Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Нене Гиоргадзе

 

Фотобумаги

 

Глянцевая и матовая фотобумага  влюблены друг в друга.

У них нет ничего общего,

скорее наоборот, их характерные свойства – включая гендерные –

абсолютно различны.

В то время, как женская матовая бумага поглощает свет,

мужской глянец отражает его.

Они никогда не пересекаются.

Их трудно увидеть в одном и том же семейном альбоме.

Каждый заказывающий печать знает, какой тип бумаги выбрать

и никогда не путает матовую с глянцевой.

Похоже, нет у них шансов,

тем не менее, они влюблены

и в мыслях постоянно навещают миры друг друга.

«Мы единственная реальность в вашем мираже».

Да, именно это, к нашему изумлению, они утверждают.

 

 

Замочек

 

Грузовики по доставке товаров ездят, в основном, по ночам.

Они развозят всевозможный груз: еду,

стройматериалы, бытовую технику и т. д.

Когда не за рулем, водители

остаются дома и, по возможности,

удовлетворяют сексуальные и другие потребности.

Пьют виски, матерятся и

стараются поменьше думать о любовниках своих жен.

Пот на их крепких, загорелых, мускулистых руках

похож на кипяченую воду.

Эти водители ничем не отличаются от других,

если бы не невидимая татуировка замочка на их лице –

им никогда не говорят, какой груз они развозят.

 

Перевод с грузинского: Андрей Сен-Сеньков

 

 

 

 

Сергей Сдобнов

 

* * *

в самолете воздух можно резать ножом

в крови соседа нашли сомнения  в округлости земли

и на каждом вздохе случается небо

как бы в воздухе мы себя не вели

 

лед тает а вода не имеет ничего против

бутылок, кранов – состояний странных

 

и если чё – у нас и того нету

но какого света

 

но что если не вода в тебе

а одно лишь дно озера Мичиган

 

взгляни на камень у дороги и приложи его  к щеке

так поступают с землей ноги шагающие налегке

 

 

* * *

так бывает светло что закрыты везде глаза

зашел в метро без метро под землю нельзя

 

и на улице как бы страшно не было а все-таки нет

плохих дней а у нас нет своих следов

 

а ты стоял и хотел стать камнем

но все камни были заняты так

как этому человеку идет голова

а тому – трава

 

 

* * *

ну какие дела

вчера собака была

на четырех ногах

а потом смотрела на следы с другой стороны

земля прилично себя вела

только падает что-то всегда

не дождавшись паденья другого

мы не держим своей тишины и

и к чужой тишине не готовы

 

 

* * *

на  площади парада в тишине

стоял предмет и обливался кровью

и думал

как плохо непонятно в этот день

тебе и мне

 

 

* * *

каждый дом твой горит

сунул бы руку в огонь

но пожар начинается только когда

дом твой горит

 

с крыши капает вода

тушит сердца

потом их подбирают дети

и курят пока дом твой горит

 

 

* * *

что с тобой? долго смотрел в окно –

там все хорошо, а больная птичка уже луна

или как я тебя люблю когда воздуха только на

 

чужие жизни перевернутые листом

и капает с лица маршрут и дом

в сердце своем не замечая отсутствия сердца

уходящего дня

ты помнишь как ели тьму кругом

и вещи теплые росли звеня

 

 

* * *

в тревожном состоянии человек поправлял уголек в костре

и думал о постоянстве

рук и рек

и думал о расстоянии

между самим собой

 

и тут он вспомнил что оставил глаза в метро а руки в земле

а за каждой стеной

земля идет без тебя

собирает крышечки от огня

жует свет

 

 

* * *

а он читал пока свет белый

а он считал пока не кончились пальцы

и вокзал никуда не уехал хотя всех звал

 

он считал белый свет своим делом

там твои плывут корабли и не видно земли

и готовы к печали

 

а разве рука это еще не земля говорил тот

кто потом оказался в земле

 

Сергей Соловьев

 

Проемы

 

. . .

