Издается в Израиле (Тель-Авив) ● Главный редактор: Ирина Врубель-Голубкина ● E-mail: exprocom@gmail.com

Йоэль Регев

Совпадение, генезис невозможного, прокрастинация

1.    Материалистическая диалектика совпадений ставит перед собой задачу концептуализации вопроса о соединении несоединимого, без его облачения в какие бы то ни было вторичные по отношению к нему одеяния, без какой бы то ни было его территориализации (неизбежно сопровождавших до сих пор даже самые радикальные попытки постановки этого вопроса). Соединение несоединимого, удерживание вместе разделенного, сохраняющего его в качестве разделенного, должно сделаться объектом мысли как таковое, в непосредственной и прямой форме. Именно подобного рода непосредственное мышление соединения несоединенного как наиболее первичной реальности и осуществляется главным постулатом материалистической диалектики совпадения – постулатом о том, что единственной субстанцией является совпадение.

2.    Если основной вопрос философии – это вопрос об удержании вместе разъединенного, а подобное удержание является первичной основой всякой реальности, наиболее реальным во всяком реальном, тем, что существует само по себе и служит основанием для всего прочего существующего, то главным предметом спекулятивной интервенции должен стать вопрос о том, каким образом может осуществляться соединение несоединимого. Подобное соединение требует, во-первых, того, чтобы несоединимое оставалось разделенным, а, во-вторых, того, чтобы, несмотря на его разъединенность и не теряя ее, оно все же было бы и соединено. Таким образом, речь идет об одновременном сохранении максимума соединенности и максимума разъединенности. Мы можем ясно и отчетливо различить два возможных способа подобного рода сохранения: минимум разъединенности или же минимум соединенности. Именно эти два атрибута и являются наиболее первичными свойствами субстанции, мыслящейся как соединение несоединенного, или как совпадение.

3.    Поскольку в обоих случаях речь идет о некотором минимуме и о некотором максимуме, атрибуты субстанции реально разворачиваются в виде динамических комплексов вхождения/выхождения и смыкания/размыкания. Минимум разъединенности или минимум соединенности в своей конкретной форме представляют собой предельные точки, вокруг которых сбалансированы эти образы-движения и которые могут быть даны лишь в этом балансировании: точки максимально внешней внутренности или максимально внутренней внешности, или точки минимального проникновения и максимального прилегания.

4.    Субстанция как совпадение представляет собой, таким образом, совпадение двух совпадений. Удержание вместе несоединимого – это прежде всего удержание вместе двух несовместимых способов удержания вместе несоединимого, двух динамических комплексов минимального проникновения и максимального прилегания. Именно они являются первичными атрибутами субстанции как совпадения: она и есть не что иное, как соединение этих двух несоединимых атрибутов.

5.    Эта двойственность субстанции как удерживания вместе минимального проникновения и максимального прилегания является истоком того изначального конфликта, который лежит в основании генезиса невозможного. Совмещение минимального проникновения и максимального прилегания – это совмещение несовместимого; будучи совпадением, то есть субстанцией, каждый из атрибутов претендует на всю тотальность субстанциального, и, соответственно, исключает второй атрибут в качестве невозможного. Эта несовместимость минимального соприкосновения и максимального прилегания в качестве двух атрибутов субстанции является началом для всякой невозможности. Борьба между минимальным проникновением и максимальным прилеганием – исток всякой борьбы, отец всех вещей и всех миров.

6.    Каждый из атрибутов является невозможным для другого. Победа одного из атрибутов над другим, захват им всей тотальности субстанциального требует в качестве своего необходимого условия блокирования и вытеснения противоположного атрибута как невозможного. Однако подобная победа трансформирует не только вытесняемый, но и вытесняющий атрибут: блокированный атрибут существовал и до своего вытеснения; однако блокированный-атрибут-в-качестве-невозможного – результат этого вытеснения. Невозможное является тем новым, что продуцируется победой блокирующего атрибута; сам блокирующий атрибут превращается в результате этой победы в производящий невозможное, а блокированный атрибут становится невозможным как продуктом. Таким образом, отношения производства фундированы в изначальной несовместимости атрибутов, без того, чтобы сама эта изначальная несовместимость была бы производством чего бы то ни было.

7.    Прояснение генезиса невозможного и производства – главный итог теории соединения как таковой. Подобного рода теория является общей стратегией размыкания замкнутого, позволяющей избавить коинсидентальное от стихийного коллапса в невозможное и возвращающей ему отчужденную у него реальность. Однако помимо стратегии необходима также и тактика, позволяющая определить, каковы шаги, которые следует предпринять в той или иной конкретной ситуации. Основой такого прикладного использования материалистической диалектики совпадений является феномеханическое расщепление, делающее возможным коинсидентальную этику и коинсидентальную политику.

8.    Основой коинсидентальной этики является максима, предписывающая предпринимать все действия, способствующие освобождению совпадений от власти невозможного в каждой данной ситуации; именно подобное освобождение и превращение империалистической войны между различными видами невозможного в гражданскую войну между невозможным и совпадением и есть единственный этический императив и единственно возможный способ самоприравнивания к субстанциальному. Феномеханическое расщепление, включающее в себя редукцию рассеянности и выявление и концептуализацию внеситуационных аттракторов является главным оружием в подобной освободительной борьбе.

9.    Редукция рассеянности – необходимая первоначальная стадия феномеханического освобождения. Именно она делает возможным избавление от власти двух основных форм невозможного-для-ситуации, или невыносимого: боли и удовольствия. Рассеянность принимает боль и удовольствие в расчет, но расшатывает их диктат, подготавливая момент неожиданного сбоя или отклонения, когда движение, начавшееся как движение бегства от боли или стремления к удовольствию, оказывается ведущим совсем в иную сторону, подпадая под притяжение совпадения в собственном и обыденном смысле этого слова: связи без связи, «силы соединения», которая не может быть сведена к тому или иному закономерному единству в рамках данной ситуации, но которая и не может быть отвергнута как «чистая случайность» и отсутствие всякой связи. Именно подобного рода обеспечение доступа к внеситуационному аттрактору, нейтральному по отношению к боли и удовольствию (хотя и делающемуся доступным лишь благодаря их вскрытию изнутри), является главной положительной целью феномеханической редукции. Однако для того, чтобы противостоять внутриситуационной идеологии добра и зла, требующей последовательности, подобного рода следование притяжению внеситуационного аттрактора не должно оставаться в ведении интуиции. Различные точки притяжения могут быть соединены между собой, а линии этого соединения должны быть концептуализированы как контуры линии фронта, позволяющие ответить на вопрос «кто против кого» для каждого ситуационного континуума. Подобный отчет о соотношении и распределении сил делает возможным «изменение мира» – рассмотрение имеющихся в наличии способов трансформации конфликта и отбора среди них наиболее желательных – то есть тех, которые ведут к наибольшей степени адекватности, то есть к наибольшему высвобождения коинсидентального.

10.  Главным вопросом коинсидентальной политики является вопрос о выявлении той группы, которая способна стать движущей силой в наиболее адекватной трансформации определяющего данную ситуацию конфликта. Подобного рода революционной силой для настоящего момента является класс прокрастинаторов. Суть прокрастинации – сопротивление производству невозможного как такового. Прокрастинатор отказывается производить, но он отказывается также и отказываться, он, по сути дела, уже живет в состоянии тотальной рассеянности. Однако он все еще разделяет господствующую идеологию, отождествляющую реальность и производство невозможного, а оттого существует как находящийся вне реальности и отрезанный от нее. Материалистическая диалектика совпадений позволяет прокрастинариату сделаться из класса в себе классом для себя: классом совпадения, противопоставляющим диктату боли невозможного прошлого и диктату удовольствия невозможного нового собирание рассеяния: самоприравнивание к субстанции в рассредоточенной сосредоточенности ее прояснения.

Валерий Мерлин

Кто там в малиновом берете?

Опыт странных сближений

«Бывают странные сближения», но бывают и поразительные совпадения, и самое поразительное, что они бывают не раз: «…поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую». («Выстрел»).

Совпадение – попадание: «Так в пулю сажают вторую пулю и бьют на пари по свечке». Сильвио повторяет выстрел графа буквально – точка в точку. Его цель – поразить цель дважды.

Цель поэта – рифма, цель филолога – интертекст. Многократно поразить цель удается Вяч.Вс. Иванову. Цитирую «навскидку»: «Этот же разительный пример двойного образа привлек внимание Хлебникова… разительное сходство мифов и ритуалов Индии, Египта, древней Америки, касающихся «глаза бога» и ежегодного его обновления …Вся программа развития семиотики, изложенная в этой статье, разительным образом напоминает ту, которая за 40 лет до этого была изложена в книге C.Morris…».

Повторяется основной миф компаративизма – близнечный инцест, брак Осириса и Исиды, вечное возвращение уникального совпадения. За странным сближением текстов стоит беззаконное родство эпох и культур. Близнецы – брат и сестра, существа противоположного пола: максимальное сходство совмещается с максимальным различием. Разить и резать восходит к индоевропейскому корню *rg/reg ‘блеск, знание, яркость’ (отсюда греч. grapho англ. wright, русск. рисовать). Момент совпадения выражает различие. Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой
Важно, как сошлись: Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом,
И скоро стали неразлучны.
От разноты к неразлучности, от странного сближения к невозможному совпадению. Отсюда правило компаративиста: сравнивать можно только несравнимое. «Соединение несоединимого, удерживание вместе разделенного, сохраняющего его в качестве разделенного, должно сделаться объектом мысли как таковое, в непосредственной и прямой форме» (Й.Регев).

Сравнивать чайник с чайником неинтересно. Чайник можно сравнить со слоном. Но не нужно делать из чайника слона.

2

1830 год был годом Большой кометы. С марта по май ее можно было видеть невооруженным глазом. В сентябре Пушкин уезжает в Болдино. Здесь написаны «Маленькие трагедии», «Повести Белкина», «Домик в Коломне» и закончена восьмая глава «Евгения Онегина».

Комета – возможное Невозможное; ее возвращение поддается расчету. Персонажи болдинской осени вторгаются на сцену дважды: Пушкина, как и Галлея, интересует второе прохождение. «Беззаконная комета» узнается во второй раз, когда становится понятно, что возвращается ктото другой, и если другой возвращается, то мы уже с ним встречались. Возвращение – ретроспективное узнавание. Возвращается знакомый незнакомец.

«Ты не узнал меня, граф?» – сказал он дрожащим голосом. «Сильвио!» – закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. («Выстрел»)

Он вошел… и остолбенел! Лиза… нет Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платьице, сидела перед окном и читала его письмо. («Барышня-крестьянка»)

– Боже мой, боже мой! – сказала Марья Гавриловна, схватив его руку; – так это были вы! И вы не узнаете меня? Бурмин побледнел… и бросился к ее ногам… («Метель»)

Фрейд объясняет травму случайным совпадением двух стимулов. У Пушкина совпадение это и есть травма. В совпадение вовлечено несовместимое, т.е. вытесненное, и поскольку совпадение тем не менее происходит, вытесненное возвращается.

«Ты дьявольски счастлив», – говорит Сильвио графу. Повторяя чужую удачу, он сам становится дьяволом: «Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола».

Сильвио принимает вид дьявола. Его пуля простреливает вид Швейцарии. Совпадение трехмерного пространства с плоским изображением означает, что существует еще одно измерение, что мир можно пройти насквозь: «…оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся». Простреливая картину, Сильвио уходит из мира; «сказывают, что Сильвио был убит в сражении под Скулянами».

В логической семантике индивидуальный объект понимается как мировая линия, проходящая через множество возможных миров. Индивид сохраняет идентичность при различных положениях дел; он определяется через множество возможных миров, в которых он наблюдается. Существует мировая линия мира – это история: мир остается миром при любом положении дел. И существует трансмировая линия. В классическом варианте теории это имя собственное или его эквивалент – жесткий десигнатор, определяющий объект независимо от возможного мира, в котором он обнаружен. В одном возможном мире «Сильвио» – это армейский гуляка, в другом – мрачный дьявол, в третьем – беззаконная комета. Индивид остается одним и тем же: меняются миры, в которых он наблюдается, но мы считаем слово «мир» жестким десигнатором и думаем, что живем в одном и тем же мире. «Сильвио» – точка совпадения возможных миров. Пространство совпадения – интертекст.

Диаболос означает «бросающий сквозь». Территория  кометы – парабола. Повесть «Выстрел» написана в Болдино. Странные сближения действительно бывают.

3

Большие кометы наблюдались в 1811, 1819 и 1825 годах. Все они были непериодическими, т. е. «беззаконными»: их можно считать одной и той же Большой Кометой, приходящей из другого места Вселенной. В 1819 году начинается действие «Евгения Онегина». Хвостатая комета возвращается струей шампанского: вина кометы брызнул ток. Да и сам Онегин появляется в романе как комета – без предисловий, в сей же час. В 1830 году Онегин появляется на горизонте второй раз – как знакомый незнакомец:

Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
Давно ли к нам он занесен?
Все тот же ль он иль усмирился?
Все так же ль корчит чудака?

Несмотря на смену масок, герой обозначен точно: корчит рожи черт. ЧОРт кОРЧится: Да вот веревкой хочу море морщить, Да вас, проклятое племя, корчить («Сказка о попе…»).

Вслед за Онегиным появляется Татьяна, и она точно так же неузнаваема: Ужель та самая Татьяна? – неузнаваема точно так же, поэтому мы не можем сказать, что это разные незнакомцы. Если Татьяна «в роль свою вошла», т. е. «Татьяна» – это роль, то кто играет в Татьяну? У! Как теперь окружена
Крещенским холодом она.
Загробная тональность первой строки[1] и могильный холод второй подсказывают: Татьяна к нам занесена, она не отсюда.

Еще не узнав Татьяну, Евгений ее идентифицирует: Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?
В. Набоков, изучив дамские журналы пушкинской эпохи, приходит к выводу, что «элегантная дама в 1824 г. надела бы днем плоский бархатный берет фиолетового цвета или цвета бордо. Берет мог быть украшен ниспадающими перьями.» Ю.Лотмана интересует только испанский посол. «Онегинская энциклопедия» повторяет с вариациями комментарий Набокова[2].

«Модная шляпка» явно нуждается в комментарии. Из того, что на светский раут можно было явиться в малиновом берете, не следует, что в нем могла явиться Татьяна. Ее портрет скорее исключает такую возможность: Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива…
Все тихо, просто было в ней.
Татьяну характеризует отсутствие или нейтральность признаков. На фоне беспризнаковости малиновый берет – кричащее пятно. …С головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgаr.
Головной убор Татьяны можно назвать vulgar. По-крайней мере такое подозрение вызывает его расцветка. Набоков, чувствительный к оттенкам вульгарного, пытается освежить полинявший эпитет: «и в русском, и во французском языке название «малиновый» передает более богатый и насыщенный цвет, чем английское «raspberry». Думается мне, что оттенок последнего ассоциируется скорее с лиловатым цветом свежих плодов, чем с ярко-красным цветом русского варенья или французского желе, которые из них изготовляют». Но по поводу этого эпитета можно вспомнить гардероб Гоголя – атласный малиновый халат генерала Бетрищева и любимый Чичиковым фрак брусничного цвета, или же палитру Бенедиктова: бархатные малиновые уста, алый блеск красоты, пунцовые губки.

Малиновый берет – чужой, непушкинский фрагмент в пушкинском тексте. Если трактовать его по Набокову – как ярко-красный головной убор с ниспадающими перьями – то это образ кометы. Искать этот фрагмент надо не в чужих текстах, а в бриколаже чужих текстов. Скорее всего, можно подозревать самого Набокова[3], а если не Набокова, то Гоголя:

Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен; вместо сюртука, сверх фланелевого камзола, бархатный спензер; шея обмотана большим разноцветным шарфом, а на голове бархатный малиновый, шитый золотом кокошник, весьма похожий на головной убор мордовок[4].

Подозрение не имеет оснований: подозреваемые халат и кокошник появятся десятилетие спустя. Какая-либо «цитата» невозможна, но об этом и идет речь – о невозможности татьяниной шляпки. У Гоголя есть алиби, но без Гоголя здесь не обошлось.

4

В «Евгении Онегине» головной убор – узнаваемая примета: «Надев широкий боливар Онегин едет на бульвар»; «И обновила наконец На вате шлафор и чепец»; «С семинаристом в желтой шали Иль с академиком в чепце»… Если Онегин «москвич в Гарольдовом плаще», то и малиновый берет должен иметь хозяина. Возможно, что хозяин в обоих случаях один и тот же. В кабинет Фауста Мефистофель является В одежде златотканой, красной,
В плаще материи атласной,
Как франт, кутила и боец,
С пером на шляпе, с длинной шпагой.
(Пер. Н. Холодковского)
На иллюстрации Делакруа к «Фаусту» Мефистофель изображен в красной остроугольной шапочке, удачно скрывающей рога. Но просвещенный Мефистофель «кинул» рога: И, видишь, я рога, и хвост, и когти кинул. Черта узнают не по рогам, а по шляпе: «Не уважаешь красный мой камзол? Петушьего пера узнать не можешь?» – говорит Мефистофель ведьме. Слово не картинка. Мы не можем определить по тексту Гете фасон шляпы Мефистофеля, можем только предположить, что это испанская шляпа: Мы прямо из Испанских Пиреней, Страны хороших вин и нежных арий. Пиренеи – страна басков. Берет – Baskenmuetze, «баскская шапочка».

Татьяна – геррильеро? Скорее, Мефистофель кабальеро. В немецком городке он появляется в костюме Дон Жуана. Пушкинский Дон Гуан входит в Мадрид, «усы плащом закрыв, а брови шляпой» (а может быть, и рога?). Онегин – «москвич в Гарольдовом плаще». Путешествие Чайльд-Гарольда началось с Испании. Татьяна «с послом испанским говорит», но кто этот посол? Поменявшись ролями с Онегиным, Татьяна меняется с ним маскарадным костюмом: Он три часа по крайней мере
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.
Малиновый берет – часть испанского маскарада: Татьяна делит с Онегиным костюм Мефистофеля. Татьяна – «милый демон»? Но, может быть, дьявольщина как раз в том, что на голове Татьяны чужой берет? Красная свитка появляется там, где ее не ждут, – и точно так же мелькает по московским бульварам берет Воланда. На Патриаршие пруды Воланд приходит в сером берете, который затем превращается в черный. В нехорошей квартире на оленьих рогах висят «береты с орлиными перьями». На голове буфетчика, пришедшего к Воланду, появляется «бархатный берет с петушьим потрепанным пером». Происхождение шапочки Мастера тоже непонятно: Мастер достает ее из кармана, как фокусник из цилиндра. А надо еще объяснить крупные красные буквы на афише Варьете и кровавый подбой на мантии Пилата.

Главное свойство берета Воланда – перемещение и трансформация, поэтому этот берет мог попасть к Татьяне. Ведь прыгает же шапка Мономаха на голову самозванца. Если это мистика, то не большая, чем заимствование берета Булгаковым у Пушкина или пересаживание берета с головы Каролины Собаньской на голову Татьяны Лариной.

Интертекст – это отношение между текстами, а не между авторами. Тексты вступают в отношение: они совпадают, связывая тем самым их авторов. Связь текстов образует порядок истории, но эта история нелинейна и многомерна. С точки зрения Многомирия, интертекст – это мультвиверсум, а текст – эвереттова склейка между возможными мирами[5]. Моменты разительного совпадения это и есть точки склейки.

