Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

 

Евгений Сошкин

 

* * *

проснувшись в запертом помещении

он видит что на него как и давеча

и третьего дня все так же ощерившись

наступают медлительные чудовища

 

перемещаясь едва заметно

словно группа тайцзи но медленнее

преодолевая не более метра

в час но упорные в своем намерении

 

и вот он лавируя меж чудовищами

то хватается ради шутки

за их мандибулы как за поручни

то оттопыривает им чешуйки

 

и тогда становится слышно

как ликуют невидимые болельщики

но чудовища действуют слаженно

и постепенно берут его в клещи

 

и клещи смыкаются на его горле

а он отодвинувшись на вдох от агонии

кричит чудовищам что они аллегории

не что иное как аллегории

 

 

Деревенская баллада (Яэль)

 

как вела на веревке

белье через двор

 

колышек

лужа

кость

 

преградил ей путь

знаменитый вор

 

леска

безмен

юла

 

где хозяин хозяйка

с мылом смылся поди

 

градусник

ранец

трут

 

с легким паром скипнул

не попал в сапоги

 

штопор

медаль

портрет

 

говорят что японки

исполняют без слез

 

гребень

открытка

брошь

 

любые желания

своих китаёз

 

норка

сачок

бинокль

 

покорная баба

говорит поняла

 

пряжка

ведро

костыль

 

непокорная говорит

я поняла

 

крестик

духи

сова

 

поняла усыпляет

как молоко

 

грелка

седло

рапан

 

колышек ночи

входит легко

 

лужа

сарай

платок

 

Легенда о динозавре

 

вечером кинозритель смеялся

до упаду или ревел ревмя

а я засыпал посреди сеанса

и папа относил меня к муравьям

 

сарая дешевле того сарая

в Планерском было не найти

по моему топчану петляя

проходили муравьиные пути

 

там была большая развязка

на линиях роста рук и ног

мне снилось что в море дельфины резвятся

и я на них наводил бинокль

 

у моих муравьев были твердые понятия

и они огибали мои сны

и мои органы восприятия

и не заползали в трусы

 

однажды родители меня не взяли

с собой на страшный японский фильм

на Легенду о динозавре

и мне в ту ночь не приснились дельфины

 

мне приснилось что я динозавр

что я заснул посреди сеанса

и объятый ужасом кинозал

не смеет плакать или смеяться

 

* * *

близости катастрофы не чувствовалось

бугорок в паху не болел

 

слева или справа

так и не вспомнил пока работал

 

тем утром он рисовал приближение ветра

трудился пока что-то не залетело в глаз

 

огромное как нога кузнечика

в левый

 

поморгав он увидел что парк превратился в парк

аттракционов

 

мольберт и он сам стояли в центре сверхзвуковой

конической центрифуги

 

к стенкам ее прилипли организмы живые и мертвые

маленькие объекты и части больших объектов

 

тупые фамильные непрожаренные

вчерашние накладные плетеные

 

кое-что он успел разглядеть

виолончель сети с глазастой рыбой ножной протез

 

прежде чем центр смерча сместился влево

привычно заныло в паху

 

Александр Скидан

 

СТИХИ ИЗ ФЕЙСБУКА

 

нажми на точку джи и птичка вылетит

это будет как <сердечко пронзено>

или как в 3D кино приблизят

чтобы видело оно

 

и не дочитав ламарка

с кольчатыми утверждая связь

подпишись на комменты в пробирке

истончаясь и виясь

 

это как стрела что метит дальше

но в полете замерла

в этой жизни умирать не дольше

чем сквозь тусклое стекло

 

*

какой искусство смысл имеет

когда оно немеет

 

и хуй когда он не стоит

или пизда не мыслит

и следователь говорит

и следовательно <не> существуешь

 

но знаешь если б не вокзал

не эти несгораемые клети

в твой смертный миг и я б тебя позвал

 

*

Последняя реинкарнация фланёра, человек-бутерброд. Профанное озарение. Точная рифма к рекламному щиту «Броска игральных костей». Праздношатающийся <в садах науки> пристраивается к бирже труда. Логистика свободного рынка. Маржа верлибра.