 

Шеф-повар Пенг Фан из провинции Гуандонг
приступил к приготовлению особого супа:
отсеченная голова индонезийской кобры глядела
как он ловко шинкует ее оголенное тело
с содранной кожей, в которой жил еще легонький ток,
и, кривясь разинутым ртом, входила в ступор.
Уважаемая семья, заказавшая этот деликатес,
сидела за крайним столиком у окна,
в котором отражались пламя свечи и лес;
переходя ко вторым закускам, они говорили о феномене
плюющейся кобры: как же она плевком в глаза
попадает жертве с расстояния 2-3 метров? И поясняли
внучке: это две струйки такие, как у клоунов на арене,
помнишь, когда они плачут? Только она это делает ртом.
Но интересно вот что, возвращаясь к димсам: едва ли
она различает глаза у жертвы – дело в том,
что зрение у них не ахти. Ставились опыты на манекене:
она плевала в глаза, нарисованные на животе. Муза
поваром водит, суп на славу, он моет разделочный стол,
напевая милое из Ши цзин, он ведь в седьмом колене
мастер, берет ее голову, чтобы бросить в мусор.
Музыка, говорит, это люй-люй, 12-ступенный укол
пяти стихий… И вскрикивает: голова кусает его,
он ее стряхнуть пытается, как детскую варежку
на резинке. Семья переходит к «столетнему яйцу» –
последней закуске. За соседним столом играют в го
и доедают палочками что-то похожее на опарышей…
и на повара – бледен стоит в проеме, руку к лицу
подносит и валится, губы в пене. На том свете
они срастаются в единое тело – вся труппа:
повар, змея, семья и немотивированные соседи.
Государство, говорит Конфуций, – искусство супа.

 

. . .

 

Он лежал на ее бедре и тихонечко дул во тьму,

как на легкую пенку на молоке, на оторочку

ее сорочки, и улыбался, скользя ко дну.

А в соседней комнате, только бог знает где –

крохотный суфий кружился у ног ребенка.

 

. . .

 

Пойдем, моя девочка, моя мать и мачеха,

помолчим, побродим, как люди некие,

в тех краях, где живут башмачкины

полевые в припыленных шинельках,

где кульбаба с пижмою говорят, мол, с утра

кашка ларина вышла замуж, и с онегиным

мелкоцветным не по-летнему холодна,

где люцерны книжные в лютиках обрусели,

где трехлистные карамазовы с папенькой на одре

каменистом, и сурепка масляного воскресенья,

и один меж мирами плывет андрей.

 

. . .

 

Было у нее четыре тела

и одна душа:

в одном – ходила,

в другом – летела,

в третьем – любила,

то есть старела,

а четвертое не нашла.

Леонид Шваб

 

* * *

Порывами ветра как мотопехота

Перемещаясь наверх к розмарину лаванде

Осваиваясь на новом месте не веря глазам

Дальше граница туда никогда нельзя

А здесь

По левую руку ничейные дети

По правую руку еноты олени

Ты должен кивнуть или махнуть платком

Только дать знак

 

Олени пойдут как черви

Еноты пойдут как медузы

Дети пойдут как живые

 

 

* * *

В полях неспокойно

По краю идет кулик

Горностай завывает и светится синим огнем

Дрожание почвы создает небольшие правильные круги

Горизонты важны или совсем неважны

 

Как земля зарычит как сглотнет работоспособного старика

Молитва вернет совершенно нежизнеспособного

Безвольного старика

Под симметрией я понимаю раздор

Овощи наши друзья

Морковь это наша судьба

 

Занося мотылька в дом

Ты нарушаешь закон

Я нарушаю закон

Когда захожу в дом

 

Скорая гибель как радуга как рабочий класс

Летом любовь зимой карнавал

Не очень-то привечают не правда ли нас

 

 

* * *

Как вдруг напрасно вы держали слово

Музы´ ка лжет но автор безупречен

Домашние животные слабы

Мы есть недаром пулеметы

На удивление страны

 

Я снова стал вольтерьянцем

Кипение живых форм смущает однолюбов

Оснастка доморощенная золотая

Развертка геометрически простая

 

 

* * *

Я пойду объяснять что злая собака и черт за углом

Незаметны в моих глазах

В моих глазах неловкий человек

Есть просветитель может быть агрессор

Награда за ум проницательность смерть филосóфа

Устройство сужающийся коридор две комнаты и вспомогательные

Кухни кладовки двенадцать футляров для жизни

Стена покрывается солью как материк

Ты уже не поэт но еще не ковер-самолет

Отставной офицер или в самый последний миг

Надомный портной

 

 