Мефистофель, Сильвио и Воланд имеют одно общее свойство: это ино-странцы, проводники иностранного в среде повседневного. Но не только: они посредники между мирами. Мефистофель переносит Фауста из кабинета в пивной погребок, из королевского дворца на берег моря. Сильвио, прострелив швейцарский пейзаж, оказывается на Балканах. Воланд тоже проходит сквозь эпохи и пространства, но он проникает также в чужой текст, даже еще не написанный. При этом завершает сюжет истории он именно в романе Мастера.

Воланд – демон интертекста. Он появляется на сцене только в чужом костюме. И он любит менять костюмы. Событие интертекста связывает равновозможные, но несовместимые миры: это событие нельзя ни предвидеть, ни объяснить.

«Какую шутку удрала со мной Татьяна – выскочила замуж!». Выскочила, как чертик из табакерки, явилась этаким чертом. Появление чертика невозможно угадать, но существует правило поведения чертика: чертик должен выскочить. Если на стене висит ружье, оно должно выстрелить, но если ружье не стреляет, его нужно выбросить. Если ружье выстрелило, то с ним нужно поступить точно так же. Второго выстрела не будет или он будет холостым. Ружья бывают только одноразовыми. Объяснение выстрела его убивает.

5

Роман Тименчик озаглавил свою книгу «Что вдруг»[6]. Это тоже интертекст – буквальный перевод «Ма питом», «С какой стати». Я бы тоже хотел написать книгу с таким заглавием, но не хотел бы написать такую книгу. Это замечательная книга, но заглавие еще лучше. И непонятно, как заглавие связано с книгой. Неужто этот вопрос автор задает самому себе? Если работа филолога – ответ на вопрос дилетанта, то она так же безосновательна, как и вопрос. Если же научный комментарий убивает «вдруг», не оставляя места наивному недоумению, то он лишается своего предмета, поскольку само что комментария – это вдруг: интертекст – это находка, которой мы не искали.

Я вижу цель комментария не в редукции странного к понятному, а в редукции объяснимого к невозможному. Не «возвращение утраченного понимания», а подтверждение попадания. На вопрос Ма питом? существует один ответ – Лама ло?

«Бендер в Цюрихе» тоже хорошее заглавие[7], но этому заглавию я не завидую. Обнаружив в лениниане Солженицына следы бендерианы, Жолковский приводит доказательства того, что Солженицын читал «Двенадцать стульев» (было бы странно, если бы он не читал). Доказательство излишне: вряд ли шахматист Ленин списан с гроссмейстера Бендера, но Бендер в Васюках действительно воспринимается как пародия на Ленина в Цюрихе, а также на Солженицына в Вермонте – именно потому, что Ильф и Петров не читали Солженицына. Источник пародии – интертекст, сконструированный Великим Комбинатором. Эта конструкция эффективна, она стреляет: ЖОЛковский метит в СОЛЖеницына. Выстрел бы не произошел, если бы автор не соединял в себе две фигуры: академического исследователя «интертекстов» и эссеиста – игрока на собственном поле и актера на собственной сцене. Судя по «Виньеткам», автор понимает, что в Цюрих Бендер попал через Лос-Анджелес.

«Интертекст» – малоупотребительное слово. Чаще говорится «подтекст» («пушкинские подтексты Мандельштама»). Термин имеет двойное дно: кроме собственно интертекста он подразумевает дополнительный фактор – традицию, но под-разумевая этот фактор, он его ликвидирует: традиция извлекается из-под текста, как Сенька из-под шапки.

Традиция – это территория трансляции. Чтобы попасть на эту территорию, нужно отказаться от религии текста. Тексты не перекликаются друг с другом и не прячутся друг в друга: текст – это событие интертекста. Со-бытия с-лучаются, то есть совпадают. Текст промежуточен, но и промежуток текстуален. Область пограничья – это текст, минимальное пространство максимального совпадения. Это не значит, что мир состоит из текстов: интертекст склеивает не только текст с текстом, но и текст с миром – текст мира и мир текста.

Интертекст – это не Сеть. В Сети не бывает событий: она подчиняется логике переходов, это сплошной текст. Интертекст, связывая между собой по крайней мере две территории, разно- и противоречив.

Интертекст – это не диалог, наоборот, диалог уже предполагает промежуточное пространство, в котором он разыгрывается, – текст диалога: Сократ диалогизирует в тексте Платона, Достоевский – в тексте Бахтина.

Татьяна выскочила замуж – выскочила из текста в другой возможный мир, но оставаясь моей Татьяной, расширила границы текста до пределов мира. Текст выходит из себя, склеиваясь с собой. С.Бочаров назвал «Евгения Онегина» романом возможностей, но это также роман совпадений. В седьмой главе Татьяна, читая книги Онегина, начинает понимать героя своего романа. Снимая с героя слои текстов, она открывает настоящего Онегина, но настоящий Онегин пародия.

В восьмой главе Онегин пробуждается от зимней спячки: Двойные окна, камелек
Он ясным утром оставляет
– выставляет двойные рамы пространства и времени и мчится по весеннему Петербургу «к своей Татьяне». Евгений Онегин входит в роман «Евгений Онегин»: Он в залу; дальше: никого – проходит галерею глав в обратном направлении и попадает «в начало моего романа» – в третью главу, где Татьяна пишет письмо Онегину: Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
Перед ним та самая Татьяна: Облокотясь, Татьяна пишет
И все Евгений на уме.
Татьяна-княгиня склеивается с Татьяной-девочкой, но склеенные близнецы принадлежат разным мирам. Склейка предоставляет выбор – погоню за невозможной Возможностью («а счастье было так возможно, так близко!») или паралич возможного Невозможного: Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
6

В седьмой главе Татьяна разоблачает Онегина, в восьмой – развенчивает его: венец героя переходит к женщине. Снимая покровы с коварного соблазнителя, Татьяна выступает в роли Красной Шапочки.

Волк беззащитен перед разоблачителем. Он не может спрятаться под бабушкиным чепчиком – «уши торчат». Наоборот, Красная Шапочка, поскольку она носит это имя, целиком покрыта своим означающим. Ее маскировка удачнее, потому что она не маскируется.

«Доблестная жена – венец мужу своему» (Мишлей, 12:4). Точнее, боевая жена – эшет хаиль, бой-баба. Венец мужа – атара, корона пениса, отделяемая во время обрезания. Хаим Луццатто венчает праведников короной Шхины, но короной увенчано само слово Шхина: корона – буква шин, с которой начинается это слово. Отделяемая часть мужа – неотделяемое означающее жены. Муж становится мужем через жену. Он означает себя через женщину: фаллос побеждает, вторгаясь; стратегия женщины – затмевать и заслонять.

Переодевание – центральный мотив Болдинской осени. Переодетый может быть кем угодно, но в любом случае он не тот, за кого он себя выдает. Если под чепчиком бабушки может скрываться волк, то может быть, бабушка это и есть волк? Узнавая приметы волка, Красная Шапочка, тем не менее, обращается к бабушке: «Почему, бабушка, у тебя такие большие уши?». Но и бабушка может задать вопрос: «Почему, внучка, у тебя такая красная шапочка?». Означающее торчит, как волчьи уши. Но и волк узнается по приметам волка, и если уши можно скрыть, возможно, что их можно отрастить, и волк по своей природе бабушка. Его органы – это протезы: очки, вставная челюсть, слуховая трубка.

В центральной сцене «Домика в Коломне» бабушка принимает Волка за Красную Шапочку, но дело не в том, что она ошиблась, а в том, что существует точка их совпадения: Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,
Кухарка брилась.
На пушкинской иллюстрации к поэме Мавруша изображена в женском чепчике. Самое естественное предположение – Мавруша это мужчина, надевший чепчик Параши, но если довести процедуру бритья до конца, то Параша может оказаться мужчиной, сбрившим усы.

Маскарад начинается с бабушки: Старушка (я стократ видал точь-в-точь
В картинах Рембрандта такие лица)
Носила чепчик и очки.
Старушка носит чепчик и очки, как носят приклеенные усы. Съемные атрибуты делают ее точь-в-точь старушкой. Но значит ли это, что она старушка? Как и в других случаях, точное совпадение открывает глубину несовпадения. За картиной Рембрандта скрывается сказка Перро.

Старушка не строит гипотез относительно природы Мавруши. Усы она воспринимает как неуместное означающее – не как противоречие, а как странное совпадение: Ах, она разбойник! Она здесь брилась!.. точно мой покойник!

Точка совпадения – усы. В сущности, это графический знак ­ диакритика, которую можно пририсовать к любой букве – посторонняя добавка, которая появляется там, где для нее имеется место, – на женском лице: Дама прищурилась и УСмехнулаась. А та под юбкою гУСар лишь дайте ей УСЫ да шпоры.

В «Станционном смотрителе» «проезжий явился молодым, стройным гусаром с черными усиками». Гусар притворяется больным. В таком случае и усики могут быть частью притворства, и если под юбкой можно обнаружить гусара, то и гусар может оказаться стройной девушкой, приклеившей усы. Фаллос имеет геометрию юбки: он выворачивается наизнанку.

В «Барышне-крестьянке» молодой Алексей «стал жить покамест барином, отпустив усы на всякий случай». Алексей – помещик, но усы принадлежат гусару. Но если его усы чужие, мы не можем сказать, кто он на самом деле – помещик-гусар или кавалерист-девица.

Своих усов не бывает. Усы – точка совпадения, за которой ничего не стоит, т.е. стоит ничто. В «Метели» накануне побега героини появляются два ее помощника: «явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы».

«Землемер в усах и шпорах» звучит так, как если бы землемер прицепил усы, как шпоры, – приобрел то, чего улану не хватает. В черновых вариантах улан восполняет недостачу:

В числе новых двое, казалось, оспоривали между собою первенство, удалив всех прочих соперников. Один из них был сын уездного предводителя, тот самый маленький улан, который некогда клялся в вечной дружбе бедному нашему Владимиру, но ныне хохотун, обросший усами и бакенбардами и смотрящий настоящим Геркулесом. Другой был раненый гусарский полковник… с георгием в петлице и с интересной бледностию (как говорили тамошние барышни).

Усатый землемер и маленький улан олицетворяют два фаллических модуса – фаллос и пенис, субстанцию и феномен, самодержавие и революцию, возвращение Первичного и вторжение Нового. Совпадение принимает форму близнечной пары (царь Додон и Золотой Петушок, лысина Попа и щелчок Балды, Старик и Золотая Рыбка) или склеивается в одном персонаже: в Мавруше совмещаются покойник и проказник – маленький проныра и призрак древнего Фаллоса.

В паре фаллос-пенис главную роль играет пенис. Пенис имеет потенцию стать фаллосом, тогда как фаллос держит только себя: это столб без опоры. В момент максимальной силы он максимально бессилен. Улан превращается в Геркулеса, а гусар приобретает бледность больного. Фаллос – фигура импотенции. Его образы – хилый воин (Он часто в сечах роковых Подъемлет саблю, и с размаха Недвижим остается вдруг, Глядит с безумием вокруг, Бледнеет, будто полный страха «Бахчисарайский фонтан»), завистливая тень обманутого мужа или оскорбленного отца («К молодой вдове», «Каменный гость», «Станционный смотритель»), старый холостяк («Вновь я посетил»), грозный часовой бесплодной пустыни (Живая голова, Анчар, Медный Всадник).

Пенис – безусый фаллос: он заключает в себе не только мужское начало, но и гендерную амбивалентность. Территория – это связь вещей. Территориален только промежуток. Территорию строит совпадение. Субстанциональный и самодержавный фаллос не имеет территории – он повисает в пустоте, но внетерриториальное Невозможное – это продукт межтерриториальной территории – текст, выпавший из интертекста.

7

В психоанализе фаллос понимается как принцип Невозможного – вытесненный объект первичной сцены или означающее, отсутствующее на своем месте. «Беззаконная комета» тоже невозможна, но она появляется на сцене (проходя сквозь нее по баллистической траектории). Психоанализ демонстрирует невозможность возможного, Пушкин – возможность Невозможного. Возможность, упущенная психоанализом, – совпадение фаллоса и кометы – появление фаллоса на территории женщины.

Фаллос не может быть мужчиной: у Фаллоса нет фаллоса. Фаллос – это тело без органа, то есть женское тело. Чтобы иметь место, Фаллос нуждается в другом месте. Фаллос возможен как дополнение к женскому телу – как шляпка на голове женщины или как перо на шляпке.

Дополнение к Татьяне – муж Татьяны. Вместе с дамой и вслед за дамой является важный генерал. …Но всех выше
И нос, и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
«Лишь дайте ей усы да шпоры…»
На этот раз ей при-даются нос и шпоры. Но шпор незапный звук раздался
И муж Татьянин показался.
Задранный нос в эполетах и всадник, пришпоривший коня, образуют треугольный символ фаллоса. Вариант того же символа – туз пик, сердечко с усиками. Превращение туза в даму (Германн «обдернулся») имеет тот же эффект, что и визуальный скандал «Домика в Коломне». Перевернутый треугольник – поникший фаллос – труп между ногами виселицы: «И я бы мог как шут…» Муж, туз, шут: серия замещений подсказывает имя замещаемого.

Генерал – Татьянин муж, а не муж Татьяны: муж – неотчуждаемая принадлежность жены. Татьяна замужем за генералом: она прячется за мужа, заслоняется мужем, и у Татьяны есть «муж» – она девушка с ружьем. «Женщина прячется в тени фаллоса», говорит Лакан, но если Красная Шапочка прячется в тени, остается предположить, что она и есть серый волк.

8

Кроме малинового берета, у Татьяны нет особых примет. Онегин пытается прочитать ее лицо, но это лицо нечитаемо: У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
В сцене проигрыша Германна пиковая дама «прищурилась и усмехнулась». Татьяна не сжала губ и не пошевелила бровью – не прищурилась и не усмехнулась – «хоть он смотрел нельзя прилежней». Значит, если смотреть очень прилежно, дама может прищуриться и усмехнуться.

Статуя может кивнуть головой, но портреты улыбаются и подмигивают. В свое время говорилось о «профильном постооении характеров» в «Евгении Онегине». В профиль изображаются и фигуры на игральных картах. В спальне графини висит портрет, изображающий «молодую красавицу с орлиным носом, с зачесанными висками и розою в пудреных волосах…». В молодости пиковая дама была червонной[8]. Малиновый берет Татьяны – синоним розы в волосах: это знак червонной масти. Знак даже более яркий: «малиновый» (frambois) перекликается с «пылающий» (flamboyant). Червонная дама – coeur flamboyant.

Пиковая дама символизирует «тайную недоброжелательность», червонная дама – верность и любовь. На червонную даму гадают замужние женщины: супружеская верность Татьяны записана в гадательной книге.

Важно, как идут карты. Генерал появляется вслед за дамой. В марьяже сочетание червонной дамы с королем – абсолютно выигрышная комбинация. Имеющий на руках эту комбинацию забирает все фишки, но для Онегина марьяж означает конец игры.

В «Эликсирах сатаны» Гофмана герой, играя в фараон, вытягивает из колоды червонную даму, которая сливается для него с образом св. Розалии, и несколько раз подряд выигрывает. Онегин ставит на ту же самую карту, но червонная дама в его руках превращается в пиковую. Двойственны сами карты – два профиля, обращенных вверх и вниз, и две возможности игры: карта может лечь налево и направо.

«Краля червонная» действует в поэме В.Майкова «Игрок ломбера», но наиболее убедительны, как всегда, более поздние параллели – «Алиса в стране чудес» Л.Кэролла и «Червонная дама» У.Коллинза. Впрочем, антиисторическая гипотеза совсем не обязательна: можно предположить, что королева мастей приходит в пушкинский роман не из другого текста, а непосредственно из Wonderland: возможные миры не имеют хронологии. Главный признак контакта с другим возможным миром – немотивированное появление и исчезновение предметов и персонажей, такое, как в «Золотом петушке», где в шамаханской царице можно заподозрить шахматную королеву: А царица вдруг пропала, Как и вовсе не бывало.

На французских картах XVIII века червонная дама изображалась в виде Юдифи с головой Олоферна. В марьяже червонная дама бьет всякого козыря и считается выше короля своей масти. Дело не в том, что дама бьет (а не «убита»), а в том, что она бьет победителя. Можно представить финал игры иначе: сделав свой ход, дама выходит из игры, оставляя генерала с козырями на руках.

Уходит из романа Татьяна. Скрывается Сильвио, убегает Мавруша. Покидает сцену Моцарт, оставляя Сальери на пустой сцене: ты выпил без меня означает «ты прошел мир насквозь, не дав себя устранить из мира».

Отступая из сожженной Москвы, Кутузов использует против Наполеона оружие пустоты. Болдино – второе Бородино: завершая сражение, Пушкин оставляет героя на пустом поле боя. Он не разоблачает героя, а обнажает его собственную наготу: победитель сам окружает себя пустотой. Все успешные походы Наполеона заканчивались отступлением – завоеватель постоянно возвращается на свою «скалу».

Пушкинский метасюжет – обнажение Фаллоса. Скульптурный миф – один из способов обнажения: Брови царь нахмуря,
Говорил: «Вчера
Повалила буря
Памятник Петра».
Тот перепугался.
«Я не знал!.. Ужель?» –
Царь расхохотался.
«Первый, брат, апрель!»
Говорил он с горем
Фрейлинам дворца:
«Вешают за морем
За <два яица>»!
То есть разумею, –
Вдруг примолвил он, –
Вешают за шею,
Но жесток закон».
Эрегированный памятник валится, жестокий закон подвешивает: в своей силе Фаллос бессилен. Нахмуренные брови выражают состояние гнева: царь ярится. Татьяна в гневе не хмурится и не улыбается: Евгений не может пробудить статую. Если смешливый царь – символ преждевременной эякуляции[9], то грозный памятник воплощает эрекцию без эякуляции (на это намекает и способ казни): эякуляция невозможна вследствие эрекции. Статуарное качество Татьяны исключает игру случая: Я буду век ему верна.

Татьяна восьмой главы – лицо Невозможного, но блокирован Невозможным сам Евгений: Она ушла. Стоит Евгений
Как будто громом поражен.
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд, скользнула вон…
И недвижим остался он.
Евгений стоит, как остолбеневший Берестов и как парализованный Вальсингам («Председатель остается, погруженный в глубокую задумчивость»). Невозможностью Моцарта парализован Сальери. Сам же Моцарт, совпадая с Невозможным, не знает о его невозможности. Невозможное – склейка между мирами. Стеной она становится для того, кто не совпадает с Невозможным.    

Согласно близнечному мифу, Исида, собрав разбросанные части тела Осириса, не могла найти его фаллос и отлила этот орган из золота (в других версиях – вылепила из глины) – изготовила бессмертный и постоянно эрегированный протез. Зачав от мумии, богиня превратилась в коршуна и улетела в низовья Нила. Казалось бы, здесь зафиксированы отношения человечества с мертвым Абсолютом. Но в мифе заложена и другая возможность. На египетских фресках Исида симметрично простирает крылья над эрегированным членом лежащего Осириса. Тем самым обозначена конструкция весов Осириса, установленных в зале Двух Истин. Фаллос – опорная точка весов. Опираясь на жесткую точку, весы колеблются.

Опора – средство поколебать равновесие. В «Графе Нулине» новая Лукреция, спровоцировав соблазнителя, осаживает его пощечиной: воин застывает с поднятой саблей. В точке подвешивания закон мира перестает действовать, и любая случайность может изменить ход истории – в том числе пощечина Лукреции.

Куплеты о царских бровях написаны за год до восстания декабристов. «Граф Нулин» закончен за десять дней до восстания. Большая комета еще стояла в небе. «Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась, я не мог воспротивиться двойному искушению». Пародия меняет смысл текста, написанного раньше пародии, т.е. пародирует историю. Пародия возвращает оригинал, но возвращает его в другом виде. Возможность пародии означает, что текст и мир могут быть другими. Пародия – это возможность перевернуть мир, опираясь на интертекст.