 

*

В Гамбурге, в итальянском свежекрашенном пансионе на Mexikoring, 22 за стенкой так жарко стонут, как будто ты человек-амфибия и выброшен жабрами на бутылочное стекло Репербан. Make science fiction, not love. <Памяти Тригорина>

 

*

взял зубровку в окружение

пробочку открыл ея

выходил из окружения

вел с собою языка

 

и у трех вокзалов плазменных

горло рвали мы врагу

ведь мы же с тобой ленинградцы

с платформы опять говорят

 

*

гитлер не отравился

борман не улетел

геринг не ополчился

гиммлер никого не съел

 

сталин не обосрался

молотов не прибздел

троцкий не обознался

ленина не у дел

 

никто никто не оставил

дело его живет

берию он отставил

а не наоборот

 

гудериан и роммель

вообще не со зла

отбывали номер

забивали козла

просто нам объявили

и началось

киев бомбили

много пролилось

 

переполнилась чаша

под литейным мостом

родила мамаша

распутина с хвостом

 

внимание внимание

поймали его

германия германия

превыше всего

 

шлепнули старца

отвели в большой дом

допросили страдальца

заштопали потом

 

подвинули кресло

налили стакан

родина воскресла

пошла на таран

 

заштопали и сели

под литейным мостом

суп с котом ели

крутили хвостом

 

и говорили шепотом

а что потом

 

*

с кем вы мастера культуры
еблись вчера на физкультуре
телеканале в смысле бляди
бычки в томате
гримировал лицо вам кто
подмышки брил и пизды
хуишки заправлял в пальто
и громко вопиял к любви отчизны
теперь вы стали недобитки
недорезанной гражданской войны
забирайте свои пожитки
и проваливайтесь в говны

 

13.04.2014

 

*

осени рентгеновские снимки

я не мог в тумане осязать

я платил блять недоимки

и еб твою мать

и ее сестру несжатую

мы чавкали как гать

и говорил вагоновожатый

которые тут временные фьюить

 

*

тарту

въебал барту

пересел на субару

бартер, йоптыть

и переехал как пить дать

 

*

не охуевай

садись в трамвай

такой сякой

такой такой

 

Арсений Ровинский

 

СТАЛКЕР

 

 1.

 

он вышел пьяненький

шумел камыш

камыш шумел в том числе об утраченной молодости

сердце блядь

вот как говорил камыш

блядь сердце

 

 

2.

 

высохли ёлки

кровь запеклась

чёрная шерсть

в паху ребёнка

переплелась

короче жесть

вокруг сидят

какие-то полупьяные тётки

и вылет в шесть

3.

 

они как дети

а я был как добрая фея им

но на этот раз началась настоящая мясорубка

я упал на колени в какую-то яму в гнилой ручей

и вот тут понимаете голос с неба

«Серёжа! бери биткоины!

бери Серёжа на всё!»

это было так страшно

что я послушался

 

4.

 

докладываю – я копнула

как Вы сказали

в правильном направлении

и сразу дало результаты –

Полищук и Васильев – приматы

Гительман – проститутка

остальные здесь просто не гуманоиды

потому что не может быть у нормального человека

например столько ненависти

или столько любви

 

5.

 

такая была очень яркая вспышка

чтобы понятнее было я могу вам сказать

что всё озарилось

буквально всё

всего на одно мгновение

но необычно ярким

и настоящим

светом

 

 

ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА

 

1.

 

они сидели с серыми лицами

и мерно покачивались в такт дебильной

латиноамериканской музыке

а потом как-то даже повеселели

и говорили

 

вот что ужасно

 

2.

 

ваши шприцы и ваши уколы похожи на

самый скучный секс в моей жизни

еще пять минут и я расскажу вам

про самый скучный секс в моей жизни

но до этого позвольте хотя бы минуту внимания

 

3.

 

спасибо маме бабушке и папе

за то что переехали в Москву

с Электросборочной

мы только поселились

и вот уже стучатся в нашу дверь –

приветствуем в Москве!

сдаваемся товарищи по списку –

по списку умному!

но мы не подошли

 

4.

 

в одной из квартир жил Дима такой

Дима такой был человек простой он одной

ногой постоянно стоял в могиле

во всем нашем доме он первый сказал –

предадимся, товарищи, братие!

все как один сдадимся и предадимся

в руки мудрейшего

5.

 

на Северлаге

ага ага

подняли флаги

из творога

стучат копыта

горят рога

у нас открыто

ага ага

 

 

6.

 

меня заперли, фак, опять меня заперли.

Александр Евгеньевич, Вы –

обыкновенный жлоб

именно так Машенька высказалась при нашем первом свидании

но потом улыбнулась

и даже поцеловала меня

 

7.

 

запарковался у бордюра высокого

и как теперь мне двери открывать

и выйти непонятно но зато

теперь нас не обманешь

мы  увидим сразу

если какая-нибудь хрень ну или так себе

а где всё хорошо и можно дальше

читать

 

 

8.

