Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

 

Николай Старообрядцев

 

Из поэтического цикла

«Карликовый пудель в Древнем Риме»

 

 

* * *

Шепелявь на меня, змеюка треклятая

Пергамент порву – не пойду на попятную

Ты меня знаешь – лучше не трогай!

Коли сказал – обязательно сделаю!

 

 

* * *

Твои глаза меня не беспокоят

Нездешний взор терзает плоть мою

Я обращусь ко тьме, простясь с тобою

Чтобы спросить её: ну что ещё такое?

Что за херня опять стряслась?

 

 

* * *

По телевизору бывает

Покажут что-нибудь толковое

Погоду или порнографию

Или какое-нибудь еловое

Древо дюже новогоднее

 

 

* * *

Я священника встретил в чаще

Попросил: благословите, дяденька

Но ответил он грозно: не мешай

Мне гербарий сбирать, мальчик

Это сейчас поважнее будет

Уж поверь моему опыту

Из уважения к сану послушай

Действовать нужно иначе:

Лично в храме бывать почаще

А не лезть под руку горячую

 

 

* * *

В четверг себя уже нельзя

Вести как в среду одинаково

Ватрушку заедать блином

И сверху кулебякою

 

 

* * *

Воробьиная песня знакома мне с детства

Я даже пробовал её переводить

Но там ничего интересного нет

В ней важен не текст, а весёлый мотив

 

 

* * *

Зачем вы, русские,

Христа распяли

Что он вам сделал?

Чем вам насолил?

Ах, вы не знали!

Ну тогда простите

Претензий больше нет.

 

 

* * *

Лысый череп блестит на солнце

Многие сведения собраны в нём

Но в холодной воде ногу свело

Придётся идти на дно камнём

И впоследствии воздержаться

От осведомления любопытных

Слушателей и верных учеников

 

 

* * *

Россия нам дана не просто так

Ей быть растерзанной на грядки!

Где хрен взойдёт, и где сорняк

Нам даст досуг его головотяпки

Ведь Русь – земля, а не пространство

 

 

* * *

Среди звёзд по космосу

Музыка разносится

Световыми волнами

Воздуха ведь нету там

В космосе, то есть

Ну а что за музыка?

Очень сладкозвучная?

Это как сказать.

Нельзя ли поподробнее?

Да как будто бормашина

Сверлит зуб без остановки

Триллионы лет

 

 

* * *

Из камня столбы или колонны

Могут поддерживать крыши

Храмов, домов, галерей

Могут и глаз услаждать

Благородного человека

Длящего дни среди них

Но если падать надумают

Эти колонны вдруг

От ветхости или взрыва

Они его не придавят

Ведь он убежит

А на место своё

Поставит плебеев

Вот их и придавят

Колонны

Или

Столбы

Или

Что там ещё

Их ведь не жалко

Чего их жалеть?

 

 

* * *

Вот ты – ты кто?

Да никто, а лезешь

А я? Я? Я-то что?

Тебе какое дело?

То-то и оно!

Сиди себе, помалкивай!

Ишь какой нашёлся

 

 

* * *

Береста на берёзах – самое то

Смотреть одно заглядение

А если на тополях или елях

Вызывает резкое отвращение

Не место ей там, вот и всё

Это же сразу понятно

 

 

* * *

У Анны Иоанновны была

Карликов коллекция

И каждому из них была

Дана высокая протекция

А как пришли большевики

Все карлики сбежали

Так и живут по деревням теперь

Все свои радости-печали

С крестьянами деля

А кто и в партию вступил

Борется с кулачеством

Крестьянское имущество деля

Урицкий, например.

 

 

* * *

Мысль поэта –

Худосочная козявка

Только где-то

На извилистых складках

Мозгового вещества

Застрекочет жалко

Тут же он её хватает

Да и к ногтю!

И пришпилит на бумажку

Будто сочинил

Врёт, скотина!

Такое сочиняется само

 

 

* * *

Мне бы хлеба белого кусочек

Отломить и отнести с собой

В край суровый, в стан рабочих

В общем, просто взять и съесть

 

 

* * *

Зачем мы продали Россию?

Она сгодилась бы ещё

Мы по полям её б носились

Взад и вперёд на лошадях

Рысцой, галопом и аллюром

Со взбитой ветром шевелюрой

И все бы бодро говорили

В салонах и на площадях

О красоте ногтей и духа

О боже мой, какая скука!

 

 

* * *

Такая тишина,

что можно отупеть

Лучше говорить

Или песни петь

Или заорать

Хлопнуть по столу

Кулаком как следует

На столе — на скатерти

Станцевать ногами

Всю разбить посуду

Растоптать сапогами

На пол нагадить

На обои наплевать

Ну и ладно, иногда

Можно себе позволить

Некое чудачество,

Так сказать

 

 

* * *

Вот я и умер. Лежу во гробе

Сверху какие-то царапки

Забеспокоился, осведомляюсь:

Кто вы, друзья или враги?

Мне отвечают: всё в порядке

Мы за идею, товарищ, пойми!

За какую идею? Высокого стиля?

Эпитафию пишете для меня?

Нет, отвечают, мы не пииты

Чтобы над эпитафиями корпеть

У нас просто лапы когтями покрыты

Как и полагается чертям

Смиренным сынам сатаны

Мы за идею посмертного воздаяния, голубчик ты наш дорогой!

      

 

Дарья Ивановская   Сергей Шабуцкий

 

 

7683-k

 

Значит так. Был у тебя праправнук.

А ему, значит, не было равных.

Первый разведчик на весь космонатый флот.

Бывало планету найдет, прилетит, на ветру постоит, из речки попьет, травинку надкусит
и скажет: фигня, колонизируйте без меня.

А то: ничего, сойдет.

Однажды чохом шесть планет облетел. И все не те. На одной трава коротка, на другой не те облака, третья – вся не така, но лучше последних трех.

Вот он думает: пустобрех,

обещал найти то, чего нету.