[1] Ср.:  Мчатся тУчи, вьются тУчи, Невидимкою лУна Освещает снег летУчий; МУтно небо, ночь мУтна; ВедьмУ ль замУж выдаЮтЧто ты значишь, скУчный шепот? Укоризна, или ропот Мной Утраченного дня? ДУх далече Улетает  И с неба лУнные лучи Скользят на камни гробовыеЯ тень зовУ, Я жду Леилы. Ко мне, мой дрУг, сЮда, сЮда.

[2] В. Набоков. Комментарий к роману А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Спб., 1998, с. 553; Ю.Лотман. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий; пособие для учителей. 2-е изд. Ленинград, 1983; Онегинская энциклопедия / под общ. ред. Н. И. Михайлова, т.1. Москва, 1999. С. 110.

[3] В текстах Набокова малиновый – частое и яркое слово, обозначающее  вторжение чудесного в среду повседневного: На полотнищах, озаренных игрой малиновых лучей, условный выгиб окрыленных наполеоновых коней; На перину свет падает малиновым холмом; чтобы высунуть перину, как малиновый язык; Прошел ветер, поднял гривы лошадей, надул малиновые рукава кучера.

[4] С. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем. – Н. Гоголь. Повести. Воспоминания современников. Москва, 1989. С.337.

[5] О многомировой интерпретации см. сайт Международного Центра Эвереттических Исследований (http://everettica.org/index.html).

[6] Р. Тименчик. Что вдруг. Статьи о русской литературе прошлого века. М., 2008.

[7] А. Жолковский. Бендер в Цюрихе. Звезда, 2011, 10 (http://magazines.russ.ru/zvezda/2011/10/zh15.html)

[8] А.Королев. Тайна пиковой дамы: тройка, семерка, туз. Станиславский, 2007, 11

(http://stanislavsky.ng.ru/tema/2007-09-01/52_taina.html)

[9] Ср. К. Богданов. Чихание: явление, суеверие, этикет // Повседневность и мифология: Исследования по семиотике фольклорной действительности. СПБ, 2001

(http://ec-dejavu.ru/s/Sneezing.html); В. Мерлин. Белочка, дубок и плаксивый царь. Кабалистический подтекст «Сказки о царе Салтане». –  Jews and Slavs / Ed. by W. Moskovich and I. Fijalkowska-Janiak, vol. 21. Jerusalem–Gdansk, 2008. С. 197–218.

Стратегии совпадения

Вместо предисловия

Два текста, помещенных в этой подборке, объединяет «кантовская» проблема – каким образом возможно Невозможное. Й.Регев решает эту проблему, исходя из предельного обобщения, выработанного философской мыслью, – субстанции, т.е. существующего самого по себе и не предполагающего ничего другого. Утверждение субстанциальности совпадения призвано преодолеть тупик, в котором находится вся посткантианская мысль: тупик имманентного невозможного.

Тема Невозможного присутствует в классической философии – прежде всего как невозможность Бога и невозможность Реального, но Невозможное как таковое никогда не было объектом философской интервенции, поскольку Невозможное не обладало собственной территорией. База для интервенции появилась в ХХ веке, установившем режим Невозможного как в социальной, так и в мыслительной области. Это было блокированное Невозможное, требовавшее постоянной жертвы – поражения субъекта. «Речь здесь всегда шла о том, как наиболее необратимым образом потерпеть крушение. Задачей философа представлялось проигрывать, обращать внимание на момент отступления, ускользания, ухода; проигрыш представлялся наиболее радикальным из всего, на что способна мысль». На исходе века вектор философской мысли меняется – проигрыш превращается в выигрыш: «метафизический опитимизм», убежденность в возможности реализации невозможного, сохраняющей его именно как таковое, в качестве невозможного, раскрытия тайны без того, чтобы она перестала быть тайной, – первая и главная черта, поверх различий пересекающая и сближающая проекты Мариона, Бадью и Жижека»[1].

С Невозможным имеют дело Мейассу и Харман – зачинатели «спекулятивного реализма». Их тезис как раз в том, что человек имеет дело с Невозможным – именно в тот момент, когда признает его невозможность[2]. Й.Регев делает следующий шаг: Невозможное – это реальность в ее блокированном и уже деградировавшем состоянии; результат самораспада субстанции как совпадения. Человек способен преодолеть это самоблокирование реальности: он имеет привилегированный доступ к субстанциальному, поскольку, соединяя ряды логического и практического, удерживает вместе несоединимое.

Тезисы о Совпадении – подготовительный материал к лекции, прочитанной Й.Регевом 4 апреля 2012 года на одном из философских семинаров в Петербурге. В тот же день в 1917 году Ленин выступил на собрании большевиков в Петрограде с Апрельскими тезисами. Совпадение? Безусловно, тем более, что в ленинском тексте речь идет о стратегии совпадения – удержании вместе пролетариата и крестьянства, буржуазной революции и социалистической, империалистической войны и гражданской. Регева нельзя заподозрить ни в простодушном апологетизме, ни в отстраненной игре. Его проект – реинкарнация, обновляющее воскрешение материалистической диалектики. На кантовский вопрос Регев отвечает по-ленински: удерживание вместе разделенного возможно как практика совпадения.

Что касается параллельного филологического этюда, то здесь совпадение базируется в интертексте. Речь идет о компаративмзме без берегов – сравнительном методе,  освобожденном от любых посторонних ограничений и блокировок. Безграничность компаративизма означает пребывание на границе – удержание вместе сопредельных территорий. Интертекст понимается как первое и безусловное событие текста и мира – текстуальная склейка возможных миров. Поскольку возможность определена внутри мира, склейка миров невозможна. Задача филолога – освободить невозможное в точке совпадения, сделать его возможным невозможным. Разомкнутый в интертекст малиновый берет Татьяны – беззаконная комета, прорыв невозможного сквозь банальное, а сама Татьяна – червонная дама, гость из возможных невозможных миров Э.Гофмана и Л.Кэрролла.

Валерий Мерлин


[1] Й.Регев. Жижек, Марион, Бадью: революция 1989 года. – http://www.urlail.net/ship/impossible/thesis.htm

[2] Спекулятивному реализму посвящен готовящийся к печати 87-й выпуск журнала «Логос», содержащий и статью Й.Регева.

Дмитрий Сливняк

Р… КАК В СЛОВЕ «РАЙ»

Что для одних случайность, для других — игры Божьи.

У выдающегося еврейского философа Франца Розенцвейга было два собеседника-оппонента — еврей-христианин Розеншток и ортодокс Розенгейм.

Писал как-то Розенцвейг Розенгейму примерно следующее. Религиозные люди, нуждающиеся в буквальной вере в Синайское Откровение, и религиозные люди, без такой веры обходящиеся, друг друга понять не могут. В лучшем случае тут возможно взаимное уважение.

Например, в трудах ученых библеистов встречается весьма почтенный персонаж, обозначаемый буквой R. По мнению сторонников библейской критики, он обработал не дошедшие до нас, но реконструируемые «источники» и скомпоновал из них нынешний текст Пятикнижия. Так вот, говорит Розенцвейг, для кого-то R — это «редактор», для нас же — «рабейну», Учитель наш (титул, который мудрецы Талмуда прилагали к Моисею). Иными словами, библейский текст, которым мы располагаем, есть данность, является священным в его нынешнем виде, и нас не интересует, откуда он взялся и каким путем формировался.

Основатель структурализма Фердинанд де Соссюр, провозгласивший, что любое состояние языка можно изучать независимо от его истории, умер за пару лет до того. Виктор Шкловский, создатель русской формальной школы, «оторвавшей» изучение литературы от истории культуры и общества, управлял броневиком и потихоньку подбирался к главному своему труду — «Теории прозы».

Франц Розенцвейг, безусловно, был человеком своего времени. Однако в библеистике -области знания достаточно провинциальной — новые времена наступили с опозданием. Только в шестидесятые годы заявил о себе подход, впитавший немало и от структурализма, и от русского формализма, и от американской «новой критики». Среди его пионеров были блистательные тель-авивцы Менахем Пери и Меир Штернберг и американский еврей Роберт Алтер. Пери и Штернберг еще в конце шестидесятых годов поразили ученый мир статьей «Царь глазами иронии», где показали, что история царя Давида, Батшевы и ее несчастного мужа Урии полна пробелов и допускает более одного прочтения. Новый подход относился к Библии как к литературе и занимался только формой наличного текста, игнорируя его предполагаемое происхождение. Для этого подхода важно не «откуда взялось», а «как построено». В этом смысле он оказался почти полностью приемлемым даже для очень ортодоксальных евреев.

Между «обычной» библейской критикой и подходом Пери — Штернберга, безусловно, возможны гибриды. В этом контексте достоин упоминания американо-еврейский исследователь Джоэль Розенберг (тот же корень, та же начальная согласная!). В 1986 году вышла в свет его книга King and Kin («Царь и родство»). Для Розенберга крайне важно, что, несмотря на обилие источников (автор склоняется к мнению об их устном характере), дошедший до нас текст представляет собой безусловное единство и организован согласно четким композиционным принципам.

В книге особое внимание уделяется палиндромическому принципу организации текста -многие библейские рассказы и циклы, как выясняется, строго зеркально симметричны, т.е. организованы как палиндром. Это относится и к рассказу об изгнании из рая, и к циклу историй об Аврааме, и к странствиям Иакова и Моисея… Первая глава книги называется «Изгнание из рая — туда и обратно» и весьма остроумно снабжена двумя эпиграфами. Один заимствован из мишнаитского трактата Авот: «Верти ее и верти, ибо все в ней». Другой — популярный английский палиндром: Madam, I’m Adam («Мадам, я Адам»).

И правда, если в качестве текста взять отрывок от четвертого стиха второй главы книги Бытия до первого стиха четвертой его главы, то зеркальная симметрия мотивов практически абсолютна. Самое начало нашего отрывка: «Вот порождения земли и неба…», самый конец: «И Адам познал Еву, жену свою; и она зачала и родила Каина…» -то есть, опять-таки, некое «порождение». Далее, по ходу текста: «человека не было для возделывания земли», человек создается (из земли) и помещается в рай. В конце этому соответствует изгнание из рая, «чтобы возделывал землю, из которой он взят». Запрету на поедание плодов от известного дерева и угрозе смерти зеркально противолежит проклятие Адама, напоминание о запрете и самый настоящий смертный приговор («ибо прах ты и в прах возвратишься»). Созданию зверей и «помощника соответствующего» — проклятие жены и змея. Наконец, вокруг композиционного центра нашего рассказа — нарушения запрета — расположены беседа со змеем и «прозрение» с последовавшим бегством. Здесь наблюдается внутритекстовая перекличка явно иронического свойства: «и откроются глаза ваши, и будете, как божественные, знающие добро и зло» — «и открылись глаза их обоих, и узнали, что наги они…»

Естественно, приведенное наблюдение требует интерпретации. Для этой цели Розенберг делит все мотивы в рассказе на нарративные и этиологические, т.е. на чисто повествовательные и на объясняющие нынешнее положение вещей (этиологическая функция — одна из основных в любом мифе). В нашем отрывке — два места концентрации этиологических мотивов, причем они расположены симметрично по отношению к композиционному центру. Это создание животных и женщины — и проклятия. Розенберг полагает, что высказывания такого рода существовали еще до создания нашего текста в виде народных изречений: «нехорошо человеку быть одному», «покинет человек отца своего и мать свою…», «прах ты и в прах обратишься». По существу эти высказывания моделируют жизненный путь человека: он покидает отца и мать и соединяется с «помощником соответствующим», но в конце концов обращается в прах. Собственно, Адам взят непосредственно из праха земного, который и служит ему «отцом и матерью» (согласно позднейшему мидрашу, прах — мужское начало, земля — женское начало). Иными словами, его путь выглядит следующим образом: прах — область вне рая — рай — область вне рая — прах. Это вполне симметричный, «палиндромический» маршрут, напоминающий маршруты Иакова (к Лавану и обратно) и Моисея (в Мидиан и обратно). Кстати, заметим, что все три персонажа в «срединных» местах женились…

Отметим еще одну деталь. Действующие лица и предметы нашего рассказа четко делятся на несколько категорий: неодушевленный мир (прах, земля), растения (древо познания добра и зла), животные (Змей), люди, «божественные» (Господь Бог). В акте соблазнения участвуют люди, один представитель животного царства, один представитель растительного царства — и «прах земной» как следствие всей этой истории.

Сотворение женщины — момент «видового самосознания» человека: не найдя себе помощника среди животных, он объявляет, что «на сей раз это кость от кости моей и плоть от плоти моей». Зеркально симметричны ему проклятия, устанавливающие иерархические и более чем напряженные отношения между мужчиной и женщиной и между людьми и животным миром. (Изготовление «опоясаний» из веток и одежд из звериных шкур относится сюда же: отныне растения и животные служат человеку в мертвом виде).

Здесь рассказ об изгнании из рая вполне естественно вписывается в культурный контекст древнего Ближнего Востока: в эпосе о Гильгамеше городская блудница отрывает Энкиду от животного царства и «делает человеком»; впоследствии животное царство мстит за похищение его хранителя Энкиду и в лице водяного змея крадет у Гильгамеша растение, обеспечивающее бессмертие. Умирая, Энкиду проклинает женщину, ставшую началом всех зол. Здесь неожиданно подтверждается традиционная иудейская интерпретация, видящая в ответе Адама в ходе «разбирательства» жалобу на женщину. Одновременно сам акт соблазнения выглядит местью животного мира (или, то же самое, животного начала в человеке) двуногим «ренегатам».

Безусловно, есть принципиальная разница между языческим мессопотамским мифом и монотеистическим рассказом об изгнании из рая. Тем не менее, нельзя не поразиться, до какой степени Тора, по выражению рабби Ишмаэля, «говорит языком людей», причем людей непривычной для нас культуры. И в очередной раз удивляешься и восхищаешься неотделимостью прямого смысла текста от его формы и невозможностью полностью выразить «идейное содержание» библейского отрывка нашей прозаической речью. Неисчерпаемость и непостижимость Библии — вот для меня главный урок розенберговского анализа.

Дмитрий Сливняк

СЛОВО, ГОЛОС, ОБРАЗ

Как известно, запрет на идолопоклонство в Пятикнижии обосновывается  следующим пассажем: «И говорил Господь вам из среды огня: голос слов вы  слышали, но образа не видели, только голос» (Второзаконие, 4:12). Посему  и нельзя изображать и поклоняться изображениям.

Казалось бы, все ясно и привычно, но, если вдуматься, картина получается  весьма странная: голос слышен, но говорящий не виден. Голос идет как бы  ниоткуда, источник его в принципе не подлежит фиксации, а нарушение этого  запрета и есть тот Главный Грех, с которым борется данная религиозная  система. Кроме того, в эпоху, о которой идет речь (то есть на протяжении  всей человеческой истории за исключением последней сотни лет), такая  ситуация просто невозможна в обычной жизни: всякое устное высказывание  обязательно принадлежит собеседнику, который не только слышен, но и виден.   Это сейчас мы уже привыкли к голосу без образа, вещающему «из среды»  громкоговорителя, и появление такого рода механических средств,  безусловно, кладет начало культурной революции, истинный масштаб которой  для нас пока непредставим.

Во времена же пророка Моисея, так же, как во времена Моисея Маймонида  или Мозеса Мендельсона, единственной формой речи без говорящего было  письмо. Говорящий как бы скрыт за последовательностью условных знаков,  обозначающих, но не изображающих. Кроме того, подобно «бездеятельному  богу» (deus otiosus) архаических религий, раз сказав и зафиксировав свое  слово, он ничего уже не может изменить и не в состоянии даже  проконтролировать, в чьи руки попадет его детище. Основатель  деконструктивизма Жак Деррида еще в шестидесятые годы писал о  фундаментальном недоверии к письму, на котором зиждется западная культура  со времен Древней Греции. Еще Платону было известно, что всякое слово  имеет отца — говорящего, который несет за него ответственность и готов  защитить, если что. Ну, а слово письменное — это сын-»безотцовщина»,  отдающийся каждому встречному и всем твердящий одно и то же! В этом «дыме без огня» скрыта некая дьявольщина, потенциальный обман, и западная  культура осознанно или неосознанно стремится к ситуации «прямой и честной»   устной речи, когда говорящий находится в пределах досягаемости.  Утопическим идеалом здесь выступает Парусия — второе пришествие Христа,  буквально — Присутствие. Эту «странную любовь» к устной речи Жак Деррида  назвал логоцентризмом или «метафизикой присутствия».

Логоцентризм лежит в основе и платоновского страха перед письмом, и  христианского противопоставления убивающей буквы животворящему Духу, и  руссоизма с его идеалом маленькой общины, где каждого можно найти и  окликнуть… Безусловно, агрессивно логоцентрична и историко-  филологическая практика нового времени с ее навязчивым желанием  разобраться, что стоит «за текстом», как было «на самом деле» и чего  хотел сказать автор данным художественным произведением. По существу,  филологию можно рассматривать как своеобразное изгнание духов, попытку  стряхнуть с себя дьявольщину письма, реконструируя ситуацию создания  текста. Таким образом письменное высказывание как бы «расколдовывается» и  превращается в устное. Историко-филологическая наука — вещь, конечно,  ценная и полезная, однако не секрет, что жрецы соответствующих культов  доходят порой до полного абсурда в попытке построить «биографию насморка»,   когда изучение Пушкина подменяется изучением его дуэли (Ю.Тынянов), а на  основании трех слов в сомнительном эпилоге поэмы Руставели пишутся  монографии о предполагаемом месте рождения поэта. Массовая историко-  филологическая продукция (именно как массовая продукция) угнетает  произвольностью выводов и обилием бесплодных споров — к тому же, когда  речь идет об авторах, чья биография нам более или менее известна,  непрошенное любопытство к подробностям чужой и давно прошедшей жизни  выглядит подозрительно и в этическом плане.

Историко-филологического искуса не избежала и наука о Библии.  Сформировавшаяся сто с лишним лет назад классическая библейская критика  не удовлетворилась блестящими наблюдениями над текстом, а попыталась  реконструировать его историю — вывести библейское повествование из  нескольких «источников», связав каждый с определенной средой и эпохой  создания. Естественно, такой подход был встречен в штыки традиционными  верующими, всегда имевшими свои ответы на вопросы «что, где, когда».  Одновременно яростно спорили между собой и сами библейские критики, в  условиях явно недостаточной информированности пытаясь определить «  родословную» каждого стиха и полустишия… Впрочем, с той поры и в самой  библеистике немало воды утекло, накоплена огромная лингвистическая и  археологическая информация, и в части выводов картина, рисуемая  библейской наукой сегодня, не слишком похожа на ту, что представлялась  основоположникам. Более того, нынешняя библеистика меньше, чем раньше,  интересуется предполагаемой историей текста и в большей степени склонна  анализировать его как некоторую готовую данность.

…Если западная культура логоцентрична, то традиционная еврейская  культура может быть названа текстоцентрической. Тора предшествует миру,  сотворенному с помощью букв, и автора называют по его писаниям. Если,  читая «Войну и мир», я говорю, что читаю Толстого, то традиционный еврей  в данном случае сказал бы, что «Война и мир» проживал в Ясной Поляне.  Поразительно, что греческое слово «история» и еврейское «мидраш»  обозначают одно и то же, а именно «расследование»! В обоих случаях все  начинается с текста. Но если в одном случае из мира сомнительных значков  стремятся поскорее вырваться на вольный воздух, где рубятся воины, пируют  цари и бушуют толпы на площадях, то в другом происходит углубление в сам  текст и, кажется, буквы и слова выстраиваются по-новому, создавая  неожиданные и невероятные смыслы.