 

Болек и Лёлек вернулись домой избежав расстрела

Емельяна сказала им всё чего раньше сказать не умела

перемещаются по квартире как безумные астероиды

жрут что попало и вот лицо

Емельяны озаряется новым неярким светом

как лицо утопающей

       

9.

 

и громко хлопай крышка гроба
среди знакомых лиц себя не узнаю́
я прожила всю жизнь и вот чего скажу вам –

великий шанс нам дан!
теперь всегда мы сможем
всё объяснить сказать такое было время
тогда

 

Иван Белецкий

 

* * *
Вот дети, которые близко к смерти.

Вот заросли, на фоне которых играют они.

Каштан — уютное дерево, береза – страшное дерево,

но это другие деревья видно в школьном окне.

Зелено как нарисовано, шумно как лето.

Беготня на пропповском краю света.

Пахнет краской безвременья от турников,

учителя думают не о том, когда перестрахо-

 

* * *

Проехали полчаса, и телефон перестал ловить,

ехали в облаке. Только туман и деревья.

Личная эволюция, принятие, приобщение:

такую тьму хотя бы можно потрогать.

Сбоку начинают считать правильным, горячим счетом,

пытаясь уснуть.

Наружние мужики будто толкают вагон,

и цокают языками. Опрокидывай, опрокидывай.

* * *
Поезд выхватывает зеленый фонарь

с продолжающимися лучами, которые выхватывают

пристанционный дом,

в котором глава семьи с пословицей на губах

битых ждет сыновей,

из которых один обут, а другой разутый.

Зимняя пастораль темна и пахнет мазутом.

* * *

где прибранные улицы настанут

весна исполосуется цветами

а воздух будет весел и промыт

они доносят клетчаты рубахи

они наденут кремневы рубахи

и скажут что соскучились умы

тем более соскучились могилы

тем более соскучились дома

царь-народ в глубоком поле

ищет землю целовать

ничего не происходит

ничего не обоснуешь

нечего обосновать

 

* * *

Бежала по улице в порванном платье,

разбежалась по улице в порванном платье,

деньги забрав, приданое спрятав.

 

Тетки ее, не ругайте ее.

Да, тетки ее, не ругайте ее.

Пусть смотрит на вас землей земляною,

она принесет вам отрез и тысячу новыми.

 

Крик выдувайте на улицу,

вы крик выдувайте на улицу,

где то ли ружье, то ли топор:

ее муж покричит вам через забор.

 

Вы все постареете до конца,

и двери, и ткань на скамье.

А крик это то, что наследуетца

и остается в семье.

 

* * *
Зевота сходит с языка,

Икота сходит с языка,

Паника полуденных угодий.

И ветер трогает траву,

И свет преследует траву.

Мы ниже полдня и травы,
Встав на бетонный блок в траве,

Мы смотрим на луня из-под полыни.

Мы смотрим на полынного луня.

И лунь отбрасывает тень,

И мир отбрасывает тень.

Мы вроде слышали про смерть,

И даже видели про смерть,

Нас даже приводили на поминки.

Мир огорожен и богат,

И тени на траве лежат,

И горизонт как земляная куча.

И полдень страшен как во сне,

И увлекает как во сне.

Не скучно и одновременно скучно.

 

* * *

А вот и желтая луна

Из окончательного сна,

Вот гребень лесополосы

И меловые псы.

 

Прибывшие не гасят фар

и молча слушают эфир.

И радиоволна как ночь скупа.

Копай, срывая волдыри

и умудряясь до зари.

Копай.

Нене Гиоргадзе

 

Фотобумаги

 

Глянцевая и матовая фотобумага  влюблены друг в друга.

У них нет ничего общего,

скорее наоборот, их характерные свойства – включая гендерные –

абсолютно различны.

В то время, как женская матовая бумага поглощает свет,

мужской глянец отражает его.

Они никогда не пересекаются.

Их трудно увидеть в одном и том же семейном альбоме.

Каждый заказывающий печать знает, какой тип бумаги выбрать

и никогда не путает матовую с глянцевой.

Похоже, нет у них шансов,

тем не менее, они влюблены

и в мыслях постоянно навещают миры друг друга.

«Мы единственная реальность в вашем мираже».

Да, именно это, к нашему изумлению, они утверждают.

 

 

Замочек

 

Грузовики по доставке товаров ездят, в основном, по ночам.

Они развозят всевозможный груз: еду,

стройматериалы, бытовую технику и т. д.

Когда не за рулем, водители

остаются дома и, по возможности,

удовлетворяют сексуальные и другие потребности.

Пьют виски, матерятся и

стараются поменьше думать о любовниках своих жен.