Никому я

такой не нужен.

Разве что на седьмую

планету слетать

и баста.

До нее часов полтораста

и обратно

столько, столько и раз полстолька, должно хватить в аккурат.

Ну, долетел, значит, вышел и говорит,

как они все, космонатые, говорят:

 

«Внимание, бортжурнал!

Запись. Проверка.

На старой луне

На могильном пне

Сидит колун о семи руках

В глазах бело варево

Во рту красно марево

Промеж рук жарко порево

Колун, колун, возьми у меня ремень

Поди, колун, к рабе Божией

Семь-шесть-восемь-три-k,

Стяни ее под самые облака,

Чтобы дождем ей течь

По мне одному,

Чтобы ядру ее

Обо мне одном

Пылать не перепылать.

Чтоб я тут выжил, блядь.

И все, кто за мной.

Стереть. Переписать».

 

Переписал как надо,

Дескать, я, Комаров-седьмой

из второго отряда,

Сел в туман, квадрат прощелкал,

Сто на север от расчетной,

Данные от АМС

Подтверждаю, хвойный лес,

Флора, фауна, водица,

Все, что может пригодиться,

Засыпаю на ходу.

Холодает. Спать пойду.

 

Но вместо сна видел, значит, картинку:

Лунная пыль, след своего ботинка,

И сам ботинок тут же как есть в пыли.

Кратеры. Небо. Черное, без Земли.

Она же все время была тут, на этом фото.

Стерли зачем-то. Парни, вы идиоты?

А пока он смотрит свое кино,

Загадай желание. Нет, сегодня одно.

Извини, лимит.

А вот он, кстати, уже и не спит.

«Внимание, бортжурнал!

День второй.

Как всегда, имеется геморрой.

Эта зараза уже, похоже, заселена.

В ста метрах от корабля наблюдается, как бы сказать, она.

Ну или он, гуманоид женского пола.

Одетая или голый – пока не пойму. Да в общем, и ни к чему оно как-то. Пойду, узнаю насчет контакта».

 

И слушал, и спрашивал,

Отвечал и не понимал.

Забывал сказать «внимание, бортжурнал!»

Мне улетать? Улетать с тобой?

Мне оставаться тут?

Объясни мне, что это значит «всегда была тут»?

Ну какое «тут»? Тебя не должно быть тут.

Я не понимаю, как на самом деле тебя зовут.

Вот смотри, меня – Комаров-седьмой.

А тебя? Понимаешь, тебя?

Нет, подожди «домой».

Ну ты чего? Ну пожалуйста, пару минут!

 

А она, зараза, стоит, волосы мокрые выжимает. Там, говорит, дождь,

А здесь сухо… Нет, на той стороне не сесть,

Да и не надо. Ты останешься здесь?

Со мной? Что это значит «со мной»?

Я-то всегда тут была. А вот тебя нелегкая принесла.

Это дождя не должно быть тут, и все-таки идет дождь.

Скажи, космонавт, вот где ты живешь?

Где дом твой, знаешь? Ладно, не говори,

Освойся, походи вокруг, посмотри, траву потрогай, постой на ветру, попей из реки –
хороша река.

Тут – это я, это твои семь и три, ну да, семь-шесть-восемь-три-k,

Пусть Комаров, мне можно и без числа,

А я себя назвала.

Я пойду, у меня там дождь, мне пора. Пока.

 

…Спал он и видел картинку, ту же, только похуже. Пылинки проели ботинок, ползут по коже. Всюду пыльные холмики, как снежной зимой от пней. А небо такое же. Нет, вроде еще черней. И Земли на нем – ни ломтика, ни объедка.

С утра как обычно: «Внимание, бортжурнал! Выхожу на встречу с объектом».

Вышел и не узнал.

 

А она стоит, на том же месте, с мокрыми волосами, такая же, как вчера.

Дождь, говорит, идет, никогда не бывало дождя с утра.

Не сел бы на той стороне.

Что значит «кто я такая»? Что значит «откуда пришла»?

Как ты диктовал – восемь семь? Семь-шесть-восемь-три-k?

Я тут всегда была.

Ты тут погулял, посмотрел вокруг, траву потрогал, нашёл, где река?

Похоже на дом, нет?

Как бишь тебя? Комаров, да, мне можно и без числа.

Что значит «другая»? Я себя назвала.

Ну что ты смотришь, как старый колун на могильный пень?

Не я другая. Другой день.

 

День-то может другой, а картинка почти что та же. Пыльное море жрет свои берега, вместо ботинка – трубочки да фольга. А небо… да ну тебя, какая там сажа! Куда там саже, сажа, считай, бела. Господи, где Земля-то? Она же всегда была.

 

Мониторы сияют, на них заря занялась. Значит пора вставать. Отключил все каналы связи, вышел к своей заразе.

И не узнал опять. Во второй, понимаешь, раз.

 

И снова на том же месте стоит, вся мокрая, космы скручивает в руках.

Представляешь, дождь, говорит, на той стороне из берегов выходит река,

Там бы ты точно не сел.

Да, три-семь, эти вот цифры, семь-шесть-восемь-три k.

Как это «не узнаю совсем»?

Откуда я знаю, что тебе делать, что ты хочешь узнать?

Можешь пройтись, посмотреть вокруг, постоять на ветру, из речки попить, травы пожевать.

Вчера ты знал, что тебе делать? А сегодня тебе зачем?

Вот ты кто? Комаров, а тебе никак без числа?

Я ведь тоже себя назвала.

Ну хочешь, можешь коснуться меня рукой.

Что значит «другая»? Я не другая.

День другой.

 

Коснулся, само собой. Да еще как. Насчет касаться праправнук твой не дурак. Потом боялся уснуть: а вдруг это все в голове? Да нет, ну вот же, волос на рукаве. Уснул под утро. И снилась ему Луна. Не спрашивай лучше. Да, еще как страшна. И опять никакой Земли, будто бы так и надо. Черт бы с ботинком. Землю верните, гады!