«История» в привычном для нас понимании существует и у евреев, но, как  отмечал И.-Х.Иерушалми, если греки начали традицию истории как  эмпирической науки, то евреи — традицию осмысления исторического потока:  сама последовательность событий, происходящих с народом, становится  текстом, требующим интерпретации. Впоследствии эта интерпретация в свою  очередь превращается в Текст, и раввины талмудической эпохи уже могут  себе позволить не сочинять хроник, а лишь толковать Писание.

Таким образом, лишь в эпоху Талмуда еврейская культура становится  последовательно текстоцентрической, решительно контрастирующей с  европейским логоцентризмом. Но есть еще одна оппозиция: со времен Эриха  Ауэрбаха известно, что еврейская культура — культура слуха, тогда как  греческая — культура зрения. Специально объяснять тут ничего не нужно:  евреи у горы Синай слышали голос, не видя образа, и потому им запрещено  изображать Бога, а греки только и делали, что описывали да изображали.  Классический пример, приводимый Ауэрбахом: Гомер в мельчайших  подробностях описывает возвращение Одиссея на Итаку, так что мы все это  видим воочию, тогда как библейский рассказ об испытании Авраама лаконичен  до загадочности, и центральную роль в нем играет повелевающий Голос.

Можно показать, что здесь речь идет, по существу, об одной и той же  оппозиции. Роману Якобсону принадлежит следующее наблюдение: зрительный образ автоматически отождествляется со своим источником, тогда как звук воспринимается достаточно автономно. Мы слышим звук заводящегося  автомобиля, но видим не «образ заводящегося автомобиля», а сам автомобиль!   Более того, мы довольно спокойно относимся и к звуку, происхождение  которого нам неясно. Не случайно испокон веков существует музыка — «  чистый звук», а абстрактная живопись появилась сравнительно недавно и  доступна достаточно малому числу людей.

Парадоксальным образом, устная речь (вроде бы, «звук») трудно  представима без своего источника, чем похожа на изображение. С другой  стороны, письменный текст — «безотцовщина», хотя и воспринимается зрением,   сравнительно автономен, подобно звуку. (Много ли мы думаем об источнике  шумов, несущихся со двора, или об авторе призыва «Не курить, не плевать?»)

Этот парадокс был прекрасно уловлен каббалистами: в книге «Зоар»  Письменная Тора носит название Голос, тогда как Устная Тора — ее  интерпретация — ассоциируется со словами. Примечательно также, что сфира «  малхут», по чьему «ведомству» идет Устная Тора, связывается с Луной и  ночью — древнейшими символами, в других культурах ассоциируемыми с  письменностью.

Итак, Письменная Тора, полученная на Синае, — это чистый Голос или  чистое Письмо, что одно и то же. Устное слово или образ отодвигаются в  область интерпретаций и конкретизаций. Будучи последовательными  текстоцентриками, мы неизбежно придем к выводу, в свое время  сформулированному Гершомом Шолемом. Для него откровение «обладает  значимостью, но не значением» (was Geltung hat, aber keine Bedeutung).  Иными словами, Голос — это коммуникация в чистом виде, ощущение  обязательства до его конкретизации в форме обязанностей. Собственно  обязанности, «мицвот», суть уже прочтение, и принадлежат они Устной Торе,  то есть Торе, живущей на устах народа Израиля.

Читатель (в особенности — ортодоксальный) без труда заметит, что автор  данного текста забрел на некое минное поле. Это, безусловно, так, и в  завершение статьи автор собирается сделать еще несколько шагов по этой  опасной территории.

Странный заповедник логоцентризма мы находим там, где влияния Европы,  казалось бы, меньше всего, — в еврейском религиозном фундаментализме.  Вопреки утверждениям сторонников данного направления мысли, современный  еврейский фундаментализм отнюдь не тождествен иудаизму прежних веков —  просто потому, что коренным образом изменился культурный контекст. Так,  прежде исторические или, если хотите, мифологические элементы еврейского  наследия представлялись чем-то само собой разумеющимся. Еврею не нужно  было, бия себя в грудь, доказывать, что Тора и правда дана на горе Синай,  поскольку никто и не собирался этого оспаривать. Сейчас же складывается  ситуация, когда все больше энергии уходит на защиту вещей, которыми евреи  никогда особо не интересовались, — достоверности той или иной  исторической детали. Это христиане, если Христос не воскрес, становятся  несчастнейшими из человеков; у нас же достаточно взглянуть, с какой  великолепной вольностью, граничащей с безразличием, мудрецы Талмуда  относились к конкретным обстоятельствам дарования Торы… Заботы насчет  того, «кто, где, когда», суть заботы логоцентрические, историко-  филологические, и имеет смысл передать их филологам. Право же, есть на  свете вопросы и поважнее.

Валерий  Мерлин

ГУМАНИЗМ КАК АНТИСЕМИТИЗМ

Ортодоксальная еврейская традиция (рав Кук, Дов Соловейчик, Арье Каплан) никогда не отказывалась от идеи избранности, но всегда понимала ее как избранность авангарда: «галахический человек» — тот же человек, только более «человечный». Никто не воспринимал исключительность настолько серьезно, чтобы исключить еврейство из человечества, противопоставить еврея и человека. Никто, кроме тех, кто решил этот вопрос «окончательно»: исключил из человечества еврейство.

В рамках аристотелевской логики такое противопоставление невозможно: нельзя противопоставить вид — роду, исключить медь из числа металлов.

Возникает, впрочем, другое подозрение. Действительно ли человек — логическое понятие? И если да, то совпадает ли в этом случае логический род с биологическим видом? Проще говоря, настолько ли широк человек, чтобы терпеть еврея?

Философские определения человека задают обычно его нижнюю границу — минимальный набор признаков, отличающих человека от животного. Ницше был, наверное, единственным, кто пытался обозначить верхнюю границу, то есть действительно определить человека, обозначить предел.

Человека определяет «нравственный инстинкт». Человек на все смотрит со своей колокольни, ко всему имеет свое — человеческое — отношение. Иначе говоря, человек — это тот, кто имеет отношение. Но что такое антисемитизм как не отношение в чистом виде? Еврея не любят не почему-то, а потому что его не любят. То есть еврей — это тот, кого не любят, — и этого достаточно, чтобы его не любить.

Тора ставит гигиенические правила в ряд нравственных заповедей, а грех приравнивает к телесной нечистоте. Все «натуральные» выделения подлежат нейтрализации: не потому, что они противны человеку, а потому что они греховны как «мерзость перед Господом». Еврей, соблюдающий эти правила, в представлении окружающих народов — человек без запаха. Но поскольку запах — это сигнал, по которому особи одного вида узнают друг друга, то человек без запаха — это не человек. (Пример противоположного качества — «русский дух»: национальный шиболет и признак, отличающий человека от нечистой силы).

Национальные стереотипы подчеркивают обычно «природные» качества другой нации. Беда еврея в том, что у него нет этих качеств, ему не хватает человеческого материала: все его качества или «не-», или «противоестественные». Еврей не вписывается в человеческие мерки, он не похож на человека, и это преступление, потому что человек должен походить на человека, иначе он не человек, «на человека не похож». Еврей имеет мало общего с человеком, поэтому и антисемитизм имеет мало общего с расизмом: это спутник и двойник гуманизма.

Гуманистический образ человека — именно бытовой: в человеке «и одежда» должна быть прекрасна. Евреи совершили только одно преступление. Их жертва единственна, исключительна: Человек.

Гностическая легенда рассказывает: архонты сотворили Адама, глядя на отражение Божьего лика в водах Хаоса, — «по образу и подобию Божьему». Образ был искаженным, и творение вышло неудачным, поэтому архонты бросили тело Адама на землю — «как выкидыш». Весь репертуар антисемитизма здесь налицо: «изуверство», «искажение», манипуляции с человеческим телом (младенческим, то есть первозданным). А главное – врожденная травма самого человека: уязвимость и слабость. Антисемит — человек обиженный. Потому что человек обижен. Человек — страдает. И если нет явных виновников его страданий, значит, виноваты скрытые враги, закулисные манипуляторы. Антисемитизм — это только травма, только стон. И если иудаизм — это травма встречи еврея с Богом (Лиотар), то антисемитизм — это травма от встречи человека с евреем. В сущности, это одна и та же травма: рана. Но если иудаизм читает свою рану как «знак завета», то христианская рана — знак мученичества, нарциссические стигматы. Травма: то, что нельзя ни вспомнить, ни забыть. Травмирующий стимул не впускается в сознание, остается за его порогом, но остается с ним, потому что порождая порог, он порождает само сознание. Гуманист не может признать еврея человеком, так же, как не может признать себя антисемитом. Поэтому еврея для него не существует: он существует как недоразумение.

Гуманизм забывает еврея: из-бывает, изгоняет из бытия, и забывает об избавлении, чтобы не вспомнить о травме.

Что говорить о случае, когда травмировано национальное сознание? Когда оно лелеет свою травму? В основе «вечных» русских вопросов лежит вечное недоумение. Что-то неладно с русской жизнью: демон подшутил над Россией, враг ее околдовал. Имя врага может быть разным — дьявол, немец, буржуй, коммунист — но приметы остаются постоянными. Это ненастоящий, то есть нерусский человек. Подозрительный человек, даже если он русский: прореха на человечестве Плюшкин, ненатуральный Грушницкий и все фальшивые герои Толстого: слишком умный Сперанский, слишком элегантный Гриневич… Толстовское остранение чужого — это реакция русского человека на еврея: «постороннего» (Розанов). И это на фоне упорного молчания Толстого об евреях — молчания травмы.

Человеческая нелюбовь к еврею интимна. Человек привязан к еврею нелюбовью -прежде всего потому что существует за его счет, паразитирует на еврее: все попытки создать человека были попытками создать его за счет еврея — создать человека и забыть еврея, объявив его первым неудачным опытом Бога. Тем самым человек пытается забыть свою собственную неудачу.

Христос не антисемит: не больший антисемит, чем Моисей, негодующий на «жестоко-выйность» своего народа. Но Христос антисемит, поскольку обида непризнания стала миссией «сына человеческого», превратилась в историческую истерику. Поскольку он сын женщины: женский сексуальный опыт, который в иудаизме символизирует познание Бога, в христианстве становится травматическим опытом («узкий путь и тесные врата», «бревно в глазу», «верблюд через игольное ушко»).

Травма средневекового человека — экскременты. Как быть с тем, что человеческое тело не только усваивает причастие, но и превращает его в нечистоты? Эта проблема решается с помощью евреев. Это они якобы служат дьявольскую мессу и поклоняются нечистотам. Им вменяется покупка у христиан «изблеванного» причастия, чтобы подвергнуть его кощунству.

Возрождение придумало казнь для еврея — изобразило его. Возрождение изобрело жида: эта скрюченная фигура искажает благородную осанку Человека (Варрава Кристофера Марло, Шейлок Шекспира). Это образ искажения, фигура обрезания -исключительный образ, как исключителен образ самого Человека — образ-подпись, отпечаток, след — и как исключителен, в принципе, любой образ: поэтому Человек -редкая фигура среди людей (Гамлет, Лир, Дон-Кихот).

Индивидуальность Человека требует необычных черт, требует отступления от нормы. Человек, в сущности, ненормален, тогда как «жид» становится нормой в обществе Розенкранцев и Гильденстернов.

Последней попыткой возродить Человека был фашизм. В еще большей степени это была попытка Возрождения: симуляция свежести, истерия чистоты («расовая гигиена»), культ бритья. Чистота — это абсолютное вытеснение, пустота, ничто. Брезгливость к человеку, но избавление от еврея: термин «ариец» не имеет иного смысла, кроме как «не-еврей». Вытесняя еврея, антисемит вытесняет человека, как это можно видеть в циркулярах гестапо:

Семиты происходят от аравийцев. Они имеют плоский лоб, черные, часто вьющиеся волосы, хрупкое телосложение, нервные руки.

Главными признаками, по которым можно отличить еврея, являются: кривой нос, блестящие глаза, теснопосаженные зубы, плоские ступни, круглые колени, мягкие и влажные руки предателя.

(архив «Яд ва-Шем»)

Это гуманизм, именно потому, что еврей дегуманизируется, противопоставляется полноценному антропосу — гуманизм с человеческим лицом, поскольку оно отличается от еврейской внешности.

Другое дело, что сам человек уже «не тот» — не равный себе, а экстатический и экзистирующий. Экзистенции человека посвящен проект Хайдеггера. Это экзистенциальный «проект», но поскольку это проект человека, он не может не быть антисемитским проектом. Человек, по Хайдеггеру, призван слушать голоса Бытия, самый требовательный из которых голос Почвы. Упрек евреям (прямо не высказанный, но неизбежный) в том, что они глухи к Бытию (для христианина они «слепы к Истине»). Еврейская гениальность заслоняет своим «поставом» (Gestell) самораскрытие Бытия. Евреи не доверяют Бытию. Их существование внесущностно, антибытийно.

Парадокс, однако, в том, что и слушатель Бытия не принадлежит Бытию. Слушание предполагает дистанцию. Человек слышит Бытие постольку, поскольку сам находится вне его, «выдвинут в Ничто». К тому же и Бытие зовет издали, прячется за свой зов. Импульс трансцеденции (пре-ступления) ставит под сомнение бытие Бытия и послушание человека.

Исторически фашизм был побежден как раз бытийной и почвенной силой. В русской традиции Бытие обладает ценностью, поскольку оно безусловно принимается: Бытие авторитетно просто потому, что оно больше человека (мудрость русской фразеологии: «таинственная глубина жизни», «коллективный разум партии», «выше лба уши не растут»).

Бытие — общая ограда для всех, смиренное кладбище. Это начало поглощающее и охватывающее и уже поэтому более сильное, чем экзистенция: «добро сильнее зла». Съедающая все различия, эта сила враждебна прежде всего «талмудическому мышлению» (как и мышлению вообще). Враждебна, потому что добра. Ее крупная ласка -приглашение на казнь.

Когда Гершома Шолема попросили в одном слове дать определение иудаизма, он ответил: «отсрочка», дхия. Ничто не дано непосредственно, все отодвинуто: яблоко отодвинуто брахой, текст отодвинут комментарием, приход Мессии отодвинут ожиданием Мессии.

Ничто не дано непосредственно и, в конечном счете, ничего не дано: реальность это только отсылка к проигравшей возможности. С этой точки зрения послевоенный структурализм — еврейский ответ на Катастрофу, именно потому, что он не имеет с ней ничего общего. Не потому что «после Аушвица» гуманистический дискурс невозможен, а потому что только такой еврейский ответ возможен — вычитание онтологии, война с наличием. Структурализм — и тем более деконструкция, разъедающая теоретические системы изнутри, «как червь яблоко», воплощенный кошмар еврейского проникновения.

Симптомы проникновения налицо, как и симптомы нового человеческого объединения: беспочвенная территория Интернета объединяет человечество постольку, поскольку превращает его в мировое еврейство.

В этой ситуации от антисемитизма мало что осталось: не осталось «изма». Не осталось фундамента, остался — «геополитический конфликт». Человек потерял свое неколебимое тождество, остался сам-друг.

В конечном счете пострадал и еврей. Распались его особые отношения с Человеком. Вечный жид умер; место привилегированного исключения заняли «сексуальные меньшинства», да и само исключение перестало быть исключительным.

В результате — в остатке — остается мало. Остается то, что неистребимо вычитанием, что не имеет общего с человеком и бытием: «Ты лица Моего видеть не можешь, ибо человек не может видеть Меня и остаться живым».

Хаим Аса

ОБЩЕСТВЕННЫЙ ЭНТУЗИАЗМ И ДЕМОКРАТИЯ

(Главы из книги)

ВВЕДЕНИЕ

Понятия «надежда» и «энтузиазм», или, с другой стороны, «безнадежность» и «апатия» являются количественными факторами, позволяющими оценить состояние общества, более того — дать объяснение ключевым процессам, протекающим в обществе. Содержит ли демократия в себе нечто большее, чем юридическая система, обеспечи­вающая создание и поддержание некоего «общепринятого порядка» среди граждан? Имеет ли она иные цели помимо самосохранения? Есть ли у нее вектор направления? Является ли понятие «свобода», заложенное в фундаменте демократической идеи, обязательным для любого режима, или же это термин, требующий отдельного определения в рамках каждого режима? Существование граждан, лишенных надежды, с их безысходным жизненным кругом свидетельствует, на наш взгляд, о провале попытки обеспечения нормальных человеческих прав и свобод. Должен ли каждый демократический строй сталкиваться с возникновением такого замкнутого круга у части своих субъектов? Данная книга содержит однозначное утверждение, согласно которо­му такой круг неизбежен, и, соответственно, неизбежно нарушение свободы личности, провозглашенной центральной ценностью демократической системы.

Надежда

Лишенные надежды — те, кто не способен превозмочь тяжелую экономическую ситуацию, те, чьи потомки лишены возможности быть включенными в очередную волну развития цивилизации, называемую сегодня «третьей», или «пост-индустральной» волной. Тяжелая экономическая ситуация в данном случае определяется как неспособность обеспечить себя основными жизненными условиями.

Лишенный надежды загнан в ловушку, которая заставляет его бороться за удовлетворе­ние каждодневных материальных нужд, как-то: жилье, питание, обогрев, здоровье, одежда. Вся его энергия уходит на то, чтобы прожить текущий день, его будущее неопределенно. Он ни в коей мере не готовится к завтрашнему дню, ни своему, ни своего потомства, — как из-за отсутствия времени, так и из-за отсутствия условий и возможностей. Он беспомощен и ощущает себя в тупике.

Ощущение поражения, нависающей нужды парализует, приводит к оторванности от окружения, от общества или общины, к отсутствию идентификации с ними.

Реабилитация лишенного надежды субъекта означает раскрытие его потенциала посред­ством создания возможностей и обеспечения доступа к ним. Возможности и их доступность обуславливаются как системой просвещения, учитывающей данные соци­альные нужды, так и дополнительными системами, которые осуществляют двусторон­ний контакт между «молекулами» — небольшими обществами или рабочими группами — и более крупными сообществами или предприятиями. Иными словами, улучшение ситуации обусловлено превращением господствующего подхода, согласно которому помощь экономически слабым ограничивается материальной поддержкой, в такой подход, который обеспечит создание возможностей, то есть условий для раскрытия потенциала. Согласно этой концепции субсидии следует перераспределить в пользу обеспечения возможностей. Следует различать причины бедности. В случае, когда причиной бедности является, например, старость или тяжелая инвалидность, создание возможностей вряд ли целесообразно. Что же касается безработицы, то здесь матери­альной поддержки явно недостаточно, она должна быть заменена предоставлением возможностей.

Итак, выдвигаемый здесь тезис предполагает существенное изменение идеи государ­ственной помощи социально слабым слоям: она может быть сокращена, с тем чтобы ассигновать часть освободившихся ресурсов на системы создания возможностей, такие, как коммуникация, система просвещения, система поддержки малого бизнеса. Это означает перераспределение государственных ресурсов организациям, не занимаю­щимся непосредственно социальным обеспечением, и значительное сокращение общественного сектора, связанного с вопросами социальной помощи.