* * *

Вода не кристалл не червонец

Кустарники очерчивают виды

Одножильная паутина

Меня любила так меня любила

Мой директор подлец

Я не взываю к справедливости

Чернорабочие мои

Без жилья без семьи

 

Там управляет вирус что ли нежный

Заря в пределах кубометра

Сыры и сардины в коробках легли

От корки до центра земли

 

 

* * *

Вечерний свет объединенный свет

А-бла а-блы а-нóрес

Насколько прост как табурет

Настолько незнакомый голос

Я твой поместный дворянин

Я твой почетный гражданин

Мой паровоз всплеснув кипучими руками

Холодной курицей в окно резвяся вылетает

Как сухофрукты фрукты смущены

И в танце сходятся заклятые враги

Муниципальные служащие и дикие кабаны

 

 

* * *

Нельзя сказать доброе утро госпожа Мирон

Уместно сказать госпожа и выдохнуть на раз и два

Пока живой скажи свинец хурма

Мы люди

Мы людей неодинаковы

Противогаз одновременно газ

Я купил полдеревни и через год уступил в убыток

Моя печаль госпожа не печаль а такое свиное сало

Зачем вокруг облепиха гитара

Почему все ушли от меня лопни мои глаза

 

Василий Бородин

 

 

 

АЛКОГОЛИ

 

1

от печки душно, и сама тоска –

счастливая, как тёмные глаза.

жар-птицею глядят ТРИ СТАРИКА;

ночь-речка – в точках, как ничья слеза.

 

в неё влюбился долгий-долгий дождь,

он плачет, потому что он ожИл;

кто знал эту обломовскую дрожь,

и крах, тот сОздал этот огнь для жил,

 

фальшивящий, как жалкий бенефис

восьмидесятилетнего певца.

глаза тоски светлы и смотрят вниз,

и я уж не могу поднять лица

 

2

вся как наждак и воробьиный гвалт,

как некое «патроны подвезли!»,

приходит ЗАКАЗНАЯ, и подвал

любой как бы взлетает от земли

 

тем более – прекрасный пыльный сквот.

но кто с ней ранним вечером гулял,

тот как святой сиял, как идиот,

как в дерево влюблённая земля.

на дереве пустое спит гнездо,

и все вороньи слётки на земле

кричат, кричат, пока звезда с звездой

не скажут им о силе и крыле

 

3

как ясные, разумные слова

в поэзии сплетаются в фигню,

смиреннейшая СТАРАЯ МОСКВА

даёт в тебе простор тому огню,

 

с какого начался пожар Москвы,

и ветер рад был пламенем писать,

как на пиру библейском, но увы –

нам не от кого тут себя спасать:

 

единственный наполеон – враньё

себе о том, что можно стать иным,

но это пламя дышит и поёт

на ветхих крышах утренней вины

 

4

итак, вчера ты юн, а завтра стар,

но этот промежуток – как змея,

и ты с гранёной стопкою NORD STAR

сидишь и думаешь: «я… я… я… я… я… я…» –

 

длинней, чем Ходасевич! и желтей

твоё лицо, и волосы серей,

и даже меньше денег и путей,

и, дай-то бог, помрёшь ещё быстрей,

 

но в льдистых этих гранях – летний свет

и тот всепроясняющий покой,

когда, как бы суммируя ответ,

мычишь и в полусне ведёшь рукой

 

5

как дева хрупкая внутри себя как сталь,

а голос нежный – серной кислоты

фонтанчики пускает, так и та

ДОРОГА ЗИМНЯЯ, какую выбрал ты.

 

так на заводы шли в сорок втором

подростки: встать на шаткий табурет,

точить снаряды, и пустым двором

идти домой и плакать во дворе.