 

А утром пошел на свиданку. Ну да, опять. Надо же в третий раз ее не узнать.

И что ты думаешь, стоит, вода ручьем течет по рукам,

Представляешь, говорит, никогда по утрам не шел дождь.

Что «опять семь-шесть-восемь-три k»?

Ты, кстати, вон туда сходи, посмотри, как там разлилась река.

Что значит «ждешь»?

Волос на рукаве – ну и что, волос, вон камни лежат, старее старой луны,

Ты не можешь вспомнить, ты можешь только узнать.

Все повторяется, даже сны, но что же теперь, не спать?

Вот я себя назвала. Не выдумывай, назвала.

И ты себя назови, хоть раз без числа.

Не надо махать на меня рукой.

Не я другая, день другой.

Тебе не нужен другой?

«Такой» – это какой?

 

Слушайте, бабы. Хватит меня морочить. У той вчера волосы были короче. И вот настолько, за ночь, они – никак. Пускай я сапог, пришелец и сам дурак.

Просто скажите уже, которой из вас я нужен? А может вам надо, чтоб каждой из вас по мужу? Да как два пальца: сейчас напишу в отряд, они вам тут всю фауну осеменят. Не обижайся! Прости, ну прости дебила. Просто не надо другую, оставь, как было.

Просто, я в жизни так не влипал никогда: любую из вас… стой! Погоди! Куда? Ну смотри, называюсь: Я – Комаров-без-числа. Я же назвался! Да знаю я, что ушла.

 

Шел он и шел сто метров до корабля. Ну, и как думаешь, приснилась ему Земля? Вроде уже пора.

И вот – ни следа, ни ботинка, ни горизонта в пыли. Только небо черным-черно. А на нем – полупузырь Земли. И голос: всегда была тут, всегда была тут, я всегда была тут. И голос тот был ему до утра.

 

И вот она снова ждет, кажется, долго ждет, волосы уже сухи.

И не говорит о дожде, не предлагает попить из реки,

Не рассказывает о том, кто колун, кто пень,

Не талдычит про другой день,

Не советует походить вокруг и посчитать облака.

Напомни, прищуривается, как ты там говорил, что там «восемь-три-k»?

Что значит «не знаю»? Как это «не узнал»?

Давай, космонавт, сначала.

Вот я тебе назвалась – и ты бы себя назвал.

 

Хорошо, отвечаю. Но только это надолго.

Я не Земля, не Европа, не космофлот,

Я не Чандрасекар, не Шёнберг,

Я не Волков-Пацаев-и-Добровольский,

Не Платон, не Брэдбери, не Сваровский,

Я не тот, кого в отряде зовут

Комаров-седьмой,

Я не Хаббл и не «Хаббл»,

Это… в общем, ни тот, ни другой.

Я не герой и не автор сказки,

Я не этот, с мордою в белой краске.

Я не Луна, не ремень,

Не колун, не пень,

Не голос из бортжурнала,

Не эта ракета, не бог из машины, не велосипед,

Хотя, пожалуй, немножко велосипед:

Так-то нет, но для тебя-то да,

Ну, и пень, ха-ха-ха, бывает, когда по пьяни,

Я не…

 

И, пока говорил,

День не мог уйти никуда.

 

Анна Глазова

 

ДНЕВНИК РУМПЕЛЬШТИЛЬЦХЕНА

 

растворился в себе,

сам-друг?

от себя не уйдёшь,

ты, ушедший в себя,

давай тебя выведу,

давай правую в левую,

ноги в руки.

 

*

сучок первобытного дерева,

румпельштильцхен,

ищет куда бы вонзиться

и каждый раз

прорастает –

попался –

в дрожащие пальцы молчальника.

 

*

новое узелковое письмо:

кто кому протянул руку –

и она не повисла –

вплетает петлю в сеть как

 

цепь совпадений

исчезающих вероятностей

поверхностей

слов

 

*

земля круглая

а пространство квадратное –

пойди обживи разницу,

 

во все стороны на перекрёстке

завяжи узелком

на обратный путь

пропущенный шаг

 

когда каждый угол –

свой чей-то узел.

 

*

исчезновение времени

пока ты о нём забываешь:

оно проходит

а ты по нему идёшь

как по лесу –

время растёт

на себе же, прошедшем.

 

*

что-то научилось делиться:

«давай поделюсь!» – и себе стало братом

потерялось, единство,

разделило потерю,

себя – клетку – открыло;

 

и всегда теперь тянет

этим с кем-нибудь поделиться.

 

*

в поток входят

не двумя пальцами

а оттолкнувшись.

 

зря не ходят

посуху рéки;

 

и в любое движение

приходится не удержаться

и впасть.

 

*

снова изобрести колесо –

потому что оно не шагает,

не склоняется в сильную сторону,

чтоб оттолкнуться, в слабую,

 

и пусть оно ездит –

наездит тропу,

 

пока ты там ходишь,

идёшь лесом.

 

*

сеть путей сообщения

и ты в ней – ветер на перепутье,

ищи тебя не сыщи.

в трещину на мосту смыкающем стороны у тебя в голове –

в одну вылетело, в другую влетело –

с плодородной пылью надуло

размножающую пыльцу.

 

*

обречённость:

оброк и надел

дела речью;

на длину разговора

налагается розницей человек

и уже изречённый

взамен получает обличье.

 

*

«я,

ячейка,

вложи в меня ум,

загрузи пальцы» –

 

«пойди поищи,

где вопрос,

кто охотник и

кто фазан»

 

*

Марии Степановой

 

сумерки истекают

во всём не пересвеченном мыслящим взглядом.

сон мудрости рождает разум,

с разумом

разбавляется свет.

 

*

смешение / смещение:

как свет прямой и отражённый

на границе собственной тени.

 

у солнца корона – не наглядеться,

но у луны – лицо.

по чужим приметам

узнаёшь собственно свет.