Легитимация несправедливости

Принятие гражданами, живущими в условиях демократического строя, самого факта существования граждан, лишенных надежды, является изначально несправедливым. Молчаливое согласие общества — лишенные надежды явственно ощущают его на себе —  окончательно загоняет их в угол — из состояния безнадежности они переходят в состояние полной беспомощности. Положение лишенных надежды в нездоровом демократическом обществе хуже положения аналогичной группы, находящейся под властью диктатора, ибо там есть хотя бы надежда, что вождь произведет радикальные перемены (история знает просвещенных диктаторов — стоит упомянуть, например, австро-венгерского монарха Франца-Иосифа). В авторитарных обществах подданные верят в «доброту» тирана, тогда как все негативные аспекты режима воспринимаются ими как следствие происков промежуточных инстанций — чиновников, визирей и т.п. Так дело обстояло, в частности, в царской России, где царя традиционно величали «батюшкой». В нездоровом демократическом обществе у лишенных надежды нет даже этого скромного утешения. «Некуда податься» — так можно сформулировать не только субъективное ощущение лишенного надежды, но и все его мировоззрение. Вследствие этого лишенные надежды легко попадаются на крючок популистской пропаганды различных движений тоталитарного толка.

Отсутствие перспективы улучшения ситуации воспринимается гораздо острее, чем повседневные трудности. Тот, чье время уходит без остатка на реализацию неотложных физических нужд, вряд ли может уделить свободную минуту, чтобы постараться поднять свой статус. Данная ситуация воспринимается как объективно непреодолимая —  ведь человеку не предоставляется никакой возможности вырваться из нищеты во всех ее проявлениях. Попавший в круг отчаяния лишается свободы в мыслях и чувствах, становится рабом своего положения, которое навязано ему истеблишментом. Лишен­ный возможности распоряжаться своим временем, он уподобляется заключенному, вынужденному неустанно трудиться ради простейших благ существования. Вообще говоря, тюремный заключенный наделен куда большей свободой, чем лишенный надежды. Его телесное существование обеспечено, путь к самоусовершенствованию открыт. Заключенный изолирован от общества и не имеет возможности на него воздействовать, но ведь таково же положение и лишенного надежды, который находится «на свободе». Средний буржуа всегда может выбирать между несколькими возможностями, владея имуществом и получая постоянную зарплату или иную компенсацию за свой труд. Его завтрашний день физически обеспечен, и поэтому у него есть досуг, которым он вправе распоряжаться по собственному усмотрению, в частности, планировать свое будущее, заниматься хобби, повышать свой жизненный уровень и так далее.

Лишенный надежды не располагает и досугом, несмотря на то, что он, казалось бы, не так загружен ответственностью, как какой-нибудь бизнесмен из обеспеченного слоя общества. Ему практически недоступно пользование большинством социальных меха­низмов, связанных с досугом, — таких, как система просвещения, спорт, туризм, санаторные и гостиничные услуги. Таким образом, лишенные надежды оказываются выключенными из реальной жизни демократического общества. Почти двадцать процентов общества оказываются «ни при чем»! Доходы предприятия, на котором работают лишенные надежды, делятся надвое: половина идет его владельцам, другая -выплачивается как государственный налог. Следовательно, государство делит доходы с владельцем предприятия; если же при этом часть прибыли не отчисляется на решение проблем работников, принадлежащих к категории лишенных надежды, то налицо вопиющая несправедливость, эксплуатация, осуществляемая не частным лицом, а государством — во имя «остального общества». Впрочем, эти известные факты не раз подвергались подробному анализу.

Карл Маркс, его ученики и другие исследователи, разработали диалектическую методо­логию и с ее помощью описали модель нарастающего кризиса, грозившего, по их мнению, либерально-демократическому обществу. Был предложен вариант решения, примененный позже в Восточной Европе с известными всем нам последствиями. Основной вопрос состоит в следующем: имеет ли описанная проблема общее решение, удовлетворяющее условиям любого социума, или же для каждого общества должна быть выработана индивидуальная модель. Как интеллектуальные лидеры советского строя, так и вожди социал-сионизма на начальных этапах реализации своих идеологий прекратили обсуждение этого вопроса, так и не придя к окончательному заключению.

С моей точки зрения, универсального решения не существует, и для каждого общества и государства должен быть найден свое вариант, несмотря на то, что симптомы «болезни» как будто бы идентичны для всех либерально-демократических систем. Израиль считается либерально-демократической страной (с явными признаками соци­ал-демократии). Из вышесказанного следует, однако, что не существует достаточных оснований для «усвоения» пути других стран, пусть даже они выглядят «удачными». Следует быть крайне осторожными, когда речь идет о принятии чужой модели, какой бы привлекательной она ни казалась (в частности, в Израиле не раз раздавались призывы скопировать шведскую, японскую или испанскую модели; следует, однако, не забывать что данные общества разительно отличаются от израильского). Тем не менее, очень важно не упускать возможности поучиться на чужих ошибках, то есть постараться избежать уже опробованных и проигравших вариантов. Израилю необходимо выра­ботать самостоятельный независимый путь, поскольку это нестандартная демократи­ческая система, созданная в качестве «национального дома» для еврейского народа (что находит отражение в Законе о возвращении), существование которой находится под постоянной военной угрозой с самого момента ее зарождения. Сочетание этих двух факторов со всеми вытекающими из них последствиями (например, что большинство мужчин проходят резервную военную службу вплоть до старости, или что население страны по большей части состоит из новых репатриантов и «ватиким») обуславливает особенность израильского этоса. Одним из следствий этого является реальная возмож­ность эмиграции для каждого израильтянина и его потомства.

Порог чувствительности к социальной депривации в такой ситуации ниже, чем в других демократических обществах, — «мне полагается чуть-чуть больше». В израильском обществе обострены реакции на социальную несправедливость и повышена социаль­ная поляризация. В связи с этим недовольство, вызванное тем, что общество смирилось с неизменностью положения лишенных надежды, становится более выраженным, чем при «нормальной» демократии. Заметим, что возможность эмиграции лишь усугубляет чувство обделенности у лишенных надежды, так как для них данная возможность наименее реализуема.

Научно-техническая революция (НТР) породила систему рациональных установок, бла­годаря которой стал возможен радикальный прорыв в мире науки и в структуре власти. Казалось бы, рационализм не нуждается в доказательствах, он считается неоспоримым. На самом же деле он может быть подвергнут серьезной критике как на философском, так и на политическом уровне. В случаях, когда рациональная демократическая система функционирует неправильно, когда рационализм не оправдывает надежд, неизбежно движение в противоположном направлении — в сторону религии.

Здесь необходимо подчеркнуть, что приведенные выше утверждения не относятся к ортодоксальным иудеям, довольствующимся скудным прожиточным минимумом, однако не теряющим надежды. Живя в строгих социальных и духовных рамках, мало зависящих от уровня доходов и от доступа к «реальному миру», они передают в наследство своим потомкам условия, отвечающие духовным запросам последних, причем независимые от условий существования родителей. Аналогичную ситуацию можно наблюдать среди мусульман, пребывающих в лоне фундаментализма, и вообще в любой консервативной общине, отвергающей современную систему ценностей. У лишенных надежды, таким образом, остаются два основных выхода: преступность и «очищающая» фундаменталистская религия. Третий выход, еще не выросший до крупных масштабов, это радикальный национализм (неудивительно, что большинство приверженцев рава Кахане принадлежали именно к группе лишенных надежды). Сочетание социальной депривации с ростом террора может повлечь за собой невиданный доселе расцвет радикального национализма. Конечно, положение в обществе не является единственным фактором, определяющим рост национально-религиозного фундаментализма, однако нет никаких сомнений, что группа лишенных надежды является наиболее существенной потенциальной опорой для подобных движений.

С другой стороны, «положительный» выход, а именно — переход рассматриваемой группы в категорию имеющих надежду «нормальных» членов общества — представ­ляется заблокированным. Причина тому — отсутствие недвусмысленного и открытого признания обществом и его аппаратами (истеблишментом) существования лишенных надежды, отказ общества легитимировать их недовольство. Напротив, влиятельные слои общества придерживаются концепции «общества двух третей», согласно которой в обществе априорно существует социально-экономически слабый слой, положение которого не может быть изменено.

Как было сказано выше, замалчивание существования лишенных надежды значительно усиливает недовольство с их стороны. В различных обществах в различные историчес­кие эпохи это недовольство представляло серьезную угрозу. Национальный этос, построенный на воинствующей, государственной или идейной основе, в какой-то степени смягчает положение. В результате власть в недемократическом строе подвер­гается соблазну создания этоса на милитаристской основе. Вожди всех арабских государств, находящихся в оппозиции к Израилю, держат свои народы, по большей части состоящие из лишенных надежды, в ежовых рукавицах милитаристского этоса. Существование Израиля позволяет некоторым из них поддерживать такой этос, оправдывая его военной напряженностью. На практике это дает возможность содержать большую армию (являющуюся опорой их власти) при жалком экономическом поло­жении подавляющего большинства граждан. Режимы западной демократии вряд ли смогли бы такое себе позволить, тем более на длительный период.

Углубление в причины и источники несправедливости выдвигает на первый план фактор потенциала, или возможности. Проблема лишенных надежды разрешима посредством создания потенциала, позволяющего членам этой группы справиться со своим поло­жением. Потенциал — это средства или системы, например, дифференцированная система просвещения. (Такой проект может предусматривать создание параллельной системы просвещения для районов бедноты, с лучшими педагогами, получающими повышенную заработную плату; обеспечение вспомогательными системами, в частнос­ти, компьютерным и лабораторным оборудованием; сокращение числа учеников в классах). При ущербной демократии одним из способов, которым органы власти поддерживают неизменность баланса между слабыми и сильными, является отсутствие инвестиций в дифференцированную систему просвещения. Существующая система просвещения, пусть ненамеренно, приводит к дальнейшему опусканию слабых слоев общества — разрыв растет. По-видимому, система просвещения в настоящем демо­кратическом обществе должна предоставлять возможности слабым и пробуждать надежду у лишенных ее (или, по крайней мере, у их потомков).

Другой инструмент для активного вмешательства в ситуацию с целью создания потенци­ала — это система поддержки малого бизнеса. Израиль уже приступил к осуществлению этой идеи, однако проявляет по отношению к ней неоправданно большую осторож­ность, ограничивает поле ее реализации смехотворно узкими масштабами, позволяет ей увязать в вялых и путаных инструкциях вышестоящих организаций (например, комиссии по малому бизнесу). Подобную акцию необходимо проводить в широких масштабах, сопроводив ее информационной системой, которая свяжет «малый бизнес» с остальными органами хозяйства. Другой важный фактор, обеспечивающий создание потенциала, — это «коммуникативная включенность». Без нее малый бизнес в районах развития не сможет сдвинуться с места. То есть, система просвещения в слабых районах не только не получает достаточного развития, наоборот, ее отставание все растет. Соотношение сил не только не остается неизменным — разрыв увеличивается, вызывая нарастающее чувство беспомощности. Инвестиции государства в системы коммуникации (информационные магистрали), в системы по поддержке малого бизнеса и в дифференцированную систему просвещения принесут неоценимые результаты как в экономическом, так и в социальном плане. Вопрос, есть ли смысл в частичных инвестициях? На мой взгляд, любая неполная инвестиция в какой-либо из элементов указанных выше направлений не просто не приносит желаемых результатов, а, напротив, причиняет вред, порождая иллюзии. Социокультурные системы, облада­ющие энергией и динамикой, способны одновременно создавать элементы потенциала и элементы коммуникации. При этом государство должно построить всеобъемлющую социокультурную систему, которая распространяется как на сильные, так и на слабые районы, активизируя творческие силы в национальном масштабе. Наиболее эффек­тивным способом решения проблемы лишенных надежды, как мы уже говорили, является создание потенциала. В случае, когда речь идет о малом бизнесе, необходимо одновременно развернуть систему коммуникации с обычным деловым миром. Система просвещения обязана примениться к этим требованиям, возлагать больше доверия на молодежь, учиться использовать заложенный в ней потенциал, активно распространять среди молодых людей знания и навыки обращения с современными средствами коммуникации и вычислительной техникой.

Отсутствие надежды — это количественный параметр. Он определяется не «текущим положением» граждан, а главным образом мерой их объективной способности, или, что еще важнее, их верой в способность вырваться из положения, в котором они находятся. В самом деле, бедность и безработица неизбежно влекут за собой ощущение безнадежности. Можно с достаточной степенью точности установить размеры группы лишенных надежды. Сложность заключается в том, что безнадежность, согласно данному выше определению, включает в себя два параметра — трудную экономическую ситуацию и отсутствие выхода из нее.

Любой сторонник демократии чувствителен к таким вещам, как социальная несправед­ливость и ограничение свободы. Странно, что выход из экономической западни отбрасывается многими как непосильная задача, к тому же не связанная с демократией. Немало демократов в Израиле и за его пределами переживают из-за подавления свободы личности в определенных секторах, в то время как нищета, экономическая беспомощность и экзистенциальный тупик не расцениваются ими как проблема нарушения свободы человеческой личности. Необходимо сознавать, что подавление личности посредством лишения ее возможностей развития является серьезным нару­шением основ демократии.

Этос и общественный энтузиазм

Понятие «общественный энтузиазм» означает стремление быть активным членом об­щества. Общество здесь — любая совокупность людей: община, социальная среда, место работы, местная, национальная или районная политическая система и прочие социумы, где возможна встреча и развитие отношений между людьми. Быть активным членом общества — это субъективное стремление индивида, находящее удовлетворение в признании его обществом. Будучи непризнанным, он страдает от неудовлетворенности жизнью, отчуждения и низкой самооценки. Реальным выражением признания может оказаться вознаграждение, порождающее субъективное чувство личного вклада в общественные дела, и другие формы оценки, эффективность которых зависит от данного индивида. Признание создается этосом, властвующим в данном обществе в данный период. Именно через этос каждый из нас (за некоторыми исключениями) приходит к осознанию собственной значимости. Без этоса общественный энтузиазм лишается смысла — эти понятия тесно взаимосвязаны. В каждой организации, учреж­дении или системе присутствует, пусть неявно, центральное «основополагающее понятие» или «основополагающая ценность», наделяющие смыслом их основные цели и задачи. Этос и является такой основополагающей ценностью, определяющей атмо­сферу и предсказуемое поведение группы или всего общества.

У футбольной команды, например, есть общая цель — победа в матчах, и основопола­гающая ценность — совместная игра. На ней строится самооценка каждого игрока. Если бы у футбольной команды не было основной ценности, игрок не мог бы никак оценить собственный энтузиазм, свой вклад в организацию. Царящая в команде атмосфера строится на основополагающей установке, по которой выиграть — лучше, чем проиг­рать, а личные способности и достижения имеют значение только тогда, когда они непосредственным образом влияют на победу; поэтому необходима коллективная дисциплина на тренировках и на поле, и тому подобное.

Этос становления Государства Израиль был основополагающей ценностью для еврея-сиониста. Данный этос, в центре которого — построение национального дома, заменил духовно-религиозную основу до-сионистского еврейства. Угасание этоса государства началось после Шестидневной войны и завершилось в последнее десятилетие.

Одновременно с угасанием этоса становления Государства — Израиль открылся этосу «третьей волны», под влиянием которого находится ведь западный мир. «Третья волна» порождает новую культуру, новые профессии, новые типы товаров, новые средства к существованию, новейшие транспортные средства, новые технологии и даже новый образ жизни. По сути дела, «третья волна» создает новые стандарты существо­вания для населения западного мира.

В период перехода от этоса государства к этосу третьей волны в израильском обществе происходит кризис общественного энтузиазма, воздействующий главным образом на средний класс. Почему этот кризис происходит? Потому что большая часть населения Израиля все еще существует в рамках предыдущей, т.н. индустриальной волны. Образ жизни второй волны нерелевантен в условиях третьей, он является анахронизмом в современном западном мире. У израильских лидеров последнего двадцатилетия было три основных возможности (это в теории, на практике они даже не обсуждались):

—  искуственно продлить действие этоса государства;

—  пустить процесс на самотек, сознавая неизбежность грядущего кризиса;

—   постараться адаптировать внутриизраильскую систему, включая экономический аспект, услуги, оказываемые населению, и конкурентноспособность израильской про­мышленности, к аналогичным факторам за рубежом.

На практике израильское правительство действовало комбинированным путем, стремясь реализовать первую и вторую возможности. Что же касается попыток адаптации — в этой области было сделано несколько запоздалых шагов, которые лишь в незначитель­ной мере способствовали осуществлению реформ.

Любой вопрос, связанный с упадком общественного энтузиазма, рано или поздно попадает на заседания комиссий по ассигнованиям. Этот вопрос, однако, вряд ли можно рассматривать с точки зрения «справедливого распределения» или улучшения отношения к тем или иным группам — отсутствие общественного энтузиазма присуще не какой-то политической партии, возрастной, этнической или иной социоэкономичес-кой группе, т.е. не тем или иным экономическим или финансовым «молекулам». Энтузиазм зависит от наличия мотивации, степени вовлеченности в общественные процессы, желания быть их активным участником, моральных устремлений, пусть только на рабочем месте, желания быть частью общественного консенсуса. Энтузиазм связан с этосом и ценностями, основополагающими для израильского общества. Кроме того, чувство общественного энтузиазма прямо пропорционально «правильности демократии», оно зависит оттого, нарушает ли демократия принципы справедливости, равенства и свободы. Любое извращение этих принципов сказывается на обществен­ном энтузиазме, будь то неоправданные войны или нарушение равноправия и свободы личности.

Страны третьей волны

Большинство стран Западной Европы, а также США и Япония являются на сегодняшний день ведущими в мировой промышленности. Еще в начале нашего столетия вторая волна, идентифицируемая с НТР, внесла существенные перемены в жизнь западного человека. Эта волна, однако, исчерпала себя; пришедшая ей на смену третья волна оказалась более могущественной, вызывая изменения не только в европейском обществе, но и в южнокорейском или тайваньском. Все эти страны находятся на пост­индустриальном этапе развития, который характеризуется массовым производством технологически сложной продукции. Под влиянием третьей волны меняется образ жизни, производственные ритмы, культура досуга, создаются новые профессии.

Израиль до сих пор относится к странам второй волны, с небольшими включениями третьей и крупными включениями первой, непромышленной волны. Военная промыш­ленность, которая сегодня находится под угрозой сокращений, вместе с инфраструк­турой связанных с ней организаций относится к третьей волне. В ней работают многие ведущие ученые Израиля. С отмиранием этоса государства эти ученые утратили свой общественный энтузиазм. Теперь от научных работников компании «Рафаэль» требу­ется не патриотическая самоотдача, а «материальная целесообразность», измеряемая в терминах бухгалтерского баланса. Это значит, что в жизни компании и всего общества наступает новый этап, к которому Израиль, возможно, еще не готов — переход от второй волны к третьей. Этот переход — от лаборатории национального эксперимента к деловому обществу — весьма нелегок, и даже «Рафаэль» со своим высоким научным потенциалом вряд ли готова к открытой конкуренции.

Двойственное положение, при котором Израиль идентифицируется со странами третьей волны, принадлежа на самом деле ко второй, лишает общественного энтузиазма большую часть среднего класса этой страны. Этот феномен, правда, существует и во многих западноевропейских странах (например, в Бельгии), в том числе даже в ведущих странах третьей волны, однако в несравненно меньшем масштабе. Так, многие производственные рабочие приезжают на заработки в Германию и другие страны из Турции, стран Восточной Европы и арабского мира.

Нет ничего удивительного в том, что этос создания государства «приказал долго жить». Это должно было случиться, и не стоит об этом сожалеть — ведь иначе и немыслим переход от государства становления к нормальному государству. Грустно то, что на данном этапе Израиль остался без этоса. Более 60% израильтян лишены общественного энтузиазма. Без объединяющего «общего знаменателя», отношения со многими странами приобретают однобокий характер, когда израильтяне пользуются передовой продукцией этих стран, не участвуя в ее производстве или в изготовлении конкури­рующей продукции. Таким образом, подавляющее большинство израильтян оказыва­ются «вне игры».

