéменно повсеместно

прибывает вода

ручных

ледоход ликующих

рассекаемых]. * [это всё инерция языка матросская тишина
и небесная вышина — и звёзды кремля]

ну чего значит что ли давай солдатик

не стесняйся чего ты тебя уже ничего

отлетай с горсти и лети не остановит

да не бойся ты неба – над ней тоже уже два пятьдесят един висит над ней потолок
по нему блохи чпок без конца тараканы цок *

некуда значит падать вот речка

у речки печка у печки течка

у течки кама у камы волга
и всё это

ненадолго. * всё это заканчивается всё это скоро закончится.
всего этого скоро не будет.

[всё закончится

относительно скоро:

мир как мы его знаем

его звуковое место –

скоро уже здесь

никого из

ни одного]. первая река запоёт рекой и над реками взорвётся вторая река
над медленно оседающим в снег добровольцем бескрайным

как вода прибудет так всего этого и не станет.

только вода пребудет а этого ничего не будет. * воет воем подранком
невка собачья
по-над краем зимы
непривычно короткой. и взмывает фонтан из аорты
фонтанного бывшего дома

пустого.

дело в том, что и язык нашего мира и мир нашего языка

и верные висы наши и горячие наши сторожевые собаки

всё это скоро закончится.

всему этому – пора. * вот наш мир и над ним потолок-курок
два пятьдесят блоха чпок таракан цок скоро ничего из этого здесь не останется.
скоро ничего этого не станется
как вода прибудет – так всё это исчезнет. (река река река вода урок
река изюм цурюк творог

наш мир блоха

прыг-прыг продрог

на потолок цок-цок). * я хотел объяснить
по-настоящему ясно. я всегда хочу объяснить
по-настоящему ясно
и всегда безнадёжно
запутываю цок-цок.

но еще раз: ничего этого скоро не будет.

ни языка нашего мира

ни мира нашего языка.

мы уже

по пояс.

и она

прибывает. висы
лают.
тромб
оторвался.

Наиля Ямакова

* * *
Море лижет обочину южного Тель-Авива,
Грохотом мусоровозок в окна врывается день.
В паркетной чешуе просыпается он, счастливый,
И соскальзывает в тень. И день медленно ползет густой тхиной,
Один из сотни летних удушливых дней.
Тысячи фасеточных взглядов из-под хитина –
Мелкое Божье воинство, нет его многочисленней. Рынок около дома. На прилавках – груши, сливы.
Гранаты с голову младенца, инжир.
К морю шагает темный, стройный, смазливый,
Каплет с решеток Яффо горячий бараний жир. Где-то на юге опухоль сектора Газы,
Равнодушное море, солнце уже в зените.
Вечное столкновение карего и голубого глаза,
Ведущее к полной победе карего, извините. Лавки гниют изнутри, в переулках сидят горожане,
Шумят, едят шаварму, чешут яйца и лижут пальцы.
В воздухе висит напряженье и густое жужжанье.
Все мы лишь постояльцы. Бабочка, муха, жук, таракан, пчела, муравей.
Каждый поет осанну, стрекочет, пищит, жужжит.
Прошлое разлагается в пакетах с мусором у дверей.
Воздух дрожит и плавится, и гудит, гудит.

Компот Красимиру Лозанову И вот она опять пришла ко мне:
Берет за голову и голову снимает –
Внутри я вся кроваво-золотая,
Черешневые косточки на дне. Подводим счеты, что же остается?
А знаете, ведь ни-че-го не остается.
Любой прохожий в мой компот плюется.
Размешиваю поварешкой жижу –
И ни-че-го совсем в себе не вижу:
Ни тела, ни имущества, ни лжи.
Ах, да! Я ведь пишу! Попробуй, напиши
Об облаках, о Выборгском районе,
О звездах и о нравственном законе,
Когда Магнитский там один лежит
В огромной бесконечной черной яме,
Попробуй, напиши теперь о маме. Я поварешкой варево мешаю.
И я сама себе сейчас мешаю.
Направо – ад, налево – остальные.
Я добралась до рокового дня, до дна.
Тогда шершавые, родные, золотые,
Они встают стеной вокруг меня.