 

*

не расставание

а растáянье

прошлого места

в призрачной памяти

в слишком долго открытом глазý,

хотел видеть виды

и увидел –

снег съедает себя.

 

*

место в воображении

где вода прекратила течь

пространство сжалось пружиной

вынута тяжесть

свет сложился со скоростью

не конец ему и не срок

а мёртвая точка,

выносящая только

закон сохранения.

 

*

в следующий раз

повторения не будет –

верни его,

оно всё-таки вертится,

 

каждый раз не такое

положение разрыва.

 

*

покрытая сажей сова

будто летела сквозь дымоход

из моего глубокого сна,

давай

забудем где лес и дерево и дрова и зола

выметем

не из дома а в дом

из перьев.

 

*

ляг

и

чем тише тем тише.

всё же земля

это склон и откос и обрыв и овраг

а не чьи-то заборы.

 

переставший жить

преступил все границы,

невредим,

уже забран.

 

*

корень ядра –

его оболочка,

сам себя облекающий

в густую спутанность,

и всё связано

вязкостью

с ним

и облако

и клубок, – избавлено.

 

*

в тупике

обостряются чувства:

тупик открыт

для всех и ни для кого,

слепое откровение глухоты,

игра на проигрыш

серых и серых,

ничья.

 

*

овца избрана

яблоко избрано

избран изменник

прямым действием произвола;

 

ты решаешь:

я действую

и как к причастию

несёшь паданцы в рот.

 

*

растение дышит

в обратную сторону:

ты выдохнешь, я вдохну

в память синезелёной водоросли

поднесённой как зеркало

всем кто дышит

как будто сам

 

*

 Нике Скандиаке

 

что сказать немой певице?

касательно устного:

касаясь губ:

читаешь по ним,

снимаешь знак с языка,

говоришь/оговорись,

пишешь/условно,

кто-то записывает песню на носитель

кто-то несёт

да не бред

а пересобранный лад.

 

Евгений Сошкин

 

* * *

проснувшись в запертом помещении

он видит что на него как и давеча

и третьего дня все так же ощерившись

наступают медлительные чудовища

 

перемещаясь едва заметно

словно группа тайцзи но медленнее

преодолевая не более метра

в час но упорные в своем намерении

 

и вот он лавируя меж чудовищами

то хватается ради шутки

за их мандибулы как за поручни

то оттопыривает им чешуйки

 

и тогда становится слышно

как ликуют невидимые болельщики

но чудовища действуют слаженно

и постепенно берут его в клещи

 

и клещи смыкаются на его горле

а он отодвинувшись на вдох от агонии

кричит чудовищам что они аллегории

не что иное как аллегории

 

 

Деревенская баллада (Яэль)

 

как вела на веревке

белье через двор

 

колышек

лужа

кость

 

преградил ей путь

знаменитый вор

 

леска

безмен

юла

 

где хозяин хозяйка

с мылом смылся поди

 

градусник

ранец

трут

 

с легким паром скипнул

не попал в сапоги

 

штопор

медаль

портрет

 

говорят что японки

исполняют без слез

 

гребень

открытка

брошь

 

любые желания

своих китаёз

 

норка

сачок

бинокль

 

покорная баба

говорит поняла

 

пряжка

ведро

костыль

 

непокорная говорит

я поняла

 

крестик

духи

сова

 

поняла усыпляет

как молоко

 

грелка

седло

рапан

 

колышек ночи

входит легко

 

лужа

сарай

платок

 

Легенда о динозавре

 

вечером кинозритель смеялся

до упаду или ревел ревмя

а я засыпал посреди сеанса

и папа относил меня к муравьям

 

сарая дешевле того сарая

в Планерском было не найти

по моему топчану петляя

проходили муравьиные пути

 

там была большая развязка

на линиях роста рук и ног

мне снилось что в море дельфины резвятся

и я на них наводил бинокль

 

у моих муравьев были твердые понятия

и они огибали мои сны

и мои органы восприятия

и не заползали в трусы

 

однажды родители меня не взяли

с собой на страшный японский фильм

на Легенду о динозавре

и мне в ту ночь не приснились дельфины

 

мне приснилось что я динозавр

что я заснул посреди сеанса

и объятый ужасом кинозал

не смеет плакать или смеяться

 

* * *

близости катастрофы не чувствовалось

бугорок в паху не болел

 

слева или справа

так и не вспомнил пока работал

 

тем утром он рисовал приближение ветра

трудился пока что-то не залетело в глаз

 

огромное как нога кузнечика

в левый

 

поморгав он увидел что парк превратился в парк

аттракционов

 

мольберт и он сам стояли в центре сверхзвуковой

конической центрифуги

 

к стенкам ее прилипли организмы живые и мертвые

маленькие объекты и части больших объектов

 

тупые фамильные непрожаренные

вчерашние накладные плетеные

 

кое-что он успел разглядеть

виолончель сети с глазастой рыбой ножной протез

 

прежде чем центр смерча сместился влево

привычно заныло в паху

 

Александр Скидан

 

СТИХИ ИЗ ФЕЙСБУКА

 

нажми на точку джи и птичка вылетит

это будет как <сердечко пронзено>

или как в 3D кино приблизят

чтобы видело оно

 

и не дочитав ламарка

с кольчатыми утверждая связь

подпишись на комменты в пробирке

истончаясь и виясь

 

это как стрела что метит дальше

но в полете замерла

в этой жизни умирать не дольше

чем сквозь тусклое стекло

 

*

какой искусство смысл имеет

когда оно немеет

 

и хуй когда он не стоит

или пизда не мыслит

и следователь говорит

и следовательно <не> существуешь

 

но знаешь если б не вокзал

не эти несгораемые клети

в твой смертный миг и я б тебя позвал

 

*

Последняя реинкарнация фланёра, человек-бутерброд. Профанное озарение. Точная рифма к рекламному щиту «Броска игральных костей». Праздношатающийся <в садах науки> пристраивается к бирже труда. Логистика свободного рынка. Маржа верлибра.