Люди, живущие в условиях второй волны и знающие о существовании третьей, ощущают недостаток собственной значимости. Это верно в отношении Соединенных Штатов, Европы, и, главным образом, России, в которой недостаток общественного энтузиазма порождает радикальный национализм и прочие «очищающие» течения. Национализм — этос, способный вырасти на пустом месте. Этот «кипучий», животный этос легко уживается с чувством неприкаянности, оторванности индивида от государства. Нацио­нализм как «чистая концепция» выхолащивает понятие национального государствен­ного аппарата, рационально собранного из многочисленных систем, сводя его к голой функции. Неслучайно в нацистском мировоззрении отсутствовали понятия «нация» и «государство», а их роль выполняли понятия «Volk» («народ» в племенном значении этого слова) и «Reich» (неточно переводимое словом «империя»). Манипулирование этими понятиями ликвидирует у «маленького человека» чувство отстраненности и приобщает его к большому целому.

В демократическом строе всегда присутствует опасность всплеска национализма, вызван­ного нарастанием отчужденности. «Ущербная» демократия (демократия, в которой основные законы справедливости нарушены или извращены) не препятствует этому этосу, а, напротив, создает идеальные условия для его развития. Исследователи (Роберт Дал, Самьюэль Хантингтон) называют подобный строй псевдодемократическим; лишь «правильная» демократия способна обезвредить такой этос.

Ложный этос

История изобилует примерами ложного этоса, когда властям удавалось, посредством войн и завоеваний, породить среди подданных ложный общественный энтузиазм. Еще в начале века национальная война была объявлена высшим этосом, привлекательным для целого общества. Десятки миллионов молодых людей с воодушевлением ринулись в объятья Первой мировой войны и сгорели в ее огне. Националистический этос назначает главным авторитетом государство, которому личность служит и приносит жертвы. При этом польза для государства идентифицируется с пользой для личности.

В недемократическом режиме, в особенности при авторитарном строе, службы внутрен­ней безопасности ответственны за насильственное внедрение этого этоса, в первую очередь, через преданные режиму средства информации. В СССР роль стража большевистской идеологии выполнял КГБ, успешно охранявший режим в течение многих десятилетий с помощью центральных органов прессы, таких, как «Правда», «Известия», агентство ТАСС, которые держали сотни миллионов граждан страны и Восточной Европы под суровым партийным контролем. Идеологический этос в Совет­ском Союзе начал разлагаться еще в хрущевские годы, но противостояние «западной империалистической угрозе» дало диктаторскому режиму право на дальнейшее существование. В тоталитарных или авторитарных режимах ложный этос может держаться годами и десятилетиями. При демократии, действующей сообразно с общественными нормами справедливости, это невозможно, так как этой системе свойственна гибкость и способность адаптироваться к новым ситуациям.

Разлагающийся милитаристский этос существует как в соседних с Израилем странах, так и во внешнем кольце арабских стран, не имеющих непосредственной границы с Израилем (Ирак, Ливия, североафриканские страны). Милитаристский этос и твердая правящая рука — таковы основные черты этих режимов. Только благодаря проникно­вению международных средств информации становится возможным частичное про­зрение этих народов, раскрывающее пред ними тяжелую реальность. Они все еще принадлежат первой, до-индустриальной волне, Запад неизмеримо далек от них. Осознание гигантского разрыва ввергает людей в отчаяние, выражающееся, среди прочего, в поисках спасения в лоне исламского фундаментализма.

Недемократическому государству, в котором годами поддерживался искусственный милитаристский этос, суждено пасть или превратиться в политический хаос в случае, если к власти не придет новая идеологическая или милитаристская группировка, навязывающая обществу новую «правду». Переход к «истинной» демократии крайне затруднителен ввиду того, что на начальных этапах развития все релевантные системы общественного устройства оказываются крайне неустойчивыми, новый этос отсутствует и в обществе царит ощущение пустоты, непонимание ситуации и неверие в демокра­тические принципы.

Демократию можно сравнить с банком. Как только банк начинает утрачивать репутацию, клиенты торопятся забрать назад свои капиталовложения, и тогда банк разоряется на самом деле. Демократии грозит развал, когда граждане утрачивают веру в систему и перестают подчиняться консенсусу данного общества, его писаным и неписаным законам. Основы демократии расшатываются, и создается хаотическая ситуация, в которой неизбежно усиление правого националистического этоса, как это происходит, например, в современной России.

Милитаристически-националистический этос типа Жириновского является блестящим примером для иллюстрации вышеприведенного рассуждения. Во-первых, он наполняет грудь русского человека новым националистическим ветром, обещая возобновление холодной войны с США и Западом. Во-вторых, он обращается к населению страны с фашистскими тезисами, говорящими о потенциале «сильной власти», которые при­влекательны для многих русских. Стоит напомнить, что в России не существует демократической традиции. Сегодня многие русские находятся в тяжелом экономичес­ком положении, когда не хватает элементарных средств к существованию, в условиях растущей преступности и агрессивности, вызванной, в основном, недоверием к новому демократическому правительству, а также — вакуумом власти, оставшимся после ухода советского режима и до сих пор ничем не заполненным.

Нечто подобное произошло и в Югославии после смерти Тито. Идеологический этос, десятилетиями объединявший народы Хорватии, Сербии, Боснии, Словении и Маке­донии, сменился милитаристическим национализмом. Нечто подобное было и в Италии, где ослабление элементов демократии привело к усилению фашистски настроенных течений. Утрата веры в итальянскую демократию, вызванная не лишенным основания подозрением в повсеместном вмешательстве мафии, породила хаотичный процесс, который развивается в течение последних двадцати лет и результаты которого трудно предвидеть.

Единственный известный случай, в котором военный переворот привел к незамедли­тельному установлению демократии, был в Португалии. Это потрясающее событие считается поворотным в истории, отмечая собой начало третьей волны демократии (так, во всяком случае, утверждает Хантингтон). Пост-франкистская Испания, несмотря на частые кризисы, также успешно поддерживает демократический режим. Таким обра­зом: существует тесная связь между «полноценностью» демократии и «правильностью» этоса. Неполноценная, «неисправная» демократия является плодородной почвой для расцвета милитаристского националистического этоса, подменяющего демократию и рационализм «очищенной» концепцией. В связи с этим необходимо помнить, что несмотря на все недостатки и опасности, которые таит в себе ложный этос, он возвращает большим группам населения утраченное чувство общественного энтузиаз­ма, и в этом его сила. Верный этос возможен только в условиях «исправной» демократии. Как правило, подобная демократия эволюционирует медленно, ее разви­тие обусловлено тем, что власть осознает происходящие в обществе процессы и принимает решения сообразно с ними. Лишь в крайне редких случаях, как в вышеупомянутом примере с военным переворотом в Португалии, «исправная» демо­кратия может быть создана революционным способом. (Возможно, успех данного процесса объясним тем фактом, что Португалия является частью Западной Европы; то же самое относится и к Испании, правда, в Испании все происходит гораздо медленнее и по-другому). Что же касается Израиля, то здесь, по соображениям, приведенным выше, прогнозы не слишком вдохновляющие. Исламский фундаментализм, при нынешнем растущем внедрении в арабские страны западной культуры, может создать в этих странах раскол, который, в свою очередь, будет способствовать победе фундаментализма в граничащих с Израилем государствах. Раскол можно предотвратить в том случае, если режимы этих государств будут демократизированы, на что, однако, надежд крайне мало, ввиду того, что переход от тоталитаризма к полноценной демократии почти невозможен. В большинстве случае вместо старого тоталитарного режима появляется новый, отнюдь не гарантирующий устойчивости. У режимов, существующих ныне в Египте, Иордании и Сирии, шансы долго продержаться невелики. Первичная демократизация тоталитарного общества возможна только насильственным методом. Так это было в Португалии, во Франции (Великая Французская революция), в Японии (американское давление). Напрашивается вывод: давление со стороны США, направленное на демократизацию таких стран, как Сирия, Египет и Иордания, является необходимым (но не достаточным) условием для повышения устойчивости в регионе. Израильские лидеры должны сознавать происходящие в мире социополитические процессы, в частности, из-за содержащегося в них элемента радикального антисеми­тизма. Подобные явления наблюдаются сегодня в Австрии, Германии, Франции, России и некоторых странах СНГ, в Италии (крепнущее неофашистское движение) и даже в канадском Квебеке.

Демократический строй как «холодильник» для «кипучего» этоса

Демократия «охлаждает» и успокаивает «кипучий» националистический, милитарист­ский этос в силу присущего ей рационалистического подхода — ее действия являются результатом выслушивания многих мнений, отражающих интересы всех групп общест­ва, — и сознания необходимости компромисса между этими мнениями. Демократия плюралистична в своей основе и не может допустить окончательного преобладания одного мнения над всеми остальными. Компромисс в демократии приглушает ради­кализм, кроме того, его следствием является и ощущение «чуть теплой», аморфной рациональности, на которой никак не разогреть национальное или милитаристское варево для тех, кто в нем нуждается. Пример обратной ситуации — события, происходившие между двумя мировыми войнами в Германии. Веймарская демократия приступила к охлаждению «кипучего», милитаристского этоса и достигла в этом направлении немалых результатов, однако экономический кризис 20-х годов, а главным образом, чудовищная инфляция толкнули большую часть буржуазии в ряды лишенных надежды. Некоторое улучшение ситуации было остановлено затем безрабо­тицей начала 30-х годов, после чего к этой категории населения присоединилась и большая часть рабочего класса, и тогда у демократического этоса, не имевшего в Германии глубоких исторических корней, не осталось шансов на победу. Главным адресатом нацистского движения была буржуазия. В условиях постоянного кризиса, сопутствовавшего Веймарской демократии, эта группа лишилась общественного энту­зиазма и погрузилась в состояние глубокой национальной неудовлетворенности. Нацизм наделил «маленького человека» значением, повысил его самооценку и получил, таким образом, мощную социальную основу. В Японии события развивались иным образом. После Второй мировой войны, в 50-60-х годах, страна пережила экономический расцвет, что создало благоприятные условия для этоса демократии (однако неслучайно и то, что первая демократическая смена правительства произошла лишь в 1993, полвека спустя после окончания войны). Итак, исправно функциониру­ющая демократия нормализует и «охлаждает» милитаристский этос. Этим объясняется тот факт, что в двадцатом веке почти неизвестны случаи, в которых два или больше демократических режима вступали в военное противоборство. Во всех вооруженных конфликтах и столкновениях последних десятилетий неизменно присутствовало по крайней мере одно государство с диктаторским режимом. Между демократическими государствами не наблюдалось практически ни одного случая агрессии. Демократичес­кое государство может стать агрессивным только при резком ухудшении внутриполи­тической ситуации, внезапном наступлении хаоса. В такой ситуации население утрачивает общественный энтузиазм и связь с каким-либо этосом, его можно насильно вовлечь в милитаристский этос, в тонизирующую авантюру; последняя моментально объединяет всех в единое целое, разливая в обществе подобный опиуму «кипучий этос», к которому тут же возникает неодолимая тяга. За последние 50 лет Британия была вовлечена лишь в два военных конфликта: в кампанию против недемократического Египта в Суэцком канале в 1956 году, и в 1982 — в Фолклендский военный конфликт против Аргентины, управляемой в то время хунтой. То же самое относится и к израильским войнам с арабскими странами, и вообще к конфликтам между третьим миром и демократическим Западом. Конфликты между недемократическими странами, напротив, крайне часты; наиболее затяжным среди них (при нынешнем поколении) был ирано-иракский конфликт восьмидесятых годов. Как было замечено выше, нормально действующая демократия является стабилизирующим фактором. Однако, попав в «сумеречную» полосу, она может стать плодородной почвой для созревания фашист­ского военизированного сознания. В такие «сумерки» демократическое государство может попасть тогда, когда большинство его населения утратит общественный энтузи­азм. Это может произойти в результате неэффективного функционирования государ­ственных систем, призванных служить обществу. Если большая часть работников этих систем потеряет общественный энтузиазм вследствие продолжительной неудовлетво­ренности жизнью, роста ощущения собственной нереализованности и ненужности, утраты интереса к работе и т.д., то системам грозит распад. В результате дальнейшего развития событий в этом направлении у граждан вырабатывается недоверие к полиции, министерству внутренних дел, системе безопасности, муниципальным орга­нам и т.д. С утратой же доверия наступают сумерки и хаос.

Перевод с иврита Федора Макарова

Дмитрий   Сливняк

SKANDALON

(К теологии еврейского бытия)

Белая лошадь — не лошадь. Древнекитайский парадокс.

Р. де Разин

(0) Предлагаемые заметки отталкиваются от некоторых наблюдений феноменологического характера. При этом автор исходит из того, что феноменология невозможна: непосредственно, вне культурного контекста, человеку ничего не дано (или, может быть, дано Ничего — это уже лучше). Сказанное не значит, что невозможен феноменологический жест: всякого рода возвращения к истокам, возвращения к очевидности и т. д., при их очевидно жульническом характере, в высшей степени культурно плодотворны. Это, прежде всего, прекрасная риторика: начиная с утверждений, вроде, бесспорных, мы без нажима осуществляем переход к вещам далеко не столь бесспорным. Бдительность читателя при этом может быть усыплена. Думающий иначе все равно не согласится, а единомышленник порадуется и укрепится в вере.

(1) Проблема многих пишущих о еврействе состоит в том, что их интересует не то еврейство, которое есть, а то, которое должно быть. В особенности это относится к авторам религиозно-иудейского толка. Их можно понять, поскольку в наше время положение иудаизма более чем проблематично. При этом от нынешней ситуации нельзя отмахнуться как от аномалии по двум причинам. Во-первых, еврейство представляет для меня интерес прежде всего в качестве субстантивации высказывания «я еврей», и большой вопрос, в каком смысле я могу говорить о существовании чего бы то ни было во времена, когда меня не было. Во-вторых, какова бы ни была нынешняя ситуация, она, скорее, типична: «не-аномальные» времена в еврейской истории если и бывали, то только в качестве аномалии.

(2)  Короче и проще: большинство современных евреев не практикует еврейскую религию, не проживает в еврейском государстве и не владеет каким-либо еврейским языком. С точки зрения наиболее популярных сейчас форм объективации еврейства — ритуально-религиозной и национально-государственной — большинство евреев никуда не годится. Однако, говоря словами Бертольта Брехта, «если народ не оправдал ожиданий правительства, пусть правительство изберет себе другой народ». Если большинство евреев не вписывается в существующие формы объективации, возможно, проблема в этих формах.

(3)  Тем не менее беда в том, что еврейство сопротивляется и любой другой мыслимой объективации. С биологической, географической и культурной точек зрения практически невозможно размежевать объем понятия «еврей» и понятия «человек». Патриотически настроенные личности обычно ссылаются на ритуалы или на утверждение, что еврей не может исповедывать другую религию. Тем не менее русское еврейство — одна из крупнейших существующих общин — растеряло все ритуалы без остатка. Можно, конечно, сказать, что русские евреи «аномальные», но — см. выше.

(4)  Иными словами, еврейство ускользает. Как говорили в нашей юности, евреи — не нация.

(5)   Национальность — еврей. Уклоняясь от любых дифференциальных определений, еврейство непостижимым образом существует — как для самих евреев, так и для их окружения. Существует порой с интенсивностью, угрожающей самому существованию.

(6)  С чистой совестью можно сказать, что сущность еврейства — в его существовании. При этом существование можно здесь понимать не в смысле Хайдеггера, а в смысле Ортеги-и-Гассета — как сопротивление, помеху, которая «существует, и ни в зуб ногой». Еврейство — актуальность, на которую еврей наталкивается подчас самым неожиданным и неприятным образом.

(7)  Еврейство — одновременно абсолютная свобода и абсолютный фатум.

(8)  Еврейство как абсолютная свобода — каким образом? Еврей может быть кем угодно (см. выше). Еврейство сопричастно не статическому, а динамическому аспекту бытия, точнее — той, условно говоря, причине, что делает возможным ограниченно-фиксированное бытие и его неизбежный спутник — небытие. Иначе говоря, в еврействе явлено творчески-динамическое Ничто (греческое me on, каббалистическое «айн»),

(9)  Еврей может быть кем угодно — даже неевреем. В таких высказываниях, как «каждый человек — еврей», на еврейство не следует смотреть как на «всего лишь» символ чего-то другого. Наоборот, самые точные высказывания — символические. Любой человек -еврей, и вместе с тем еврей — это далеко не каждый человек.

(10)  Еврейство как абсолютный фатум — каким образом? От еврейства не уйдешь. Мое еврейство — потенциальная (а порой и актуальная) угроза моему бытию. Оно выступает в качестве «проводника», по которому проходит угроза моему физическому существованию, моему достоинству, социальному статусу и полноте самопроявления (все, что я ни делаю, я делаю «как еврей»). Как уже сказано, еврей может быть кем угодно; из

этого следует, что, кем бы я ни был, я остаюсь евреем. Тут нет ничего, от чего я мог бы отказаться, чтобы защитить другие стороны моего бытия. Еврей неизбежно порабощен своей неуловимой коллективной идентичностью. С одной стороны, еврейство не дает мне быть «человеком вообще», с другой — игнорирует мою индивидуальную неповторимость. Оно слишком универсально и слишком партикулярно одновременно.

(11) Чем я свободнее внутри своего еврейства — тем еврейство как фатум неотвратимее. В средневековье еврейская принадлежность была достаточно жестко объективирована членством в религиозно-галахической общине. Выйдя из такой общины, можно было резко ослабить связь с еврейским фатумом, а для следующих поколений и вовсе ее уничтожить. Не то — в более свободные новые времена.

(12)  Итак, сущность еврейства — одновременно в существовании и в угрозе существованию. Как уже говорилось, существование есть сопротивление. Еврейство существует, сопротивляясь сетке культурных категорий, модели, накладываемой культурой на общество. Будучи существованием-сопротивлением в чистом виде, не покрываясь полностью предусмотренным культурой «образом», оно оказывается без-образием, чудищем из страшных снов.

(13)  Что это значит конкретно? Допустим, в некотором архаическом обществе женщины делятся на два класса: незамужних девственниц и замужних не-девственниц. Незамужняя не-девственница (блудница) не вписывается в сетку противопоставлений, являющуюся базой культуры данного общества, и потому вопринимается в качестве угрозы. Конечно, ей можно отвести определенную социальную нишу, презирать ее, сидящую в этой нише, а в случае каких-то потрясений — обвинить во всем ее. Антропологи здесь будут говорить о лиминальности-маргинальности, деконструктивисты — о «фармако-не», но самым точным обозначением феномена будет, как всегда, символическое -речь идет о ЕВРЕЙСТВЕ.

(14)   Исторически не еврейство произошло от евреев, а евреи — от еврейства. Наши патриархи принадлежали к странному полуэтносу хабиру-апиру — «покрытым пылью» (Уильям Олбрайт), полукочевникам-полуземледельцам, жившим на грани обрабатываемой земли и пустыни, Космоса и Хаоса. Переосмыслением «апиру» является более позднее самоназвание «иври» — «человек с другой стороны», говорящее, по существу, о том же.

(15)   На всем протяжении своей истории еврейство с удивительным постоянством взрывало самые разные культурные сетки — будь то античный культовый плюрализм, христианская теологическая схема спасения, национализм нового времени с его мифом об автохтонности (люди растут из «почвы», как деревья) или мусульманское противопоставление «дар уль-ислам» и «дар уль-гарб».