Пот на их крепких, загорелых, мускулистых руках

похож на кипяченую воду.

Эти водители ничем не отличаются от других,

если бы не невидимая татуировка замочка на их лице –

им никогда не говорят, какой груз они развозят.

 

Перевод с грузинского: Андрей Сен-Сеньков

 

 

 

 

Сергей Сдобнов

 

* * *

в самолете воздух можно резать ножом

в крови соседа нашли сомнения  в округлости земли

и на каждом вздохе случается небо

как бы в воздухе мы себя не вели

 

лед тает а вода не имеет ничего против

бутылок, кранов – состояний странных

 

и если чё – у нас и того нету

но какого света

 

но что если не вода в тебе

а одно лишь дно озера Мичиган

 

взгляни на камень у дороги и приложи его  к щеке

так поступают с землей ноги шагающие налегке

 

 

* * *

так бывает светло что закрыты везде глаза

зашел в метро без метро под землю нельзя

 

и на улице как бы страшно не было а все-таки нет

плохих дней а у нас нет своих следов

 

а ты стоял и хотел стать камнем

но все камни были заняты так

как этому человеку идет голова

а тому – трава

 

 

* * *

ну какие дела

вчера собака была

на четырех ногах

а потом смотрела на следы с другой стороны

земля прилично себя вела

только падает что-то всегда

не дождавшись паденья другого

мы не держим своей тишины и

и к чужой тишине не готовы

 

 

* * *

на  площади парада в тишине

стоял предмет и обливался кровью

и думал

как плохо непонятно в этот день

тебе и мне

 

 

* * *

каждый дом твой горит

сунул бы руку в огонь

но пожар начинается только когда

дом твой горит

 

с крыши капает вода

тушит сердца

потом их подбирают дети

и курят пока дом твой горит

 

 

* * *

что с тобой? долго смотрел в окно –

там все хорошо, а больная птичка уже луна

или как я тебя люблю когда воздуха только на

 

чужие жизни перевернутые листом

и капает с лица маршрут и дом

в сердце своем не замечая отсутствия сердца

уходящего дня

ты помнишь как ели тьму кругом

и вещи теплые росли звеня

 

 

* * *

в тревожном состоянии человек поправлял уголек в костре

и думал о постоянстве

рук и рек

и думал о расстоянии

между самим собой

 

и тут он вспомнил что оставил глаза в метро а руки в земле

а за каждой стеной

земля идет без тебя

собирает крышечки от огня

жует свет

 

 

* * *

а он читал пока свет белый

а он считал пока не кончились пальцы

и вокзал никуда не уехал хотя всех звал

 

он считал белый свет своим делом

там твои плывут корабли и не видно земли

и готовы к печали

 

а разве рука это еще не земля говорил тот

кто потом оказался в земле

 

Сергей Соловьев

 

Проемы

 

. . .

 

Шеф-повар Пенг Фан из провинции Гуандонг
приступил к приготовлению особого супа:
отсеченная голова индонезийской кобры глядела
как он ловко шинкует ее оголенное тело
с содранной кожей, в которой жил еще легонький ток,
и, кривясь разинутым ртом, входила в ступор.
Уважаемая семья, заказавшая этот деликатес,
сидела за крайним столиком у окна,
в котором отражались пламя свечи и лес;
переходя ко вторым закускам, они говорили о феномене
плюющейся кобры: как же она плевком в глаза
попадает жертве с расстояния 2-3 метров? И поясняли
внучке: это две струйки такие, как у клоунов на арене,
помнишь, когда они плачут? Только она это делает ртом.
Но интересно вот что, возвращаясь к димсам: едва ли
она различает глаза у жертвы – дело в том,
что зрение у них не ахти. Ставились опыты на манекене:
она плевала в глаза, нарисованные на животе. Муза
поваром водит, суп на славу, он моет разделочный стол,
напевая милое из Ши цзин, он ведь в седьмом колене
мастер, берет ее голову, чтобы бросить в мусор.
Музыка, говорит, это люй-люй, 12-ступенный укол
пяти стихий… И вскрикивает: голова кусает его,
он ее стряхнуть пытается, как детскую варежку
на резинке. Семья переходит к «столетнему яйцу» –
последней закуске. За соседним столом играют в го
и доедают палочками что-то похожее на опарышей…
и на повара – бледен стоит в проеме, руку к лицу
подносит и валится, губы в пене. На том свете
они срастаются в единое тело – вся труппа:
повар, змея, семья и немотивированные соседи.
Государство, говорит Конфуций, – искусство супа.

 

. . .