 

но всё-таки победа, что бы ей

мы ни считали, брезжит в каждом дне,

и зимняя дорога всё теплей,

как свет, уже ночной, в чужом окне

 

 

МАРТ

 

сердце внутреннего льва

до свидания долой

солнце внутреннего рва

небо с точкой и иглой

 

рыцари звенели вниз

по капели солнце жглось

синь серебряные дни

гОры голосом насквозь

 

парты вЫрезать стрелу

годы талые поля

пели дерево во мглу

полдороги и земля

 

змейка змейка череда

отражений от стены

колокольного труда

и капели-глубины

 

это нимбами теснясь

материнство и заря

на искрящем срезе дня

горным инеем горят

 

* * *

как мокрая пыль – не сырая земля,

так эта тоска твоя, интеллигент,–

не горе народное. а на полях

пометки – не неурожай

 

ты воешь, свернувшись в ночного ежа,

но ведь не от голода – так, от любви

невызревшей и головной,

от мертвенной ясности: да, ты говно

– и все пишут: уезжай

 

представим отчизну как спирт со змеёй

в стеклянной коробке, но школьный звонок –

как взрыв, и волнами весна в окно

распахнутое плывёт

 

представим пустые поля под дождём:

 

оставим пустые поля под дождём;

представим незлых старух,

их валенки летом, лязг во дворе:

пёс дёрнул цепь, сумрачный кот прошёл,

синяк у снохи ещё не сошёл,

а сын три дня как в земле

 

и дальнего поезда стук сырой:

представим решимость, что ты герой:

граница, свобода, победа – вой

в коленки лбом, головой

 

 

* * *

и я прощения просил

что попусту люблю

на выброс жизнь на выброс жизнь

а в небе хорошо

паслись созвездия стрижей

и где-то поезд шёл

 

усталость занавесок на

вагонных окнах; их

обвисшей, складчатой тоской

и чай заболевал

паслись созвездия стрижей

над мелкою рекой

и головою тряс козёл

и чёрный бык кивал

 

в просветах лёгоньких берёз

лазурь стояла как

воздушный ельник; поезд шёл

и в чае сахар сник

река стряхнула солнце, а

созвездия стрижей

немного сдвинулись назад –

как бы сгорел дневник

 

жевал детёныш саранчи

зелёный лист, и пух

легчайший на листе тепло

светился как печаль

и время острым войском шло

и ход его молчал

 

 

* * *

– товарищ чай

– я крот, товарищ ночь

 

в орлиных крыльях

вянущий поток

воздушный вдруг

усиливается

 

– товарищ лес

– я прав, товарищ царь

 

смыкая на пути твоём ряды

еловых мелких игл,

ветки дней

смыкая, чтоб ты слышал пульс корней

– товарищ пир

– я тризна, милый храм

 

нам галок надо больше:

тесноту

духовную и звуковую – ту

что радио умеет по утрам

 

– о-у, о-у: товарищ песня пьёт,

зубами кран

 

холодный прикусив

товарищ небо ясен и спесив

товарищ дым

метаморфозы вьёт

 

Наталья Емельянова

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

 

Вера всегда играла Красную шапочку в школьных спектаклях.

Потом ей стали предлагать роль мамы Красной шапочки

(К тому времени Вера уже была учительницей).

И вот однажды ей предложили роль

Бабушки Красной шапочки.

Вера впервые задумалась… и согласилась.

В ту ночь почему-то ей снилось

Море.

Теплое.

Бирюзовое.

Как тогда, когда она на поезде ездила в гости

В подружке Оле.

Им обеим было лет по двенадцать. А, может быть, по четырнадцать.

Это не важно. В их девичьем разговоре

Было так много солнца,

Что приходилось литрами пить холодную газировку –

Чтобы не спалить друг друга.

 

Вера всегда играла Красную шапочку  в школьных спектаклях.

Странное дело: она никогда не думала, что однажды вырастет из этой роли.

В письма подружке Оле

Она часто вкладывала свои фотографии в красной атласной шапке.

Оля, теперь я бабка.

Бабушка, баба, бабуля.

Красная шапка на стуле

Висит, как поблекшее фото.

Кто же я, Оля?

Кто-то.

Дальше – земля, болото?

Желтый песок, глина?

Будет ли у меня имя?

Оля, ты знаешь, мне страшно.

Впрочем, пожалуй, это не важно.

Знаешь, в детстве на Пасху

Мне надевали красный платок.

Все думали: с нами красное знамя.

А я верила: с нами Бог.

 

Вера всегда играла Красную шапочку в школьных спектаклях.

Роль бабушки Красной шапочки получилась у нее ничуть не хуже.

Теперь каждый год ее приглашали сыграть

Добрую любящую бабулю, к которой бежала юная, как весна, внучка.

На сцене Вера появлялась в красном атласном платке.

Все удивлялись: откуда у нее такое спокойствие и такая уверенность на сцене?

Ведь она не профессиональная актриса!