(16)  Бытие — препятствие. Препятствие по-гречески — skandalon. Бытие в чистом виде (оно же Ничто) — вещь скандальная. Теологию скандала мы находим у Павла из Тарса (традиционный русский перевод слова skandalon — «соблазн»; ср. «для иудеев соблазн, для эллинов безумие»). В контексте Римской империи первого века соратники Иисуса и

Павла — в большей степени евреи, чем соратники Иоханана бен Заккая. Последних римская власть хоть как-то терпела, поскольку они обладали традицией и худо-бедно вписывались в культурную сетку, христианам же находила место лишь на арене цирков.

(17)  Итак, еще раз: еврейство есть явленное Ничто. Поэтому оно одновременно — бытие в чистом виде и угроза небытия.

(18)  С еврейством люди обычно делают две вещи: вытесняют его или объективируют. Вытесняя свое еврейство, человек старается забыть о его существовании. Объективация тоже по существу является попыткой «убить» еврейство, превратив его во что-то такое, что можно пощупать, в сущее в ряду других сущих. В каком-то смысле объективация -такая же попытка «заклясть» еврейство, как вытеснение.

(19)   След, оставляемый попытками объективации еврейства, называется еврейской цивилизацией.

(20)  Появление народа Израиля было первой и изначальной попыткой объективировать еврейство апиру-иврим, запыленных людей с другой стороны. Ключевое словосочетание здесь: царство Божие. Общество, подчиненное странному Богу странников, имя которого — в отсутствии имени, образ — в отсутствии образа, сущность — в отсутствии сущности.

(21)  Естественно, такое общество невозможно (но какое-то время возможна его подмена-объективация). И еще более естественно, что евреи немедленно оказались «неправильными».

(22)  Еврейство сразу же оказалось еврейством по отношению к самому себе.

(22)  История библейского Израиля — история провала теократической идеи (Рудольф Бультман). Еврейство — всегда остаток, «шеэрит Исраэль» (Франц Розенцвейг). От теократии у нас сохранились две остаточные формы объективации еврейства -национально-государственная и религиозно-ритуальная. Обе носят защитный характер. В первом случае защиту мнят достичь путем создания компактной национальной общности, способной обороняться. Во втором — на изменчивую пугающую реальность накладывается неизменная ритуально-галахическая сетка, как бы подчиняющая и упорядочивающая ее; в числе прочих, здесь действует механизм реактивного образования: вопреки очевидности утверждается неизменность мира и еврейской ситуации в нем.

(23)  При национально-государственной форме объективации выясняется, что и «нацию», и «государство» приходится строить из некоторой бесформенной материи (ср. «человеческий материал» классического сионизма). Фактически все создается заново, и получившаяся «объективированная» нация в идеале оказывается просто нацией среди наций; еврей со стороны, попавший в ее среду, чувствует себя евреем больше, чем где бы то ни было, поскольку те «объективные» формы защиты и идентификации, что были у него в диаспоре, узурпированы местным населением. Белая лошадь — не лошадь, полностью «объективированный» еврей — не еврей. Он это знает и этим гордится. Беда только в том, что полностью объективировать еврейство невозможно:

нет нужды лишний раз говорить, что в качестве «члена семьи народов» Израиль выглядит самозванцем, скандалистом, нарушителем нормы, и коллективная угроза возвращается на новом уровне.

(24)  В еще более уязвимом положении сегодня находится религиозно-ритуальная форма объективации еврейства. По словам ортодоксального американо-израильского автора Иммануэля Рэкмена (Emmanuel Rackman), иудаизм есть не вера, а «законнический порядок» (legal order). Судьи могут быть не на высоте, кто-то нарушает законы, однако это не отменяет главного — закон в обществе действует. Представим себе, однако, ситуацию, когда восемьдесят процентов населения страны открыто нарушает самые фундаментальные законодательные акты, не страшась при этом наказания, а многие и представляют их себе весьма смутно… И это еще «хорошая» ситуация — в диаспоре дела обстоят хуже! Не развалился ли «законнический порядок»? Сохранила ли Галаха еще какую-то законную силу. Даже для тех, кто ее соблюдает? (Группа энтузиастов может по взаимному согласию регулировать свою жизнь римским правом и мечтать распространить его на все общество, но ни их согласие, ни их мечта не делают римское право действующим законом.)

(25)  Иногда принадлежность к иудаизму определяют на основе принятия того или иного свода догматов веры, иногда — на основе обязательства соблюдать Галаху. При этом забывается такой фундаментальный критерий, как принадлежность к еврейскому народу. «Община верующих» иудаизма, о которой говорят сегодня ортодоксальные теологи, по существу является отдельной религиозной общиной, далеко не совпадающей даже с совокупностью «евреев по Галахе». Неразделенность национальной и религиозной принадлежности в еврействе в наше время на поверку фиктивна.

(26)   Примечательно при этом, что «несоблюдающие» евреи не должны проходить специальных инициации, чтобы обрести свое место в галахической общине. В отличие от израильских «ханаанейцев», религиозные ортодоксы пока что в большинстве своем не готовы признать себя отдельным сообществом (пусть даже «единственно истинными евреями», если им так нравится). Несоблюдающие евреи все еще ходят в «плохих своих», и отношение к ним колеблется от либерально-попустительского «они пока что не соблюдают» до глобальной агрессии.

(27)  Таким образом, галахическое сообщество сегодня — даже не «остаток Израиля», а «остаток остатка Израиля». При этом редуцируется и объем Галахи, которую еще можно соблюсти. После разрушения Храма стали неактуальными законы, связанные с жертвоприношениями и государственной властью, после эмансипации — имущественное и уголовное право… На место «законнического порядка» приходит ситуация (пост)христианского секуляризма с религиозной общиной, отделенной от нации, с миссионерством и религиозными обращениями.

(28)  Весьма интересна ситуация новообращенных. В перспективе еврейской традиции не слишком характерно религиозное «рождение заново» неверующего взрослого человека. Традиционное еврейство — «остаток Израиля», и обычно речь может идти о

возвращении к ценностям и религиозным практикам детства. Собственно, это и есть «возвращение» — «тшува». Называя свою религиозную конверсию «тшувой», новообращенный, по существу, отрицает отдельность своего индивидуального бытия — ведь «возвращается» он туда, где «его не стояло», где лично он никогда раньше не был.

(29)  В связи со сказанным выше не следует надеяться, что галахическое сообщество когда-либо согласится на отделение религии от государства. Оно слишком цепляется за фикцию прежнего законнического порядка: принятие нынешней ситуации, как она есть, для него, нужно полагать, невыносимо.

(30)  Возможна ли религиозность, опирающаяся на еврейскую цивилизацию и при этом не являющаяся «законническим порядком»?

(31)   Известный деятель английского «либерального иудаизма» (местный вариант реформизма) Клод Монтефиоре писал в 1912 году, что внесение национального начала в религию вызывает у него протест, но если уж вносить национальное начало — так английское. Действительно, «религия пятого пункта» — звучит чудовищно. Однако Монтефиоре можно поймать на противоречии: если национальное начало для него является английским, то, значит, еврейское — не национальное. Именно то, что еврейство является не просто различием среди других различий, придает ему религиозный потенциал. Иногда (опять-таки в либеральном варианте ортодоксальной теологии) говорят, что человеческое бытие партикулярно, и иудаизм отражает парти-кулярность, конкретность человеческого существования. Если так, то почему нет отдельных религий для мужчин и женщин? (Если не считать феминистских попыток…) Для гуманитариев и программистов? Для экстравертов и интравертов? Для астеников, атлетов и пикников? (Свидетельствую, что мироощущение человека астенического сложения существенно отличается от мироощущения атлетического и пикнического.) Можно, однако, предположить, что еврейство есть «различие в чистом виде», предшествующее любым дифференциальным признакам, подставляемым на его место. (Еврейство и differance в смысле Деррида — любопытная тема для сопоставления.)

(32) Право, делится ли человечество еще без остатка на евреев и неевреев? Между ядром безусловных евреев и безусловными неевреями расположена все растущая размытая зона промежуточных и сомнительных случаев. Галахическое определение еврея, появившееся тысячелетия два назад, сегодня пытается провести посреди этой туманности искусственную границу, на каждом шагу создавая абсурдные ситуации, однако фактически с ним конкурируют другие определения еврейства: по Закону о возвращении, по советскому паспорту и т. д. В обозримом будущем положение может только усугубляться из-за роста числа консервативных, реформистских, реконструкционист-ских прозелитов. Такое развитие событий в ближайшее время может подорвать фикцию еврейской идентичности и, соответственно, базу галахического иудаизма. Можно, однако, быть уверенным, что ортодоксы не сдадутся и тогда: религиозная ортодоксия абсолютизирует одну из форм объективации еврейства, что, видимо, исключает полноценный диалог с реальностью.

(33)  По меньшей мере в израильском контексте «сомнительные» евреи, безусловно, в большей степени евреи, чем «несомненные». В их случае еврейскому началу абсолютного бытия удается трансцендировать все формы еврейской объективации — даже самые расплывчатые и либеральные. (Не забудем при этом, что вообще каждый человек — еврей.)

(34)  Насколько парадоксально наше противопоставление «другим», видно при анализе еврейского отношения к христианству. Даже в «культурном» варианте такого отношения христианство признается вполне приличной религией… не для нас! Дело не только в том, что, будучи целиком погружены в некоторую мировую цивилизацию, мы отвергаем ее религиозную базу. Самое абсурдное, что и база эта нам отнюдь не чужда: в так называемом Новом Завете нет ничего, что не принадлежало бы еврейской цивилизации. Никакой Коран, никакая Ригведа не вызывают такого иррационального страха, как Евангелие — книга, написанная евреями о евреях. Сама иррациональность, скандальность этой темы говорит о том, что здесь мы прикасаемся к чему-то принципиально важному. Может быть, в религиозном плане оппозиция «евреев» и «неевреев» была взорвана еще во времена Павла из Тарса? Так или иначе, в результате мы ведем так называемый «диалог» с христианами — по существу, диалог с собственным отражением в зеркале, и принять свою цивилизацию полностью для нас равносильно предательству себя.

(35)  Полагаю, тем не менее, что Евангелие представляет опасность для тех или иных исторически преходящих форм еврейской объективации, но не для еврейства — точно так же, как книги Солженицына представляли опасность для советской власти, но не для России.

(36)  Еврейству вообще ничего не может угрожать. Оно само — угроза.

(37)  Я говорил о том, что к еврейству можно относиться двояко — объективировать его или вытеснять. На самом деле ситуация сложнее. Даже самый «объективирующий» еврей что-то существенное вытесняет, и самый «вытесняющий» так или иначе объективирует свое еврейство — хотя бы как угрозу. При этом объективация и вытеснение внутренне родственны — в обоих случаях пытаются забыть о Великом Скандале за кулисами нашего бытия, пытаются спрятаться во множественном, конкретном, преходящем. Человек вообще таков, но еврей — в особенности. Много говорилось о технократической, конкретно-вещной ориентации ассимилированных евреев — изобретательного народа изобретателей; высказывалось и предположение, что это связано с их отчуждением от собственной традиции и собственных метафизических глубин. Но еврейская традиция носит такой же конкретно-технологический характер — от галахи-ческой казуистики до каббалистических построений, напоминающих страницу из школьного учебника физики.

(38)  Не потому ли мы так преуспели в эпоху мертвого Бога, без остатка растворенного в конкретно-преходящей реальности? И не потому ли мы так несчастны именно в эту эпоху? Грехопадение, трагическое отличие бытия от самого себя — вот еще одна проекция еврейства.

(39)  В эллинско-иудейском дуэте мы ведем партию отчаяния. Идолы — мертвый камень, Мессия не пришел, скорость света невозможно превысить, Присутствие убегает… Вот какими горькими лекарствами поят человечество еврейские фармацевты.

(40)  В нашей цивилизации есть лишь один корпус текстов, в котором сказано другое. И именно от него мы великодушно отказались.

(41)  Пауль Тиллих писал в свое время о диалектике откровения: сакральное являет себя через конкретного носителя, но сам этот носитель может быть абсолютизирован, что ведет к идолопоклонству.

(42) Галаха, при всей ее сакральной ценности, не может быть «последним словом» о Боге.

(43)   Поэтому значительная прослойка сегодняшних евреев в том или ином объеме соблюдает конкретные законы, но Галаха уже не служит для них Законом.

(44)   Может быть, носителем «последнего и окончательного» еврейского откровения является само еврейство — непрерывно уничтожаемое до основания и спасаемое, как Исаак на жертвеннике, и возглавляемое карнавальным царем-Мессией, которого неприлично упоминать, как лысую певицу у Ионеско?

(45)  Кстати, практическая рекомендация: если уж проводить границу между «нами» и «ими», то даже с этнической точки зрения естественнее помещать ее где-то между Павлом и Оригеном. Вернуть Новый Завет в его изначальный культурный контекст.

(46)   Это вовсе не призыв к эклектизму. Наоборот, так называемое христианство — эклектично.

(47)  Взорвем христианский синтез и вернем Иисуса его естественным собеседникам -фарисеям!

(48)  Ну, а в общем пресловутое различие евреев и неевреев обернулось тем, чем было изначально — отличием (не)евреев от самих себя. Христианин — «дру-ГОЙ» par excellence. Для еврея он «помощник супротив него», как бывшее ребро для Адама. И, конечно же, Великий Соблазнитель.

(49)  «Для иудеев соблазн», skandalon, скандал. Скандал как форма откровения. Скандал для нас и мы сами как скандал.

(50)  Пришло время для скандально-позитивных высказываний.

(51)  Грядет новое бытие еврейства, принимающее себя без остатка.

Печатается с сокращениями

Вадим Россман

ГИМН УСТАЛОСТИ

Только усталый достоин молиться богам,
Только влюбленный — ступать по весенним лугам…

Николай Гумилев

В 1985 году впервые появилось предположение о том, что обычная усталость часто является следствием действия неизвестного «ретровируса». С тех пор тема «синдрома хронической усталости» все чаще выходит на первый план на медицинских симпозиумах… Специалисты считают, что человечество в XX веке уже пережило ряд эпидемий синдрома. Исследователи из Калифорнийского университета заняты разработкой метода, позволяющего обнаружить «вирус хронической усталости» в крови и таким образом выявить потенциальных
больных.

«Паис», Мадрид

В истории без труда можно обнаружить два типа миросозерцания, исходящих из двух позиций — бодрости и усталости. Философия бодрого духа внешне выглядит гораздо более реалистично и респектабельно. Она более пластична и гибка, и различные ее разновидности имеют широкое хождение как в сфере обыденно-моральной, так и идеологической. Более того, именно ее
пионерскому характеру, суггестивной силе и мобилизационным возможностям человечество обязано многими своими достижениями, мнимыми или реальными. Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидной и ограниченность этой философии.

Бодрая философия — от различных видов императивности до маниакального желания «изменить мир» — игнорирует возможность человеческой усталости, не желает ничего знать о ней. Лозунги, воззвания, путеводители жизни, расписания чувств, являющиеся ее органическими и неизбежными порождениями, вторгаются в самые интимные сферы. Философия бодрости требует от своих последователей бдительности, постоянных волевых усилий, трезвости, самоподавления и самоограничения, внутренней самодисциплины. Усталость представляет для этой философии постоянную угрозу, так как ассоциируется с ленью и праздностью или слабохарактерностью и объявляется свидетельством слабости духа. Бодрая философия считает усталость внутренним врагом и призывает к непримиримой борьбе с ней. Она не видит онтологичности усталости, ее экзистенциальных корней, рассматривая ее в лучшем случае как просто биологический или физиологический факт. Как в обществе деловых людей, основанном на личной инициативе, так и в обществе безынициативных героических посредственностей усталость в равной мере persona non grata. Возможно, поэтому в своей усталости не решались
признаться даже самые великие из Уставших, Уставшие из Уставших, гипербореи духа.
Однако усталость далеко не только феномен патофизиологического порядка. Это самодостаточный способ мировидения с собственной системой координат и логикой восприятия мира. Ведь, с медицинской точки зрения, и гениальность можно интерпретировать как помешательство, а любовь представить как следствие биохимических изменений в составе крови. С точки зрения усталости, сама бодрость есть лишь попытка борьбы с бытием, проявление агрессивно-завоевательского подхода к миру. Всякая неутомимость утомительна. Дерзание, штурм, форсирующий тип познания — вот непременные атрибуты философии бодрого духа. Поэтому истины этой философии — истины-осколки, выкорчеванные из целостного порядка мироздания. Тот, кто бодро спешит к истине, найдет эфемериду. Усталость же не добывает и не созидает истин. Она как бы притягивает их. Ибо Истина,  подобно Музе, приходит лишь к Уставшему в Пути. От бодрого мир заслонен его «я», его великими иллюзиями и обольщениями. Усталый же пребывает в Центре и потому чужд многих соблазнов. Бодрый стремится к большому и далекому: и именно удаленность цели служит ему неисчерпаемым источником энергии. Усталый никуда не спешит, пребывая у истоков вещей, у истоков своих желаний. Бодрый стремится вперед и вширь, усталый оглядывается назад и всматривается вглубь. Бодрый, любуясь своими отражениями в зеркале этого мира, пытается найти себя в истине. Усталый взыскует истины в себе. Явь — родина бодрого, его дом, его очаг. Сон —
родина уставшего, гнездо, из которого он некогда выпал. Бодрость предполагает множество людей, заряжающих друг друга энергией и энтузиазмом, даже если их отношения далеки от сотрудничества и взаимной помощи. Это, как правило, коллективное состояние, состояние сопряженности бодростей многих. Бодрость побуждает, подталкивает, задорит. Усталость же единична и вопреки тезису медиков незаразна. Именно в усталости особенно явственно раскрывается факт вселенского одиночества духа человеческого, одиночества, подобно чувству бегуна, впереди которого на дистанции уже больше никто не бежит, но который должен обязательно, непременно дойти до конца, несмотря на то, что он уже утратил вкус к конкуренции и борьбе. Оскар Уайльд как-то заметил в одной из своих пьес: «Женщины выходят замуж из любопытства, мужчины женятся от усталости». Усталость, о которой здесь идет речь, профанна. Подлинная усталость не стремится укрыться от самой себя в тихой гавани семьи, она не тяготится сама собой. От этой усталости вообще нигде невозможно укрыться, ибо она гнездится в самом сердце человеческого существования. От нее можно разве что развестись. Философия бодрого духа может быть названа философией лишь условно. Весь ее пафос в противоборстве, противостоянии, преобразовании мира, мира земного, дольнего. Это дух, обращенный вовне, а посему апелляция к горнему для него не более чем оборот речи, искусственная санкция для действия, предзаданного заранее. Источник жизненности и силы философии бодрого духа — в низших типах энергий, энергиях созидания и разрушения. Чистый же дух, как справедливо заметил Макс Шелер, воплощает в себе абсолютную слабость. У него нет сил для того, чтобы претвориться,
осуществить себя в реальной материально-исторической действительности. Чем дальше продвигается человек в своем духовном развитии, чем выше восходит в своем стремлении к совершенству, тем больше силы он теряет, тем меньше у него шансов и желания преобразить реальность в соответствии с идеалом. Уставший более, чем кто-либо другой, чувствует то, что Стефан Малларме называл «падшестью реальности».
Поэтому собственно философия начинается с усталости. Не с удивления (Аристотель) и не с сомнения (Декарт), а с Великой Усталости. Не случайно один из первых философских трактатов в истории человечества, написанный около трех тысячелетий назад в Древнем Египте, называется «Беседа человека, утомленного жизнью, со своей душой». Интуиция усталости пронизывает самую философическую часть Библии — книгу «Кохелет» («Екклезиаст»). Исследователь древнеиндийской мысли Чейли утверждает, что индийская философия, самая аристократическая и рафинированная из всех
философий, «происходит из усталости и желания вечного покоя». А А. Гауф в работе «Философия Упанишад и древнеиндийская метафизика» пишет, что «индийские мудрецы стремились к участию в божественной жизни не через чистое чувство, высокую мысль и усердие, не через неустанное стремление к истине и справедливости, а через подавление всякого чувства и всякой мысли, через опустошенность, апатию и инертность».
Противостояние уставших и бодрых (точнее, выпады вторых против первых) восходит к самым истокам великих культур. Шри Кришна говорит в «Махабхарате»: «Некоторые проповедывают деятельность в этом мире, а некоторые — недеяние. Я же не разделяю мнения этих немощных существ». С его точки зрения, проповедь недеяния и слабости — плоды Аджняны, забвения истинного и высшего «я». В Китае спор бодрых и усталых был представлен конфуцианцами и даосами. Первые настаивали на необходимости практической деятельности и активном участии в моральном преобразовании этого мира. Подобно Шри Кришне, Конфуций осуждает в «Беседах и суждениях» не желавших участвовать в общественной жизни ни при каких обстоятельствах даосов. Даосы ощущали себя слишком уставшими. Они — последователи «увэй» (недеяния), пассивной бездеятельности вдали от людей. Даос пребывает у истоков вещей и явлений, в Центре, единственной неподвижной точке Круга.