 

Он лежал на ее бедре и тихонечко дул во тьму,

как на легкую пенку на молоке, на оторочку

ее сорочки, и улыбался, скользя ко дну.

А в соседней комнате, только бог знает где –

крохотный суфий кружился у ног ребенка.

 

. . .

 

Пойдем, моя девочка, моя мать и мачеха,

помолчим, побродим, как люди некие,

в тех краях, где живут башмачкины

полевые в припыленных шинельках,

где кульбаба с пижмою говорят, мол, с утра

кашка ларина вышла замуж, и с онегиным

мелкоцветным не по-летнему холодна,

где люцерны книжные в лютиках обрусели,

где трехлистные карамазовы с папенькой на одре

каменистом, и сурепка масляного воскресенья,

и один меж мирами плывет андрей.

 

. . .

 

Было у нее четыре тела

и одна душа:

в одном – ходила,

в другом – летела,

в третьем – любила,

то есть старела,

а четвертое не нашла.

Леонид Шваб

 

* * *

Порывами ветра как мотопехота

Перемещаясь наверх к розмарину лаванде

Осваиваясь на новом месте не веря глазам

Дальше граница туда никогда нельзя

А здесь

По левую руку ничейные дети

По правую руку еноты олени

Ты должен кивнуть или махнуть платком

Только дать знак

 

Олени пойдут как черви

Еноты пойдут как медузы

Дети пойдут как живые

 

 

* * *

В полях неспокойно

По краю идет кулик

Горностай завывает и светится синим огнем

Дрожание почвы создает небольшие правильные круги

Горизонты важны или совсем неважны

 

Как земля зарычит как сглотнет работоспособного старика

Молитва вернет совершенно нежизнеспособного

Безвольного старика

Под симметрией я понимаю раздор

Овощи наши друзья

Морковь это наша судьба

 

Занося мотылька в дом

Ты нарушаешь закон

Я нарушаю закон

Когда захожу в дом

 

Скорая гибель как радуга как рабочий класс

Летом любовь зимой карнавал

Не очень-то привечают не правда ли нас

 

 

* * *

Как вдруг напрасно вы держали слово

Музы´ ка лжет но автор безупречен

Домашние животные слабы

Мы есть недаром пулеметы

На удивление страны

 

Я снова стал вольтерьянцем

Кипение живых форм смущает однолюбов

Оснастка доморощенная золотая

Развертка геометрически простая

 

 

* * *

Я пойду объяснять что злая собака и черт за углом

Незаметны в моих глазах

В моих глазах неловкий человек

Есть просветитель может быть агрессор

Награда за ум проницательность смерть филосóфа

Устройство сужающийся коридор две комнаты и вспомогательные

Кухни кладовки двенадцать футляров для жизни

Стена покрывается солью как материк

Ты уже не поэт но еще не ковер-самолет

Отставной офицер или в самый последний миг

Надомный портной

 

 

* * *

Вода не кристалл не червонец

Кустарники очерчивают виды

Одножильная паутина

Меня любила так меня любила

Мой директор подлец

Я не взываю к справедливости

Чернорабочие мои

Без жилья без семьи

 

Там управляет вирус что ли нежный

Заря в пределах кубометра

Сыры и сардины в коробках легли

От корки до центра земли

 

 

* * *

Вечерний свет объединенный свет

А-бла а-блы а-нóрес

Насколько прост как табурет

Настолько незнакомый голос

Я твой поместный дворянин

Я твой почетный гражданин

Мой паровоз всплеснув кипучими руками

Холодной курицей в окно резвяся вылетает

Как сухофрукты фрукты смущены

И в танце сходятся заклятые враги

Муниципальные служащие и дикие кабаны

 

 

* * *

Нельзя сказать доброе утро госпожа Мирон

Уместно сказать госпожа и выдохнуть на раз и два

Пока живой скажи свинец хурма

Мы люди

Мы людей неодинаковы

Противогаз одновременно газ

Я купил полдеревни и через год уступил в убыток

Моя печаль госпожа не печаль а такое свиное сало

Зачем вокруг облепиха гитара

Почему все ушли от меня лопни мои глаза

 

Василий Бородин

 

 

 

АЛКОГОЛИ

 

1

от печки душно, и сама тоска –

счастливая, как тёмные глаза.

жар-птицею глядят ТРИ СТАРИКА;

ночь-речка – в точках, как ничья слеза.

 

в неё влюбился долгий-долгий дождь,

он плачет, потому что он ожИл;

кто знал эту обломовскую дрожь,

и крах, тот сОздал этот огнь для жил,

 

фальшивящий, как жалкий бенефис

восьмидесятилетнего певца.