Вера улыбалась в ответ, поправляла свой красный атласный платок

И отправлялась играть. Или жить.

И, когда в конце спектакля

В ее объятия бросалась юная, как весна, Красная шапочка,

Весь зал начинал плакать –

Так много добра, света и веры

Было в этот момент в лице человека,

Исполнявшего роль бабушки Красной шапки.

 

Вера всегда играла в школьных спектаклях.

Вера.

Вера всегда была.

 

ТАПОЧКА

 

Утром стрижешь монастырский газон,

Вечером куришь с друзьями траву.

В понедельник в восемь еле-еле продираешь глаза,

Садишься в метро и куда-то проваливаешься –

До 19:00 пятницы.

В твоей квартире – студии сорока девяти метров –

Нет ни животных,  ни растений.

Даже пауки, мошки и комары

Никогда в нее не заглядывают.

В квартире пахнет побелкой, известкой и чем-то еще –

Неживым – дом совершенно новенький.

Твоя квартира на двенадцатом этаже.

В подъезде два лифта – в каждом из них по зеркалу.

Ты часто глядишь на свое отражение,

Морщишь лоб, кривишь губы и говоришь

Несвоим голосом:

– Ну здравствуй, Женя.

– Ну здравствуй, Саша.

– Ну здравствуй, Валечка.

Прикасаешься тощими пальцами к бледным щекам

И шепчешь:

– Это что, ты?

 

Утром стрижешь монастырский газон,

Вечером куришь с друзьями траву.

В правом кармане твоего пиджака

Крохотный молитвослов на церковнославянском.

Иногда в полдень ты обнаруживаешь себя

У кристально-чистого офисного окна,

Глядишь из него на огромный город

И неожиданно говоришь вслух:

– Следующим летом я поеду на Валаам.

Следующим летом я обязательно поеду на Валаам.

А, может быть, в Псково-Печерский.

 

Утром стрижешь монастырский газон,

Вечером…

Поезд. Метро. Метро.

Плеер в ушах.

Молитвослов в кармане.

Вот приеду в квартиру и обязательно позвоню маме.

Мама ответит голосом, роднее которого нет:

– Здравствуй, Женя.

– Здравствуй, Саша.

– Здравствуй, Валечка.

Ты в холодной квартире стоишь с телефоном в руке,

На ногах в виде собачек тапочки.

20:00. За окном темнота.

Ни собаки, ни рыбок в квартире твоей,

Ни мурлыкающего кота.

– Здравствуй, Женя.

– Здравствуй, Саша.

– Здравствуй, Валечка.

Ты стоишь с телефоном в руке

И гладишь за ушком

Тапочку.

 

 

Игорь Бобырев

 

 

 

* * *

хочется написать что-то новое

что-то свободное

вертящееся на языке

и в совершенстве с метром и рифмой

 

 

* * *

это пишу я

а это не я

 

 

* * *

утром сидели в коровнике

два поэта

два светоча нашей культуры

мычали

му му

му му

 

 

* * *

пока они в сладком тепле

и бомбят не их а меня

я сукин сын

я подлец

я мерзавец

простите

простите

страдайте в киеве и во львове

от того что не вас а меня

не убило бомбой при взрыве

 

 

* * *

умер сон и я умру

умер бродский и айги

 

 

* * *

кто-то пишет но не я

я уже не пишу

дышу воздухом

смотрю кино

собираю клевер

думаю воздухом голосом

кашей и звуком

свирелью и трелью

 

 

* * *

айги великий поэт

и некрасов великий поэт

и пригов

и бродский

и ян сатуновский

и ян каплинский

 

 

* * *

эти сны я уже не пишу

а были поэты фофанов сельвинский

больше нет таких поэтов нет

был ли нарбут или фет

 

 

* * *

замечаю новое в своих стихах но это не то

замечаю старое в своих стихах

замечаю

 

 

* * *

айги говорит а

какая свобода

а и а

а и а

 

 

* * *

пришла граница прозы

граница поэзии

поэзия показывает прозе язык

э э э

говорит проза

я тоже могу

 

 

* * *

когда я что-то пишу

то деревья не накрывают меня своей божественной тенью

и не скрывают от солнца

и звери и люди не собираются слушать мою речь

и волшебства никакого здесь нет

 

 