 

*

В Гамбурге, в итальянском свежекрашенном пансионе на Mexikoring, 22 за стенкой так жарко стонут, как будто ты человек-амфибия и выброшен жабрами на бутылочное стекло Репербан. Make science fiction, not love. <Памяти Тригорина>

 

*

взял зубровку в окружение

пробочку открыл ея

выходил из окружения

вел с собою языка

 

и у трех вокзалов плазменных

горло рвали мы врагу

ведь мы же с тобой ленинградцы

с платформы опять говорят

 

*

гитлер не отравился

борман не улетел

геринг не ополчился

гиммлер никого не съел

 

сталин не обосрался

молотов не прибздел

троцкий не обознался

ленина не у дел

 

никто никто не оставил

дело его живет

берию он отставил

а не наоборот

 

гудериан и роммель

вообще не со зла

отбывали номер

забивали козла

просто нам объявили

и началось

киев бомбили

много пролилось

 

переполнилась чаша

под литейным мостом

родила мамаша

распутина с хвостом

 

внимание внимание

поймали его

германия германия

превыше всего

 

шлепнули старца

отвели в большой дом

допросили страдальца

заштопали потом

 

подвинули кресло

налили стакан

родина воскресла

пошла на таран

 

заштопали и сели

под литейным мостом

суп с котом ели

крутили хвостом

 

и говорили шепотом

а что потом

 

*

с кем вы мастера культуры
еблись вчера на физкультуре
телеканале в смысле бляди
бычки в томате
гримировал лицо вам кто
подмышки брил и пизды
хуишки заправлял в пальто
и громко вопиял к любви отчизны
теперь вы стали недобитки
недорезанной гражданской войны
забирайте свои пожитки
и проваливайтесь в говны

 

13.04.2014

 

*

осени рентгеновские снимки

я не мог в тумане осязать

я платил блять недоимки

и еб твою мать

и ее сестру несжатую

мы чавкали как гать

и говорил вагоновожатый

которые тут временные фьюить

 

*

тарту

въебал барту

пересел на субару

бартер, йоптыть

и переехал как пить дать

 

*

не охуевай

садись в трамвай

такой сякой

такой такой

 

Арсений Ровинский

 

СТАЛКЕР

 

 1.

 

он вышел пьяненький

шумел камыш

камыш шумел в том числе об утраченной молодости

сердце блядь

вот как говорил камыш

блядь сердце

 

 

2.

 

высохли ёлки

кровь запеклась

чёрная шерсть

в паху ребёнка

переплелась

короче жесть

вокруг сидят

какие-то полупьяные тётки

и вылет в шесть

3.

 

они как дети

а я был как добрая фея им

но на этот раз началась настоящая мясорубка

я упал на колени в какую-то яму в гнилой ручей

и вот тут понимаете голос с неба

«Серёжа! бери биткоины!

бери Серёжа на всё!»

это было так страшно

что я послушался

 

4.

 

докладываю – я копнула

как Вы сказали

в правильном направлении

и сразу дало результаты –

Полищук и Васильев – приматы

Гительман – проститутка

остальные здесь просто не гуманоиды

потому что не может быть у нормального человека

например столько ненависти

или столько любви

 

5.

 

такая была очень яркая вспышка

чтобы понятнее было я могу вам сказать

что всё озарилось

буквально всё

всего на одно мгновение

но необычно ярким

и настоящим

светом

 

 

ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА

 

1.

 

они сидели с серыми лицами

и мерно покачивались в такт дебильной

латиноамериканской музыке

а потом как-то даже повеселели

и говорили

 

вот что ужасно

 

2.

 

ваши шприцы и ваши уколы похожи на

самый скучный секс в моей жизни

еще пять минут и я расскажу вам

про самый скучный секс в моей жизни

но до этого позвольте хотя бы минуту внимания

 

3.

 

спасибо маме бабушке и папе

за то что переехали в Москву

с Электросборочной

мы только поселились

и вот уже стучатся в нашу дверь –

приветствуем в Москве!

сдаваемся товарищи по списку –

по списку умному!

но мы не подошли

 

4.

 

в одной из квартир жил Дима такой

Дима такой был человек простой он одной

ногой постоянно стоял в могиле

во всем нашем доме он первый сказал –

предадимся, товарищи, братие!

все как один сдадимся и предадимся

в руки мудрейшего

5.

 

на Северлаге

ага ага

подняли флаги

из творога

стучат копыта

горят рога

у нас открыто

ага ага

 

 

6.

 

меня заперли, фак, опять меня заперли.

Александр Евгеньевич, Вы –

обыкновенный жлоб

именно так Машенька высказалась при нашем первом свидании

но потом улыбнулась

и даже поцеловала меня

 

7.

 

запарковался у бордюра высокого

и как теперь мне двери открывать

и выйти непонятно но зато

теперь нас не обманешь

мы  увидим сразу

если какая-нибудь хрень ну или так себе

а где всё хорошо и можно дальше

читать

 

 

8.

 

Болек и Лёлек вернулись домой избежав расстрела

Емельяна сказала им всё чего раньше сказать не умела

перемещаются по квартире как безумные астероиды

жрут что попало и вот лицо

Емельяны озаряется новым неярким светом

как лицо утопающей

       

9.

 

и громко хлопай крышка гроба
среди знакомых лиц себя не узнаю́
я прожила всю жизнь и вот чего скажу вам –

великий шанс нам дан!
теперь всегда мы сможем
всё объяснить сказать такое было время
тогда

 

Иван Белецкий

 

* * *
Вот дети, которые близко к смерти.

Вот заросли, на фоне которых играют они.

Каштан — уютное дерево, береза – страшное дерево,

но это другие деревья видно в школьном окне.

Зелено как нарисовано, шумно как лето.

Беготня на пропповском краю света.

Пахнет краской безвременья от турников,

учителя думают не о том, когда перестрахо-

 

* * *

Проехали полчаса, и телефон перестал ловить,

ехали в облаке. Только туман и деревья.