глаза тоски светлы и смотрят вниз,

и я уж не могу поднять лица

 

2

вся как наждак и воробьиный гвалт,

как некое «патроны подвезли!»,

приходит ЗАКАЗНАЯ, и подвал

любой как бы взлетает от земли

 

тем более – прекрасный пыльный сквот.

но кто с ней ранним вечером гулял,

тот как святой сиял, как идиот,

как в дерево влюблённая земля.

на дереве пустое спит гнездо,

и все вороньи слётки на земле

кричат, кричат, пока звезда с звездой

не скажут им о силе и крыле

 

3

как ясные, разумные слова

в поэзии сплетаются в фигню,

смиреннейшая СТАРАЯ МОСКВА

даёт в тебе простор тому огню,

 

с какого начался пожар Москвы,

и ветер рад был пламенем писать,

как на пиру библейском, но увы –

нам не от кого тут себя спасать:

 

единственный наполеон – враньё

себе о том, что можно стать иным,

но это пламя дышит и поёт

на ветхих крышах утренней вины

 

4

итак, вчера ты юн, а завтра стар,

но этот промежуток – как змея,

и ты с гранёной стопкою NORD STAR

сидишь и думаешь: «я… я… я… я… я… я…» –

 

длинней, чем Ходасевич! и желтей

твоё лицо, и волосы серей,

и даже меньше денег и путей,

и, дай-то бог, помрёшь ещё быстрей,

 

но в льдистых этих гранях – летний свет

и тот всепроясняющий покой,

когда, как бы суммируя ответ,

мычишь и в полусне ведёшь рукой

 

5

как дева хрупкая внутри себя как сталь,

а голос нежный – серной кислоты

фонтанчики пускает, так и та

ДОРОГА ЗИМНЯЯ, какую выбрал ты.

 

так на заводы шли в сорок втором

подростки: встать на шаткий табурет,

точить снаряды, и пустым двором

идти домой и плакать во дворе.

 

но всё-таки победа, что бы ей

мы ни считали, брезжит в каждом дне,

и зимняя дорога всё теплей,

как свет, уже ночной, в чужом окне

 

 

МАРТ

 

сердце внутреннего льва

до свидания долой

солнце внутреннего рва

небо с точкой и иглой

 

рыцари звенели вниз

по капели солнце жглось

синь серебряные дни

гОры голосом насквозь

 

парты вЫрезать стрелу

годы талые поля

пели дерево во мглу

полдороги и земля

 

змейка змейка череда

отражений от стены

колокольного труда

и капели-глубины

 

это нимбами теснясь

материнство и заря

на искрящем срезе дня

горным инеем горят

 

* * *

как мокрая пыль – не сырая земля,

так эта тоска твоя, интеллигент,–

не горе народное. а на полях

пометки – не неурожай

 

ты воешь, свернувшись в ночного ежа,

но ведь не от голода – так, от любви

невызревшей и головной,

от мертвенной ясности: да, ты говно

– и все пишут: уезжай

 

представим отчизну как спирт со змеёй

в стеклянной коробке, но школьный звонок –

как взрыв, и волнами весна в окно

распахнутое плывёт

 

представим пустые поля под дождём:

 

оставим пустые поля под дождём;

представим незлых старух,

их валенки летом, лязг во дворе:

пёс дёрнул цепь, сумрачный кот прошёл,

синяк у снохи ещё не сошёл,

а сын три дня как в земле

 

и дальнего поезда стук сырой:

представим решимость, что ты герой:

граница, свобода, победа – вой

в коленки лбом, головой

 

 

* * *

и я прощения просил

что попусту люблю

на выброс жизнь на выброс жизнь

а в небе хорошо

паслись созвездия стрижей

и где-то поезд шёл

 

усталость занавесок на

вагонных окнах; их

обвисшей, складчатой тоской

и чай заболевал

паслись созвездия стрижей

над мелкою рекой

и головою тряс козёл

и чёрный бык кивал

 

в просветах лёгоньких берёз

лазурь стояла как

воздушный ельник; поезд шёл

и в чае сахар сник

река стряхнула солнце, а

созвездия стрижей

немного сдвинулись назад –

как бы сгорел дневник

 

жевал детёныш саранчи

зелёный лист, и пух

легчайший на листе тепло

светился как печаль

и время острым войском шло

и ход его молчал

 

 

* * *

– товарищ чай

– я крот, товарищ ночь

 

в орлиных крыльях

вянущий поток

воздушный вдруг

усиливается

 

– товарищ лес

– я прав, товарищ царь

 

смыкая на пути твоём ряды

еловых мелких игл,

ветки дней

смыкая, чтоб ты слышал пульс корней

– товарищ пир

– я тризна, милый храм

 

нам галок надо больше:

тесноту

духовную и звуковую – ту

что радио умеет по утрам

 

– о-у, о-у: товарищ песня пьёт,

зубами кран

 

холодный прикусив

товарищ небо ясен и спесив

товарищ дым

метаморфозы вьёт

 

Наталья Емельянова

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

 

Вера всегда играла Красную шапочку в школьных спектаклях.