* * *

тот же бродский на сан-микеле

тот же баратынский на тихвинском в лавре

 

 

* * *

написал стихи

и теперь не плохо и жалко

а само время и место

будут решать за меня все вопросы

 

Дмитрий Ишевский

 

         

 

* * *

Ни от кого не услышишь,

что выбрал неверный путь,

если, хотя бы разочек,

об кого иль обо что-нибудь..:

 

об ступеньку,

об порог,

об дощечку,

об курок,

об дорогу,

об лужу,

об овраг,

об стужу,

об козью морду,

об скабрезный крах,

об кулачок напраслины,

об Город Трах,

об личинку,

об перчинку,

об Пушкина, об Гоголя,

об мертвечинку.

 

 

* * *

Возле входа в театр «Вампука»,

актер Пётр Узлов,

сидел на корточках, мрачный, как Демон,

и распугивал козлов.

 

Ветхие строения

окружали Петра,

помойка, бюст Пушкина,

четыре «битла» и ветра.

 

Вдруг появилась,

собой хороша,

и взмолилась: «Покажи мне спектакль!

Спектакля просит душа!»

 

Наш Пётр ничего

не смыслил в любовных пенках,

но, тем не менее, обнял девицу

и вместе с ней в театральных застенках

 

растворился.

ХЭй-ла-лА!

Да!Да!Да!Да!

ХЭй-ла-лА!

 

Пока шёл узловский спектакль,

кто-то, счастливый, как подкова,

успел прогорланить все

песни Гребенщикова,

 

из чего можно сделать вывод,

что спектакль длился где-то дня два.

Вот ведь, Пётр Узлов!

Вот ведь, Сорви-Голова!

 

Уличной пошлости

редкий тын!

Ленинградского андеграунда

нерадивый сын!

Не ожидали мы

от него такого вот трюка!

Но добрая волшебница

из театра «Вампука»

 

ни о чём не узнала!

ХЭй-ла-лА!

Никто ни о чём не узнал!

Хэй-ла-лА!

 

 

* * *

…А ему продолжительный смех не помог

и даже собачьей шерсти клок.

 

Не помогли враги, обновки,

гранаты и мышеловки.

 

Пыталась ли выручить Магия Места –

никому не известно.

 

Бомж Алексей – временнАя завеса

между идущими лесом

 

и предтечей рутины всей

или молитвой. Бомж Алексей

 

без жестких заплат – дурной человеческий глаз,

бескомпромиссный вальсок через раз,

 

жёваный дверной глазок

и проклятье через часок.

 

 

Лена Рут Юкельсон

 

 

 

* * *

в ладошку голубку засну и то полечу

а то провалюсь в цветастых

трусах на лобное место

погрызу одеяло как все

я как все

допускаю что целого в общем не видно

принимаю на веру лоснящийся кафель

животворную весть

о сырой откровенной бруснике

абсолютный догмат

о шерстинке, комке и зацепке

по заплаканной улице

тянется стеарин, я снаружи

и так же как все

изнутри

 

 

* * *

более или менее глиняная

скажу я вам

но скажу ли я всем

может ли камень окаменеть

так

как фарфоровый член в завитках –

 

насовсем

 

* * *

на гречишном простом пустыре

на клочке объяснимой овсяной земли

где так рано всегда где всегда назревает и не может настать

он стоит прижимая заветную рыбу к себе

укрощая ее какой-то подручной тесьмой

ее рот тусклый и пожилой

ее глаза железные и золотые

как две скользких монеты в руке рыбовщика

говорю –

убедился ли ты в чешуйках хвоста

обмакнул ли кисти в крупную соль

приготовил ли острый короткий нож

когда я раздеваюсь понимаешь ли ты о чем речь

отвечает –

слово не находит бреши в твоем расписании

где же ему протиснуться

когда босиком прошмыгнешь по нужде

или в штанине замешкаешься

да так и уснешь

– да, так и усну

рыба во сне умеет символизировать

занимать разом и лучшие и запасные места

сметь думать об этом

в голос плакать

рыба во сне – другая

родная, ржаная, подкошенная

говорливая

неповторимая

он молчит и слова врастают в него

как упрямые ногти в навечно сжатый кулак

как врастает весна в зазоры в моем расписании

как изнурительный замысел

впивается в просто

так

 