Личная эволюция, принятие, приобщение:

такую тьму хотя бы можно потрогать.

Сбоку начинают считать правильным, горячим счетом,

пытаясь уснуть.

Наружние мужики будто толкают вагон,

и цокают языками. Опрокидывай, опрокидывай.

* * *
Поезд выхватывает зеленый фонарь

с продолжающимися лучами, которые выхватывают

пристанционный дом,

в котором глава семьи с пословицей на губах

битых ждет сыновей,

из которых один обут, а другой разутый.

Зимняя пастораль темна и пахнет мазутом.

* * *

где прибранные улицы настанут

весна исполосуется цветами

а воздух будет весел и промыт

они доносят клетчаты рубахи

они наденут кремневы рубахи

и скажут что соскучились умы

тем более соскучились могилы

тем более соскучились дома

царь-народ в глубоком поле

ищет землю целовать

ничего не происходит

ничего не обоснуешь

нечего обосновать

 

* * *

Бежала по улице в порванном платье,

разбежалась по улице в порванном платье,

деньги забрав, приданое спрятав.

 

Тетки ее, не ругайте ее.

Да, тетки ее, не ругайте ее.

Пусть смотрит на вас землей земляною,

она принесет вам отрез и тысячу новыми.

 

Крик выдувайте на улицу,

вы крик выдувайте на улицу,

где то ли ружье, то ли топор:

ее муж покричит вам через забор.

 

Вы все постареете до конца,

и двери, и ткань на скамье.

А крик это то, что наследуетца

и остается в семье.

 

* * *
Зевота сходит с языка,

Икота сходит с языка,

Паника полуденных угодий.

И ветер трогает траву,

И свет преследует траву.

Мы ниже полдня и травы,
Встав на бетонный блок в траве,

Мы смотрим на луня из-под полыни.

Мы смотрим на полынного луня.

И лунь отбрасывает тень,

И мир отбрасывает тень.

Мы вроде слышали про смерть,

И даже видели про смерть,

Нас даже приводили на поминки.

Мир огорожен и богат,

И тени на траве лежат,

И горизонт как земляная куча.

И полдень страшен как во сне,

И увлекает как во сне.

Не скучно и одновременно скучно.

 

* * *

А вот и желтая луна

Из окончательного сна,

Вот гребень лесополосы

И меловые псы.

 

Прибывшие не гасят фар

и молча слушают эфир.

И радиоволна как ночь скупа.

Копай, срывая волдыри

и умудряясь до зари.

Копай.

Нене Гиоргадзе

 

Фотобумаги

 

Глянцевая и матовая фотобумага  влюблены друг в друга.

У них нет ничего общего,

скорее наоборот, их характерные свойства – включая гендерные –

абсолютно различны.

В то время, как женская матовая бумага поглощает свет,

мужской глянец отражает его.

Они никогда не пересекаются.

Их трудно увидеть в одном и том же семейном альбоме.

Каждый заказывающий печать знает, какой тип бумаги выбрать

и никогда не путает матовую с глянцевой.

Похоже, нет у них шансов,

тем не менее, они влюблены

и в мыслях постоянно навещают миры друг друга.

«Мы единственная реальность в вашем мираже».

Да, именно это, к нашему изумлению, они утверждают.

 

 

Замочек

 

Грузовики по доставке товаров ездят, в основном, по ночам.

Они развозят всевозможный груз: еду,

стройматериалы, бытовую технику и т. д.

Когда не за рулем, водители

остаются дома и, по возможности,

удовлетворяют сексуальные и другие потребности.

Пьют виски, матерятся и

стараются поменьше думать о любовниках своих жен.

Пот на их крепких, загорелых, мускулистых руках

похож на кипяченую воду.

Эти водители ничем не отличаются от других,

если бы не невидимая татуировка замочка на их лице –

им никогда не говорят, какой груз они развозят.

 

Перевод с грузинского: Андрей Сен-Сеньков

 

 

 

 

Сергей Сдобнов

 

* * *

в самолете воздух можно резать ножом

в крови соседа нашли сомнения  в округлости земли

и на каждом вздохе случается небо

как бы в воздухе мы себя не вели

 

лед тает а вода не имеет ничего против

бутылок, кранов – состояний странных

 

и если чё – у нас и того нету

но какого света

 

но что если не вода в тебе

а одно лишь дно озера Мичиган

 

взгляни на камень у дороги и приложи его  к щеке

так поступают с землей ноги шагающие налегке

 

 

* * *

так бывает светло что закрыты везде глаза

зашел в метро без метро под землю нельзя

 

и на улице как бы страшно не было а все-таки нет

плохих дней а у нас нет своих следов

 

а ты стоял и хотел стать камнем

но все камни были заняты так

как этому человеку идет голова

а тому – трава

 

 

* * *

ну какие дела

вчера собака была

на четырех ногах

а потом смотрела на следы с другой стороны

земля прилично себя вела

только падает что-то всегда

не дождавшись паденья другого

мы не держим своей тишины и

и к чужой тишине не готовы

 

 

* * *

на  площади парада в тишине

стоял предмет и обливался кровью

и думал

как плохо непонятно в этот день

тебе и мне

 

 

* * *

каждый дом твой горит

сунул бы руку в огонь

но пожар начинается только когда

дом твой горит

 

с крыши капает вода

тушит сердца

потом их подбирают дети

и курят пока дом твой горит

 

 

* * *

что с тобой? долго смотрел в окно –

там все хорошо, а больная птичка уже луна

или как я тебя люблю когда воздуха только на

 

чужие жизни перевернутые листом

и капает с лица маршрут и дом

в сердце своем не замечая отсутствия сердца

уходящего дня

ты помнишь как ели тьму кругом

и вещи теплые росли звеня

 

 

* * *

в тревожном состоянии человек поправлял уголек в костре

и думал о постоянстве

рук и рек

и думал о расстоянии

между самим собой

 

и тут он вспомнил что оставил глаза в метро а руки в земле

а за каждой стеной

земля идет без тебя

собирает крышечки от огня

жует свет

 

 

* * *

а он читал пока свет белый

а он считал пока не кончились пальцы

и вокзал никуда не уехал хотя всех звал

 

он считал белый свет своим делом

там твои плывут корабли и не видно земли

и готовы к печали

 

а разве рука это еще не земля говорил тот

кто потом оказался в земле

 

Сергей Соловьев

 

Проемы

 

. . .