Потом ей стали предлагать роль мамы Красной шапочки

(К тому времени Вера уже была учительницей).

И вот однажды ей предложили роль

Бабушки Красной шапочки.

Вера впервые задумалась… и согласилась.

В ту ночь почему-то ей снилось

Море.

Теплое.

Бирюзовое.

Как тогда, когда она на поезде ездила в гости

В подружке Оле.

Им обеим было лет по двенадцать. А, может быть, по четырнадцать.

Это не важно. В их девичьем разговоре

Было так много солнца,

Что приходилось литрами пить холодную газировку –

Чтобы не спалить друг друга.

 

Вера всегда играла Красную шапочку  в школьных спектаклях.

Странное дело: она никогда не думала, что однажды вырастет из этой роли.

В письма подружке Оле

Она часто вкладывала свои фотографии в красной атласной шапке.

Оля, теперь я бабка.

Бабушка, баба, бабуля.

Красная шапка на стуле

Висит, как поблекшее фото.

Кто же я, Оля?

Кто-то.

Дальше – земля, болото?

Желтый песок, глина?

Будет ли у меня имя?

Оля, ты знаешь, мне страшно.

Впрочем, пожалуй, это не важно.

Знаешь, в детстве на Пасху

Мне надевали красный платок.

Все думали: с нами красное знамя.

А я верила: с нами Бог.

 

Вера всегда играла Красную шапочку в школьных спектаклях.

Роль бабушки Красной шапочки получилась у нее ничуть не хуже.

Теперь каждый год ее приглашали сыграть

Добрую любящую бабулю, к которой бежала юная, как весна, внучка.

На сцене Вера появлялась в красном атласном платке.

Все удивлялись: откуда у нее такое спокойствие и такая уверенность на сцене?

Ведь она не профессиональная актриса!

Вера улыбалась в ответ, поправляла свой красный атласный платок

И отправлялась играть. Или жить.

И, когда в конце спектакля

В ее объятия бросалась юная, как весна, Красная шапочка,

Весь зал начинал плакать –

Так много добра, света и веры

Было в этот момент в лице человека,

Исполнявшего роль бабушки Красной шапки.

 

Вера всегда играла в школьных спектаклях.

Вера.

Вера всегда была.

 

ТАПОЧКА

 

Утром стрижешь монастырский газон,

Вечером куришь с друзьями траву.

В понедельник в восемь еле-еле продираешь глаза,

Садишься в метро и куда-то проваливаешься –

До 19:00 пятницы.

В твоей квартире – студии сорока девяти метров –

Нет ни животных,  ни растений.

Даже пауки, мошки и комары

Никогда в нее не заглядывают.

В квартире пахнет побелкой, известкой и чем-то еще –

Неживым – дом совершенно новенький.

Твоя квартира на двенадцатом этаже.

В подъезде два лифта – в каждом из них по зеркалу.

Ты часто глядишь на свое отражение,

Морщишь лоб, кривишь губы и говоришь

Несвоим голосом:

– Ну здравствуй, Женя.

– Ну здравствуй, Саша.

– Ну здравствуй, Валечка.

Прикасаешься тощими пальцами к бледным щекам

И шепчешь:

– Это что, ты?

 

Утром стрижешь монастырский газон,

Вечером куришь с друзьями траву.

В правом кармане твоего пиджака

Крохотный молитвослов на церковнославянском.

Иногда в полдень ты обнаруживаешь себя

У кристально-чистого офисного окна,

Глядишь из него на огромный город

И неожиданно говоришь вслух:

– Следующим летом я поеду на Валаам.

Следующим летом я обязательно поеду на Валаам.

А, может быть, в Псково-Печерский.

 

Утром стрижешь монастырский газон,

Вечером…

Поезд. Метро. Метро.

Плеер в ушах.

Молитвослов в кармане.

Вот приеду в квартиру и обязательно позвоню маме.

Мама ответит голосом, роднее которого нет:

– Здравствуй, Женя.

– Здравствуй, Саша.

– Здравствуй, Валечка.