* * *

забываясь в полях безмятежных платьев

во мне ли будешь теряться, в цветущей горчице

в дом приведем зверей

увидим необходимым выучить их считать

только до четырех

и зверя каждого

назовем неужели

 

 

* * *

балки жмутся друг к другу и девки жмутся

жмутся и жмурятся как умеют лишь балки да девки

в белизне сырого рассвета в узорах полуразобранных крыш –

девственное пренебрежение к сопромату

фрагменты посильной правды

 

 

* * *

на датской площади

у черной лодки

к асфальту льнуть

растрескавшейся пяткой

в кармане непрерывно осязая

случайную монетку

так тщательно как будто в этом дело

как будто тут же подойдут и скажут

вот семь железных лодок для тебя

четыре черных речки

и печенье

его ты можешь просто съесть на завтрак

плыви плыви плыви плыви

темнеет

темнеет и какие-то подходят

вскрывают реки тайные во мне

и лодки так неделикатно громыхают

у ближнего на рот налипли крошки

а в дании такой рельеф равнинный

безлесные сообщества и воды

я вижу датской площади теченье

и рук своих скользящие

ладьи

 

 

* * *

внематочное красное неприкаянно

так березы на улице бецалель

так песня на шее

так внешне все хорошо

 

 

* * *

я скажу

– чтоб осилить меня, смотри

как безропотно я боюсь

уникорна с памятного ковра

и скелетов дарёных бус

как орудую я именным топором

как лаю фамильным ртом

ты увидишь, как иногда

я единственно дорога

предельно права до утра

неодолимо слаба

ты скажешь

– милая,

соблюдая анис

тестируя встречи на неизбежность

ты, наверное, так устала

 

 

* * *

балансируя на грани терпимого и невыносимого

в поисках правды

соскоблил алюминиевое покрытие с пластмассовых вилок

и ты был обнажен в окошке, господи

и бурлаки вдоль иордана тянули танк

а помнишь

ехали

кормили мертвых с рук

на площади давидки

налегке

 

 

* * *

я минотавр, претворяющей ниткой слюны

влажной, жадной, десной ощущаю сны

ежеутренне я омываю уста

впоследствии принимаюсь за будничные дела

 

я джалал ад дин ноющего живота и плеча

я лечу верщась и воплощаюсь леча

еженощно я изрыгаю диковинные слова

впоследствии принимаюсь за будничные дела

 

я медуница ордена розового креста

я испачкала только платье пыльцой, а телом чиста

ежеутренне я датирую еженощный страх

впоследствии принимаюсь за будничные дела дела

ИЗ АРАБСКИХ ПОЭТОВ

Абуль-Ала аль-Маарри

Перевод Наума Ваймана

 

Абуль-Ала аль-Маарри (973–1058) – классик аскетической поэзии (зухдийят). Родился в сирийском городе Мааррет близ Алеппо. Уже после его смерти город был взят и вырезан крестоносцами. На четвертом году жизни потерял зрение из-за оспы, что не помешало ему, странствуя, учиться в крупнейших культурных центрах исламского мира – Алеппо, Антиохии, Багдаде и Дамаске. Как поэт и философ-аскет пользовался огромной известностью. Должностей при дворе и покровительства не искал, жил, «затворившись в трех тюрьмах: тела, слепоты и одиночества», на доходы от уроков и даже отказывался продавать свои тексты за деньги. Не был рьяным мусульманином, но толпы учеников и всеобщее уважение ограждали его от преследований. Правоверные все же добрались до него, когда в 2013 году при взятии городка его статуе отсекли голову.

 

 

1.

Спустилась ночь.

Тогда взошло

Лицо ее

В летучих занавесках паланкина.

И песнь погонщика хранила караван.

Хмельные сном

Вдруг выпрямились в седлах

И обернулись к свету,

Недоумевая.

Но я сказал им:

– Это не луна.

 

2.

Сколько раз

Словно родинка темною ночью,

Когда робкие духом

Седеют от страха,

Мы хотели поймать антилопу силками.

Но она уходила бесшумною тенью.

Только кони, почуяв ее, говорили

С презреньем о людях.

 

3.

Худой, как сабля – тайна ножен,

Эмир привстал на стременах.

Его кольчуги ливень ожил,

Переливаясь и звеня.

 

И птичий взор окинул поле:

Спешила конница ко рву,

Прохладный ветер гривы холил

И копий долгую траву.