 

Шеф-повар Пенг Фан из провинции Гуандонг
приступил к приготовлению особого супа:
отсеченная голова индонезийской кобры глядела
как он ловко шинкует ее оголенное тело
с содранной кожей, в которой жил еще легонький ток,
и, кривясь разинутым ртом, входила в ступор.
Уважаемая семья, заказавшая этот деликатес,
сидела за крайним столиком у окна,
в котором отражались пламя свечи и лес;
переходя ко вторым закускам, они говорили о феномене
плюющейся кобры: как же она плевком в глаза
попадает жертве с расстояния 2-3 метров? И поясняли
внучке: это две струйки такие, как у клоунов на арене,
помнишь, когда они плачут? Только она это делает ртом.
Но интересно вот что, возвращаясь к димсам: едва ли
она различает глаза у жертвы – дело в том,
что зрение у них не ахти. Ставились опыты на манекене:
она плевала в глаза, нарисованные на животе. Муза
поваром водит, суп на славу, он моет разделочный стол,
напевая милое из Ши цзин, он ведь в седьмом колене
мастер, берет ее голову, чтобы бросить в мусор.
Музыка, говорит, это люй-люй, 12-ступенный укол
пяти стихий… И вскрикивает: голова кусает его,
он ее стряхнуть пытается, как детскую варежку
на резинке. Семья переходит к «столетнему яйцу» –
последней закуске. За соседним столом играют в го
и доедают палочками что-то похожее на опарышей…
и на повара – бледен стоит в проеме, руку к лицу
подносит и валится, губы в пене. На том свете
они срастаются в единое тело – вся труппа:
повар, змея, семья и немотивированные соседи.
Государство, говорит Конфуций, – искусство супа.

 

. . .

 

Он лежал на ее бедре и тихонечко дул во тьму,

как на легкую пенку на молоке, на оторочку

ее сорочки, и улыбался, скользя ко дну.

А в соседней комнате, только бог знает где –

крохотный суфий кружился у ног ребенка.

 

. . .

 

Пойдем, моя девочка, моя мать и мачеха,

помолчим, побродим, как люди некие,

в тех краях, где живут башмачкины

полевые в припыленных шинельках,

где кульбаба с пижмою говорят, мол, с утра

кашка ларина вышла замуж, и с онегиным

мелкоцветным не по-летнему холодна,

где люцерны книжные в лютиках обрусели,

где трехлистные карамазовы с папенькой на одре

каменистом, и сурепка масляного воскресенья,

и один меж мирами плывет андрей.

 

. . .

 

Было у нее четыре тела

и одна душа:

в одном – ходила,

в другом – летела,

в третьем – любила,

то есть старела,

а четвертое не нашла.

Леонид Шваб

 

* * *

Порывами ветра как мотопехота

Перемещаясь наверх к розмарину лаванде

Осваиваясь на новом месте не веря глазам

Дальше граница туда никогда нельзя

А здесь

По левую руку ничейные дети

По правую руку еноты олени

Ты должен кивнуть или махнуть платком

Только дать знак

 

Олени пойдут как черви

Еноты пойдут как медузы

Дети пойдут как живые

 

 

* * *

В полях неспокойно

По краю идет кулик

Горностай завывает и светится синим огнем

Дрожание почвы создает небольшие правильные круги

Горизонты важны или совсем неважны

 

Как земля зарычит как сглотнет работоспособного старика

Молитва вернет совершенно нежизнеспособного

Безвольного старика

Под симметрией я понимаю раздор

Овощи наши друзья

Морковь это наша судьба

 

Занося мотылька в дом

Ты нарушаешь закон

Я нарушаю закон

Когда захожу в дом

 

Скорая гибель как радуга как рабочий класс

Летом любовь зимой карнавал

Не очень-то привечают не правда ли нас

 

 

* * *

Как вдруг напрасно вы держали слово

Музы´ ка лжет но автор безупречен

Домашние животные слабы

Мы есть недаром пулеметы

На удивление страны

 

Я снова стал вольтерьянцем

Кипение живых форм смущает однолюбов

Оснастка доморощенная золотая

Развертка геометрически простая

 

 

* * *

Я пойду объяснять что злая собака и черт за углом

Незаметны в моих глазах

В моих глазах неловкий человек

Есть просветитель может быть агрессор

Награда за ум проницательность смерть филосóфа

Устройство сужающийся коридор две комнаты и вспомогательные

Кухни кладовки двенадцать футляров для жизни

Стена покрывается солью как материк

Ты уже не поэт но еще не ковер-самолет

Отставной офицер или в самый последний миг

Надомный портной

 

 

* * *

Вода не кристалл не червонец

Кустарники очерчивают виды

Одножильная паутина

Меня любила так меня любила

Мой директор подлец

Я не взываю к справедливости

Чернорабочие мои

Без жилья без семьи

 

Там управляет вирус что ли нежный

Заря в пределах кубометра

Сыры и сардины в коробках легли

От корки до центра земли

 

 

* * *

Вечерний свет объединенный свет

А-бла а-блы а-нóрес

Насколько прост как табурет

Настолько незнакомый голос

Я твой поместный дворянин

Я твой почетный гражданин

Мой паровоз всплеснув кипучими руками

Холодной курицей в окно резвяся вылетает

Как сухофрукты фрукты смущены

И в танце сходятся заклятые враги

Муниципальные служащие и дикие кабаны

 

 

* * *

Нельзя сказать доброе утро госпожа Мирон

Уместно сказать госпожа и выдохнуть на раз и два

Пока живой скажи свинец хурма

Мы люди

Мы людей неодинаковы

Противогаз одновременно газ

Я купил полдеревни и через год уступил в убыток

Моя печаль госпожа не печаль а такое свиное сало

Зачем вокруг облепиха гитара

Почему все ушли от меня лопни мои глаза

 

Василий Бородин

 

 

 

АЛКОГОЛИ

 

1

от печки душно, и сама тоска –

счастливая, как тёмные глаза.