Ты в холодной квартире стоишь с телефоном в руке,

На ногах в виде собачек тапочки.

20:00. За окном темнота.

Ни собаки, ни рыбок в квартире твоей,

Ни мурлыкающего кота.

– Здравствуй, Женя.

– Здравствуй, Саша.

– Здравствуй, Валечка.

Ты стоишь с телефоном в руке

И гладишь за ушком

Тапочку.

 

 

Игорь Бобырев

 

 

 

* * *

хочется написать что-то новое

что-то свободное

вертящееся на языке

и в совершенстве с метром и рифмой

 

 

* * *

это пишу я

а это не я

 

 

* * *

утром сидели в коровнике

два поэта

два светоча нашей культуры

мычали

му му

му му

 

 

* * *

пока они в сладком тепле

и бомбят не их а меня

я сукин сын

я подлец

я мерзавец

простите

простите

страдайте в киеве и во львове

от того что не вас а меня

не убило бомбой при взрыве

 

 

* * *

умер сон и я умру

умер бродский и айги

 

 

* * *

кто-то пишет но не я

я уже не пишу

дышу воздухом

смотрю кино

собираю клевер

думаю воздухом голосом

кашей и звуком

свирелью и трелью

 

 

* * *

айги великий поэт

и некрасов великий поэт

и пригов

и бродский

и ян сатуновский

и ян каплинский

 

 

* * *

эти сны я уже не пишу

а были поэты фофанов сельвинский

больше нет таких поэтов нет

был ли нарбут или фет

 

 

* * *

замечаю новое в своих стихах но это не то

замечаю старое в своих стихах

замечаю

 

 

* * *

айги говорит а

какая свобода

а и а

а и а

 

 

* * *

пришла граница прозы

граница поэзии

поэзия показывает прозе язык

э э э

говорит проза

я тоже могу

 

 

* * *

когда я что-то пишу

то деревья не накрывают меня своей божественной тенью

и не скрывают от солнца

и звери и люди не собираются слушать мою речь

и волшебства никакого здесь нет

 

 

* * *

тот же бродский на сан-микеле

тот же баратынский на тихвинском в лавре

 

 

* * *

написал стихи

и теперь не плохо и жалко

а само время и место

будут решать за меня все вопросы

 

Дмитрий Ишевский

 

         

 

* * *

Ни от кого не услышишь,

что выбрал неверный путь,

если, хотя бы разочек,

об кого иль обо что-нибудь..:

 

об ступеньку,

об порог,

об дощечку,

об курок,

об дорогу,

об лужу,

об овраг,

об стужу,

об козью морду,

об скабрезный крах,

об кулачок напраслины,

об Город Трах,

об личинку,

об перчинку,

об Пушкина, об Гоголя,

об мертвечинку.

 

 

* * *

Возле входа в театр «Вампука»,

актер Пётр Узлов,

сидел на корточках, мрачный, как Демон,

и распугивал козлов.

 

Ветхие строения

окружали Петра,

помойка, бюст Пушкина,

четыре «битла» и ветра.

 

Вдруг появилась,

собой хороша,

и взмолилась: «Покажи мне спектакль!

Спектакля просит душа!»

 

Наш Пётр ничего

не смыслил в любовных пенках,

но, тем не менее, обнял девицу

и вместе с ней в театральных застенках

 

растворился.

ХЭй-ла-лА!

Да!Да!Да!Да!

ХЭй-ла-лА!

 

Пока шёл узловский спектакль,

кто-то, счастливый, как подкова,

успел прогорланить все

песни Гребенщикова,

 

из чего можно сделать вывод,

что спектакль длился где-то дня два.

Вот ведь, Пётр Узлов!

Вот ведь, Сорви-Голова!

 

Уличной пошлости

редкий тын!

Ленинградского андеграунда

нерадивый сын!

Не ожидали мы

от него такого вот трюка!

Но добрая волшебница

из театра «Вампука»

 

ни о чём не узнала!

ХЭй-ла-лА!

Никто ни о чём не узнал!

Хэй-ла-лА!

 

 

* * *

…А ему продолжительный смех не помог

и даже собачьей шерсти клок.

 

Не помогли враги, обновки,

гранаты и мышеловки.

 

Пыталась ли выручить Магия Места –

никому не известно.

 

Бомж Алексей – временнАя завеса

между идущими лесом

 

и предтечей рутины всей

или молитвой. Бомж Алексей

 

без жестких заплат – дурной человеческий глаз,

бескомпромиссный вальсок через раз,

 

жёваный дверной глазок

и проклятье через часок.

 


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32