Пустыня Пустыня внемлет Богу…
М. Лермонтов
…вцепились в горло, повалили, отобрали… Все губы в трещинах, как ссохшаяся глина.
Они подходят, и у каждого – мои глаза.
Один шипит про похороны сына,
Второй кряхтит, что нет пути назад.
А третий уговаривает сладко,
Что я правдивей всех и всех правей.
Четвертый – что исчезну без остатка
И не увижу собственных детей.
Что я переживу тебя, уверен пятый,
Шестой клянется, что наоборот,
Седьмой рассказывает, в чем я виновата,
Восьмой беззвучно разевает рот. Кого люблю? Чего боюсь? Зачем все это?
Лежу в кровати, как под звездами в пустыне.
Я с ними говорила до рассвета –
Нет, не мои у них глаза, а синие, пустые. Я ничего не знаю, только знаю,
Что все это сейчас остановлю.
Жизнь вечная, смешная, золотая,
Жизнь вечная, и я тебя люблю.
Она опять за шиворот берет,
Берет и тащит, крутит и сминает.
Никто сегодня в мире не умрет.
Бывают дни, когда не умирают. …кряхтели, скрежетали, били, гнули,
шипели, бесновались, угрожали,
но утром челюсти и кулаки разжали,
и, перед тем как сгинули, вернули. 2013, Иерусалим

Лев Повзнер

Поцелуйчики – Поцелуйчики мои, где вы, дорогие?
Вы рассыпались по жизни, как пшено, как рис,
Как манная крупа и даже как мука.
Много было вас, родные. А пощечинки мои, где вы, дорогие?
Нет, не те, что получал; те, что сам кому-то слал.
Было меньше вас, родные.
Сколько быть могло вас? Три? Нет, конечно.
Тридцать три? Ближе к истине, конечно. А ударчики мои, где вы, дорогие?
(Не считая тех, что в зале)
Что на улице, в подъезде. Вы, как птички, вылетали.
Много было вас, родные. Вы и ручку мне ломали.
Вы мне правую ломали. Не сержусь на вас, родные. А ударчики ногой? Все же меньше. Все же реже.
Вы к экзотике поближе, чем ударчики рукой.
А ударчик головой? Был один – туда поближе.
Был один, давно. И что же?
Хорошо, что хоть один. – А укусы? Ты забыл? Ведь же были и укусы.
– Были разные укусы. Были в разные эпохи.
Были детские укусы. Были взрослые укусы.
Ведь они не так уж плохи,
Каждый – сын своей эпохи.

Яков Посвящается покойному художнику
Владимиру Яковлеву Уймитесь волненья по поводу мненья.
И страсти по поводу власти.
Я страшен. В руке томагавк
В виде кисти синтетик.
Погибни эстетик во мне.
Пробудись, шизофреник.
Я знаю, ты где-то во тьме.
Иди, шизофреник, ко мне. Когда голова опускается в ребра,
А глаз уплывает, как вобла;
Когда ты выходишь из тела вовне
И смотришь на ДЕЛО извне. А дело обычно идет из средины
И движется к краю картины;
И выйти стремится за край.
Из центра, спиралью, не чувствуя край.
И цвет отвратительно чуден;
И люди идут головою вперед. Вот Яков идет в тень бараков.
Он мне говорил: мне бы девочку, я б натворил.
Он мне говорил: на втором этаже
Лежат Мама с Папой.
Он выкашлял сына.
Его поселил на втором этаже
Рядом с Папой.
Он делал цветы – неглиже. И вот, на втором этаже
Я иду вдоль бараков.
И Яков – встречает уже.

Озеро Сжатое поле. Вот куда падает дождик осенний.
Две недели льет. С позапрошлого воскресенья.
Вот поле уж – дно. Рыбки клюют зерно.
Птички все утонули. Рыбки их тоже клюют. А хули?
Теперь там озеро, озеро, озеро, озеро, озеро. Раз большая вода, значит, лодки.
В лодках мальчики, удочки.
В мальчиках признаки водки.
На крючочках сидят червячки. Рыбки их тоже клюют.
А потом подымаются вверх и в прозрачном пакете
Прекрасно поют, предвкушая домашний уют
И тепло. Они ведь как дети. Вот что-то большое плывет. Длинное-длинное.
Посмотри! Это плот. Связка плотов – изобретенье старинное.
На плоту есть шалаш; у шалаша – костерок.
И дедулька мешает уху в котелке. Ветерок
Шевелит его бороду, и костерка огонек отразился в реке.
– Да не река это. Озеро, озеро, озеро, озеро, озеро. Там, где большая вода, там появились утопленники.
Сначала один, потом два – еще тепленькие.
Рыбки к ним быстро плывут, а они им навстречу растут:
Заполняют брюки, рубахи, халаты.
Рыбка в штанину – юрк, и клюет, то ей надо. – А что там на дне? Уже водоросли?
– Не. Там сжатое поле. Видишь, там двое идут.
Может, в клуб. И идут при луне. Там луна!
Там все, как у нас!
– Не. Это озеро, озеро, озеро, озеро, озеро.