Лена Рут Юкельсон (1978, Белая Церковь) – поэт. Публикации: Полутона, Двоеточия. Живет в Иерусалиме.

ПУБЛИКАЦИИ В «ЗЕРКАЛЕ»:

Елена Юкельсон. Стихи (№49, 2017)

 

Антон Нечаев

 

 

 Облако янтаря

(вентспилсские стихи)

 

 

волк убежав от стаи

разговаривает с коровой о прошлой жизни

рассматривает уважительно ее рога

пробует мягкой лапкой нежное вымя

он болен своей новой судьбой

он влюблен в незнакомое

 

* * *

проходя по морской улице

я встретил древнего рыцаря

сквозь доспехи торчала длиннющая борода

секира ржавой вороной тюкала неровную мостовую

какими судьбами забрел ты в мои владения

спросил изможденный рыцарь

я тысячу лет охраняю берег

ворочаю дюны шатаю пляжи

для того лишь чтоб никакой посторонний

не смел небрежительный след здесь оставить

я не знал что ответить

и нетерпеливый рыцарь

выхватил зонт у меня и разбил о дерево

в сумку забрался дождевой пылью

намочил наследственные мои бумаги

бумаги о том что я тоже рыцарь

свидетельство посвящения и бумажный мой меч

 

* * *

ты можешь просто понять –

нам не нужны перемены

ветер это уже перемена происходящая каждый день

дождь это почти революция даром что он стабилен что он всегда как мечталось об этом троцкому

ветер и дождь сами все принесут –

веянья изменения обновления

старый латыш говорит в кафе

жаркая пицца в форме карты курземе тянется сырными масляными губами к таинственному

свечному огарку затемняющему причудливый свод

 

* * *

я хочу переспать с синей коровой

ласковой необычной синей коровой

с живым настоящим телом светлыми волосами усталым лбом

синяя корова родом из пены

она расскажет мне о морской богине

о своей хозяйке которой всегда верна

о которой тоскует на ветреном берегу

ласки ее возбуждающи и невинны

в любви она превосходит любую земную женщину любую земную корову и даже любой цветок

синюю корову я возьму замуж

увезу ее в холодные страны

где воздух точно глубины ее легендарной родины – не воздух а одна размытая глубина

мне не нужно ее доить или прости посейдон зарезать

мне нужна ее беззащитность и необычность и скромный нрав

чтобы на рауте вечеринке на вручении премии

она стояла бы робкой крестьянкой в углу в копытах с крошечным канапе

и улыбалась доверчиво всем и каждому

как другу как мужу как брату как сестрице-корове

и стеснялась бы танцевать

а потом после страстных объятий тяжелых вздохов согласных движений просила б меня привалясь под плечико – научи меня грамоте объясни алфавит любимый в моем сердце коровьем тоже живет маленькое стихотворение помоги ему воплотиться любимый ему и мне помоги

и я бы ее научил за слово любимый я бы ее научил

 

* * *

мальчик и девочка

жили в одной мансарде

бегали на рынок с утра

покупали овощи

девочка была обаятельной и похожей на местную

ей часто дарили – кто килограмм картофеля

а кто разноцветных яблок или уютненький кабачок

мальчик же в это время стоял в сторонке

у них было мало денег и он очень рассчитывал на девочкино обаяние

рассчитывал и часто не ошибался

потом они возвращались в мансарду

и девочка готовила мальчику вкусный простой завтрак

из только что подаренных овощей

кабачок с чесноком в духовке

картофель запеченный в тминном сыре

храм девочки стоял несколько вдалеке от их дома

церковь же мальчика прямо напротив

лишь уходя в свои храмы они расставались

но молясь и цепляя свечки к иконостасам

думали друг о друге

пастор учил мальчика долготерпению и всепрощению учил как любить и как понимать вселенную священник же девочке объяснял про совсем иное: про любовь грешную и безгрешную про смирение перед Господом и непотакание плоти

возвратясь в мансарду они любили друг друга

любили ночью и днем вечером и утрами

на столике в спальне стояли девочкины иконки

матерь божья заступница и николай угодник

перед святыми девочка заботливо положила маленькие иконки презервативов

освящая их с мальчиком истинную любовь

 

Ventspils, октябрь 2012 г.

 

 

 


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32