жар-птицею глядят ТРИ СТАРИКА;

ночь-речка – в точках, как ничья слеза.

 

в неё влюбился долгий-долгий дождь,

он плачет, потому что он ожИл;

кто знал эту обломовскую дрожь,

и крах, тот сОздал этот огнь для жил,

 

фальшивящий, как жалкий бенефис

восьмидесятилетнего певца.

глаза тоски светлы и смотрят вниз,

и я уж не могу поднять лица

 

2

вся как наждак и воробьиный гвалт,

как некое «патроны подвезли!»,

приходит ЗАКАЗНАЯ, и подвал

любой как бы взлетает от земли

 

тем более – прекрасный пыльный сквот.

но кто с ней ранним вечером гулял,

тот как святой сиял, как идиот,

как в дерево влюблённая земля.

на дереве пустое спит гнездо,

и все вороньи слётки на земле

кричат, кричат, пока звезда с звездой

не скажут им о силе и крыле

 

3

как ясные, разумные слова

в поэзии сплетаются в фигню,

смиреннейшая СТАРАЯ МОСКВА

даёт в тебе простор тому огню,

 

с какого начался пожар Москвы,

и ветер рад был пламенем писать,

как на пиру библейском, но увы –

нам не от кого тут себя спасать:

 

единственный наполеон – враньё

себе о том, что можно стать иным,

но это пламя дышит и поёт

на ветхих крышах утренней вины

 

4

итак, вчера ты юн, а завтра стар,

но этот промежуток – как змея,

и ты с гранёной стопкою NORD STAR

сидишь и думаешь: «я… я… я… я… я… я…» –

 

длинней, чем Ходасевич! и желтей

твоё лицо, и волосы серей,

и даже меньше денег и путей,

и, дай-то бог, помрёшь ещё быстрей,

 

но в льдистых этих гранях – летний свет

и тот всепроясняющий покой,

когда, как бы суммируя ответ,

мычишь и в полусне ведёшь рукой

 

5

как дева хрупкая внутри себя как сталь,

а голос нежный – серной кислоты

фонтанчики пускает, так и та

ДОРОГА ЗИМНЯЯ, какую выбрал ты.

 

так на заводы шли в сорок втором

подростки: встать на шаткий табурет,

точить снаряды, и пустым двором

идти домой и плакать во дворе.

 

но всё-таки победа, что бы ей

мы ни считали, брезжит в каждом дне,

и зимняя дорога всё теплей,

как свет, уже ночной, в чужом окне

 

 

МАРТ

 

сердце внутреннего льва

до свидания долой

солнце внутреннего рва

небо с точкой и иглой

 

рыцари звенели вниз

по капели солнце жглось

синь серебряные дни

гОры голосом насквозь

 

парты вЫрезать стрелу

годы талые поля

пели дерево во мглу

полдороги и земля

 

змейка змейка череда

отражений от стены

колокольного труда

и капели-глубины

 

это нимбами теснясь

материнство и заря

на искрящем срезе дня

горным инеем горят

 

* * *

как мокрая пыль – не сырая земля,

так эта тоска твоя, интеллигент,–

не горе народное. а на полях

пометки – не неурожай

 

ты воешь, свернувшись в ночного ежа,

но ведь не от голода – так, от любви

невызревшей и головной,

от мертвенной ясности: да, ты говно

– и все пишут: уезжай

 

представим отчизну как спирт со змеёй

в стеклянной коробке, но школьный звонок –

как взрыв, и волнами весна в окно

распахнутое плывёт

 

представим пустые поля под дождём:

 

оставим пустые поля под дождём;

представим незлых старух,

их валенки летом, лязг во дворе:

пёс дёрнул цепь, сумрачный кот прошёл,

синяк у снохи ещё не сошёл,

а сын три дня как в земле

 

и дальнего поезда стук сырой:

представим решимость, что ты герой:

граница, свобода, победа – вой

в коленки лбом, головой

 

 

* * *

и я прощения просил

что попусту люблю

на выброс жизнь на выброс жизнь

а в небе хорошо

паслись созвездия стрижей

и где-то поезд шёл

 

усталость занавесок на

вагонных окнах; их

обвисшей, складчатой тоской

и чай заболевал

паслись созвездия стрижей

над мелкою рекой

и головою тряс козёл

и чёрный бык кивал

 

в просветах лёгоньких берёз

лазурь стояла как

воздушный ельник; поезд шёл

и в чае сахар сник

река стряхнула солнце, а

созвездия стрижей

немного сдвинулись назад –

как бы сгорел дневник

 

жевал детёныш саранчи

зелёный лист, и пух

легчайший на листе тепло

светился как печаль

и время острым войском шло

и ход его молчал

 

 

* * *

– товарищ чай

– я крот, товарищ ночь

 

в орлиных крыльях

вянущий поток

воздушный вдруг

усиливается

 

– товарищ лес

– я прав, товарищ царь

 

смыкая на пути твоём ряды

еловых мелких игл,

ветки дней

смыкая, чтоб ты слышал пульс корней

– товарищ пир

– я тризна, милый храм

 

нам галок надо больше:

тесноту

духовную и звуковую – ту

что радио умеет по утрам

 

– о-у, о-у: товарищ песня пьёт,

зубами кран

 

холодный прикусив

товарищ небо ясен и спесив

товарищ дым

метаморфозы вьёт


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32