Мурнау – Что угодно?
– Хлеб, какао.
– Вы куда?
– Сейчас в Мурнау.
– Да, в Мурнау нет какао.
Кто Вас там интересует?
– Так, один, он там рисует.
– Кто таков?
– Зовут Кандин. Он из русских.
Он там с Мюнтер.
– Ну, раз с Мюнтер – все в порядке.
Мюнтер здесь все знают, любят.
Она деток тренирует, с детками играет в прятки.
Фигуристка. У нее здесь дед был – юнкер.
Юнкер Шмидт. Из пистолета
Застрелился прошлым летом.
– Ну, спасибо и прощайте.
– Ауфвидер. Ну и пидор!
Эта Мюнтер ведь – вампир.
Она деду отсосала пинту крови за услугу.
Он и «шлепнулся» с испугу.
Хильда! Дай мне
Ту белугу.

Мама На пригорке у ручья мне сказала мама:
«Здесь моя, моя, моя яма, яма, яма».
А если мама говорит, я соглашался; а вобще
Я бы и сам не отказался лечь в эту яму над ручьем в тени деревьев.
Вот в эту яму, что над пропастью во ржи, что над ручьем. Но если мама говорит, я не решался перечить ей ни в чем.
Со всем, что мама говорит, я соглашался;
И я уж ни на что не покушался, не спорил ни о чем.
И я стоял (за маму я держался), заглядывая ей через плечо. Я знал: мне этой ямы не видать.
Ведь мама раньше будет умирать.
Я даже мысленно туда не приближался. Ручей – ничей. И рожь ничья. А пропасть? Может быть, взять пропасть?
Ведь пропасть же – ничья. Упав, я окажусь в воде ручья,
И он снесет меня в большую реку Сопость.
Там не родился я, но мама родилась там в городке,
На той реке с названьем белорусским Сопость. Ведь специально мы приехали сюда, где мама родилась.
Нашли ручей и пропасть. И яму над ручьем, текущем в Сопость.
Мы на пути в Москву не говорили ни о чем.
И горькую испытывал я сладость.
И я сидел и маму чувствовал плечом,
И не решался плакать.

В Неве Ты подо льдом со мной и каждый миг мне дорог.
Ты в шапочке своей красивой, меховой.
Головкой подпираешь ледяной тяжелый полог –
Наш потолок речной. Он так нам дорог.
И я с тобою рядом, тоже в шапке
Стою, упершись головой, большой букет держа в охапке. Цветы не вянут под водой, они сияют еще ярче.
И нам с тобой, стоящим подо льдом, уютнее и жарче,
Чем дома у камина, где твоя мать Ирина
Недобро смотрит на меня, поняв твою любовь ко мне, Марина. Уже четыре дня, как мы с тобой – муж и жена.
Нева нас нежно приняла и тихо передвинула под мост,
От проруби подальше, где шум и суета.
От очереди длинного хвоста, где день и ночь,
Не менее полста ждут погружения и места у моста. Нам хорошо, Марина. Попали мы под мост;
И нас не беспокоит хвост тех, что хотят под лед,
Как мы – Марина.
Медовый месяц наш продлится до весны.
Четыре месяца как минимум. И мы
С тобой безумно счастливы, Марина.

Васильки Для меня нет дороже цветов-васильков. Они
Синие-синие, как глаза у Сережи.
Ты им только мигни. Снизу смотрят они.
Или в банке стоят, если в банке вода.
На окно их поставила мама Сережи. Васильки вдоль дорожек растут, но не густенько,
Скорее пучками, или как одиночки.
А дорожки должны через поле идти.
И они там живут понемногу под злаками,
Как красивые, крупные, синие точки. Ну не могут они по-другому. Им злаки нужны.
А зачем? – Я не знаю, ей-богу.
– А васильки вне России растут или это лишь наши цветочки?
– Я в Италии видел траву, как у нас. И березы.
А насчет васильков… Да зачем им они?
Нет, васильки – это российские синие слезы.


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32