Обычный упрек философам всех времен и народов — в неспособности действовать, в усталости и апатии, в бесполезности для социальной жизни. Ведь философия, по самому определению своему, есть такая форма знания, которая с тем большим правом притязает на философичность, чем меньше она
ориентирована на практику и соответствующую ей активность. В Древней Греции и Риме существовал особый литературный жанр, называвшийся энкомия, похвальное слово образу жизни философа. Очень часто этот жанр превращался в своего философиодицею, то есть оправдаление философии. Это свидетельствует о том, что не только в наше плебейское время, но и в куда более аристократические периоды истории философия как миросозерцание уставшего человека объявлялась носителями бодрого сознания лженаукой, уводящей от «активной жизненной позиции». Ранним вариантом энкомии была, например, речь Сократа перед казнью. Рассказывают, что Фалес, по праву
считающийся первым из философов, в ответ на насмешки и упреки в том, что философия, которой он занимается, — удел неудачников и не способных ни к чему другому, на время оставил занятия любимой наукой, снарядил корабли с товаром и купцом отправился в дальние страны. Хорошо заработал и через год вернулся к своей невесте, царице наук, опровергнув тем самым слова своих оппонентов. Для бодрого сознания это была лучшая энкомия, к сожалению, сегодня забытая.

Усталость не тождественна увяданию, изможденности или вялости, как иногда кажется, ибо может быть порождена не недостатком сил, а их избытком. Сила немощью свершается. Усталость наваливается всей тяжестью своей, гнет все ниже к земле, но дух человеческий под ней вдруг выпрямляется и пружиной устремляется ввысь.

Энергия усталости глубже полуденной бодрой энергии. Закатные лучи заходящего солнца зорче и искреннее других высвечивают все окружающие предметы, оставляя в тени все несущественное. Их отсветы дают предметам второе рождение. Усталость — состояние гармонии с миром и самим собой, акме духа, его высшее самосвидетельствование. Все большое и значительное творится на последнем дыхании, на выдохе. Лампочка ярче всего вспыхивает прежде чем погаснуть. Все великое — на кончике кисти, на кончике чувства, на кончике жизни…
Усталость — это Царство Божие, которое внутри нас. Это высшая форма жизни, о которой писали истинные поэты, поэты Востока. Ее воплощение — громадный дремлющий дракон, в котором таится огонь. Ее пространство — Восток, устало наблюдающий за западной суетой. Ее образ — древность, лениво взирающая на пестроту современности и ее научный активизм.

Взгляд на мир уставшего человека подобен взгляду с горной вершины, взгляду из заоблачной выси. Уставший ближе к Небу, ближе к Богу и духу.
Блаженны плачущие, блаженны страждующие, блаженны уставшие. Уставший причастен вечности, причастен неземному блаженству. Болезнь и усталость — сакральные состояния. Сущие в теле не могут послужить вечности.

Лишь устав от трудов своих, на седьмой день творения, Бог обрел свой истинный облик, ибо суетность недостойна Величия и Славы его. В просветленной усталости наблюдает он за своими творениями, предоставляя их самим себе. Окказионализм, загоняющий Бога в прокрустово ложе деятельности, постоянного вмешательства в мир и видящий в нем только «око недреманное», — лишь стереотип бодрого сознания, пытающегося «по образу и подобию своему» строить и высшие миры. Б-г охраняет мир усталым взглядом, усталыми и заботливыми руками. Еврейская суббота — праздник божественной усталости, день воссоединения уставшего человека и уставшего Б-га, усталости, на языке которой только и может говорить Г-дь.

Существуют не только уставшие люди, но и уставшие эпохи. Бурление и кипение созидательных начал, жизни сменяются изможденностью, рефлексией, меланхолией и многознанием. В европейском варианте нынешняя «усталая эпоха» связана с историческим утомлением народов после многовековой истории, обилием ненужных впечатлений, со знанием того, что иссякли родники, умолкли источники, с нашептыванием голосов духов усталости о «яде в крови», о «изнемождении в кости». Впрочем, это состояние Европа переживает не впервые: еще Плутарх назвал одно из своих сочинений «Об изнеможении оракулов». Но нынешний «закат Европы» — самый уставший. Тема «уставшего человека» — из числа магистральных во всей литературе XX века. Это и «степной волк», и Антуан Рокантен, человек Кафки, Музиля, Пруста и Броха. Мы живем в мире, где все уже сказано. И все, что сказано, опровергнуто. И вновь повторено. И вновь опровергнуто. Мы живем в мире, который последовательно провозгласил «смерть философии», «смерть искусства», «смерть литературы», «смерть идеологий». Даже стихи уже нельзя писать после Освенцима (Т. Адорно).

Мы живем в уставшем мире, в сумеречном сознании «Заката Европы», в мире, ищущем нового зрения, нового чувствования. Мы живем в ожидании той Совы Минервы, которая, как известно,  прилетает только ночью, той уставшей Совы, которая по-новому взглянет на наш уставший мир. Впрочем, скорее всего, эта Сова просто промолчит… Мир ищет нового самосознания уставшего человечества.

Человек устал от бремени Работы, от проклятия Труда. Человечество тоскует по Эдемскому Раю, откуда в достопамятную ночь был низвергнут первочеловек Адам. Герберт Маркузе провозгласил грядущую «нерепрессивную цивилизацию» эрой «превращения времени в тотальную праздность». По словам Юргена Хабермаса, «иллюзия трудового общества исчерпала себя». Технологическая мощь эпохи «конца истории» (Ф. Фукуяма) и «Третьей волны» (Э. Тоффлер) должна наконец обратиться к уставшему человеку, должна освободить его от наказания за «первородный грех», от труда, ставшего слишком обременительным. Завершается эра, которую Эрнст Юнгер метко
назвал «эпохой Работы» и «тотальной мобилизации». Зачинается эпоха Отдыха,  и образ Рабочего, уже почти сошедшего с арены истории, оттесняется на задний план. Уходит в прошлое диктатура пролетариата и диктатура капитала.  Складывается постмарксистская и вообще постисторическая парадигма общественного развития. Наше время вообще время пост-, а не пре-. «Средний класс» — в объятиях ностальгии по аристократическому. «Средний класс» стремится превратиться и постепенно превращается в «праздник-класс»  (Т. Веблен). К. Маркс открыл для коммунистической формации закон сокращения рабочего времени и перемены труда, и в эпоху первоначального накопления и монополистического капитализма это был самый великодушный и гуманный закон, который только можно было придумать. Франкфуртцы открыли закон отмены труда и эротизации жизни для будущего общества. Труд невозможно гуманизировать, его можно только отменить. Деятельность человеческая не должна свершаться под знаком Работы, тяготеющим сегодня над каждым движением. Наши далекие потомки с удивлением прочтут в «Словаре»: «Труд — реликтовый способ жизнедеятельности, связанный с приданием формы грубому веществу природы и призванный создавать условия для биофизиологического выживания человеческого рода при примитивном уровне развития технологии». Воистину устал человек.

Но исчезнут ли в будущем обществе, отказавшемся от труда, условия, приводящие к усталости? На этот вопрос можно ответить только отрицательно. Ведь сама жизнь человеческая немыслима без уставших форм ея. Без банальности, которая есть уставшая истина, без стихов — ушедших и перекипевших страстей, без слов и мыслей, которые есть «птицы, уставшие от полета» (Ф. Ницше). Мысль — это уставшая жизнь, слово — уставшая мысль,  молчание — уставшее слово. Философия уставшего духа — самая древняя и самая молодая из существующих философий: старостью своей молодая, молодостью своей старая. Это философия становившегося на мгновение человека, очарованного этим миром. Вслушайся же в свою усталость, путник! Вслушайся в усталость своего тела, в усталость своей души, в усталость своего духа.

Валерий Мерлин

НАЧАЛЬНИК МОЛЧАНИЯ

Когда народы собирались у Синая, каждый получал от Бога подарок. Пришли
евреи — получили Книгу, пришли греки — получили Талант, пришли римляне —
получили Власть. Но когда пришли русские, подарков уже не было. Потому
что Бог остался нищим. И сказал Господь: даю вам во владение Тишину. Вы
будете хранить Молчание.

Ничего не ответили странники и молча пошли в свою землю. И долго шли, и
вздыхали. Но никто не слышал, как они плакали.

И пролегла граница по Бугу: по одну сторону славянство, словесность,
пышность вельможной Речи — по другую сторону Россия, дом хорового
молчания.

Последний горький дар Бога — молчаливый голос Бытия. Это простота,
которую нельзя отнять: простота самого Бытия, простота нищего и мертвого.
Простота: экономия, дар, который всегда остается — сама экономия,
скудость и скупость, страшный дефицит Бытия.

Молчание экономит себя в слове. Слово — экономия молчания-золота,
говорение; и слово — концентрация молчания, само золото: оно хранит
смысловую Глубину и жизненную Правду. Но слово. которое все ушло в себя,
слово, ставшее телом без органов, слово простое, как мычание — это
молчание. Молчание — Единое Слово, в котором нет различия означающего и
означаемого, говорящего и слушающего, звучания и понимания. Молчание
только одно, но его хватает на всех.

В России ценят Слово, но не любят слова. В России живут экономно: жизнь
уходит в запас, живые хоронятся в молчание. Над всей Россией тишина:
молчание выживания.

Молчание — истина Бытия. Молчание — знание сокровенного. Загадка в том,
как это знание — дзэн, чань, дьяна, думия — стало жизнью народа, как
народ совпал с Бытием.

Этого знания нет и у Бога: тогда, на Синае, Бог заговорил — не выдержал
своего молчания. Только молчание народа постоянно: оно простое, целое и
одинаковое.

Все происходило в молчании. Все всегда происходит в молчании. Пласты
смещаются в тишине. Слова уходят в молчание: понимание. Молчание
риторических вопросов; молчание слов-умолчаний — Россия, Лета, Лорелея,
дык, елы-палы; молчание нетелефонных разговоров; молчание секса; молчание
власти.

Молчание очередей. Молчание пространства. Молчание часовых на Красной
площади.

Часовые хранят молчание — главное национальное богатство: ни у одной
страны нет таких богатых залежей. Целое ведомство занималось охраной
молчания.

Боже мой, как мы умели молчать! Мы, дети и взрослые, сидели в классе и
писали Большой Диктант. В классе было тихо. Тишина была богата. Мы
слышали дыхание страны.

Молчащий не отвечает — молчит. Значит, слушает? Но кого он слушает, если
все молчат?

Мы сидим в комнате. Он стоит за дверью и молчит. Но мы знаем, что Он
стоит за дверью, и тоже молчим. Почему он молчит: слушает наше молчание
или молчит вместе с нами? Кто молчит: мы или Он? Кто снаружи и кто внутри?
И есть ли кто-нибудь за дверью?

Кто, слушая молчание, скажет, что он не молчит, а только слушает? Или
что он молчит, а не сама тишина? Кто молчит и кто скажет?

Покашливание в театре: я еще здесь? я не растворился?

В ответ на мой вопрос собеседник молчит. Собеседник не отвечает. Значит,
его молчание адресовано не мне, а кому-то еще. Молчание выводит наш
диалог на открытую сцену. Оно приглашает умных молчаливых свидетелей,
которые должны оценить его молчание как мой провал. Но кто эти свидетели,
если нас только двое? Может быть, эта роль предназначена мне самому? Но
если я способен понять это молчание, значит я его соучастник: мы, а не он.

«Странно, что он вышел на сцену босиком». Сказавшему эту фразу ответят
молчанием. Странно? Конечно, странно. Разумеется, странно — ничего
странного. Норму не отрицают и не утверждают, о ней молчат. Норма
очевидна, иначе она не норма. Единственный способ правильно высказать
оценку — «Представь себе — он вышел на сцену босиком» (приглашая
собеседника к молчанию: достаточно только представить…)

Молчание двоих невыносимо громко. Молчание народа молчаливо. Оно слышно только в тишине его собственного молчания.

Народ — масса анонимов. Но и вредитель анонимен, он делает свои дела
тайком. Враг народа — среди народа. Молчание толпы — страх перед своим
молчанием.

Молчание говорящих — всегда осмысленное и понятное, и говорит оно о
своей понятности. Молчащий цитирует первое молчание — подразумевание.
Молчание всегда первое, поскольку любое высказывание подразумевает или
замалчивает свою конвенциональную основу. Молчание слишком понятно: оно
втягивает говорящего в заговор, в котором он не участвовал — в заговор
Языка.

О самом главном — о своих презумпциях умолчаниях, нормах, о самом себе —
язык молчит. Молчание языка дается нам в наследство — это молчание
мертвых. Мы, говорящие, молчим вместе с ними. Мы молчим.

Михаил Гробман

ЗАГАДКА ЛЕВИТАНА

Если существует принципиальная разница в психологии и творчество народов
— то где проходят эти эзотерические водоразделы, которые могут дать нам
возможность проанализировать географию культур, их взаимодействие и
взаимооплодотворяемость. В общей колористической массе национальных
конгломератов земного шара легко определить центральные цветовые
доминанты — пограничные же области вводят философов в панику. И
небеспричинно.
Творчество Исаака Ильича Левитана является как раз великолепным примером
такой таинственной загадки, ждущей своего Христофора Колумба.
Естественно, что можно пойти по тому легкому пути, который предложил
русский писатель Александр Солженицын. Устами своего героя, художника
Кондрашева (роман «В круге первом», глава «Замок святого Грааля»)
Солженицын объявляет Левитана чужим в русской живописи, то есть в русской
культуре. «Поймите, публика поддалась Левитану! Вслед за Левитаном мы
привыкли считать нашу русскую природу бедненькой, обиженной, скромно-
приятной» — в этом суворинском заявлении Кондрашева/Солженицына прячется
не только вызов «Униженным и оскорбленным» Достоевского, не только
шовинистическое неприятие «чужаков», но также инфантильное понимание
природы национального творчества, всегда питающегося из самых
многочисленных и разных источников.
Зеркальными близнецами Солженицына являются и те еврейские «патриоты»,
которые понимают Левитана как «еврейскую вечную грусть», семитскую печаль.
Еврейские печальные глаза легко обнаруживаются, кроме как у самих евреев,
не только у славянских, романских и северных народов, но также и у кошек,
собак и коров. Совершенно очевидно, без всякой псевдофилософии, что одно
из таких основных для всякого живого существа чувств, как печаль, не
может служить ни расовой, ни культурной характеристикой. Истина лежит в
совершенно иных пластах нашего общечеловеческого существования.
Без всякого сомнения, вся стилистика Левитана возникла из опыта русской
живописи. И в этом плане интересно проанализировать те производные
русского искусства, которые оказались особенно близки Левитану как еврею.
Левитан не случайно присоединился к тем художникам русской школы, для
которых вещь как таковая, с ее языческой вероятностью, явилась чуждым и
ненужным фактором. Левитан смотрит на природу, но видит не ее, вернее —
видит через нее. Через дерево, через облако, через воду и траву. Цвето-
пятновые построения Левитана поспешно проводят зрителя за оболочки вещей,
к чему-то более важному, иначе звучащему. Французские импрессионисты
стремились к солнечному свету и пришли к нему, Левитан стремился к
«скрытому свету» (Ha’or ha’ganuz) — то есть вступил на дорогу, которая
ведет в бесконечность. Левитан не отрицает птолемеевскую схему мира, он
игнорирует ее. Мир Левитана — это мир относительных величин, которые
ориентируют человечество на посткапиталистическую цивилизацию.
В иных условиях Левитан, родившийся быть каббалистом, провел бы всю
жизнь в магических глубинах «Светлой Жизни» (Ha’sefer ha’bahir) — но
вечный круговорот еврейской судьбы самым парадоксальным образом заменил
ешибот на Училище живописи, ваяния и зодчества, и место наставников-
раввинов заняли русские художники Саврасов и Поленов. Случайность ли это,
что у еврея Левитана, изгоя в русской столице, не имеющего в ней права на
жительство, у этого презренного пятисортного жителя русской империи,
случайность ли это или перст судьбы — эти учителя. Гениальный Саврасов,
нежный лирик, колорист, поэтическая душа, любимая ученика, алкоголик,
люмпен, полная противоположность кандально-мундирной России, ее антипод,
ее спаситель на Страшном Суде. И Поленов — тоже лирик, поэт, колорист,
философ, вечно ищущий той основной человеческой правды, которая стоит за
каждым изгибом дерева и излучиной реки. Эти поиски в итоге привели
Поленова на духовную родину Левитана, в Землю Израиля, откуда художник
привез пейзажи, украсившие русское искусство, и опыт для картин о тех
временах, когда христианство еще не выпало в языческий осадок Европы.
Какой невероятный расклад судьбы — еврейская Волга Левитана и русский
Кинерет Поленова — концептуально исторические игры Бога.
Если Левитан еврейский художник, то он ведет за собой в Святую Землю и
Саврасова с Поленовым. И эта духовная и душевная близость Левитана с его
русскими учителями, друзьями и учениками снова и снова ставит перед нами
вечный вопрос — в чем же разница? в чем особенность? в чем конкретно
осязаемом выразилась еврейская сущность Левитана?
Адам, получив во владение Райский Сад, получил и способность назвать
элементы этого нового мира, определить их и таким образом овладеть ими.
Но в Райском Саду не было Левитана и не было его картин. Таким образом
сущность еврейского творчества осталась неопределенной, неназванной. И
если сионизм своей практикой умертвил идею Вечного Жида в ее лживом
историософском облике, то еврейское искусство еще ждет своего идейного
избавления, и есть только одно место, откуда может прийти это избавление —
это место Земля Израиля.
Левитан открыл новые пути строительства условного мира, плоскости
картины. Современник французских импрессионистов — Левитан создал
автономный мир художественных переживаний. Русская терминология теории
искусства не совпадала с западной, но, как и парижские новаторы, Левитан
явился предтечей живописной раскрепощенности новой эры.
Вышедший из генетических глубин еврейской духовности, Левитан был одним
из тех немногих путешественников в неизвестное, кто установил вектор
движения в сторону невероятного расцвета русского искусства начала XX
века.

Вадим Россман

КНИГА ПЕРЕСЕЧЕНИЙ

Библиотеки неизбежно горят, и в пламени очистительного пожара сгорают фолианты ученых схолий, рукописей, трактатов. Но от этого наше знание о философах древности не всегда остается в проигрыше, ибо память о них живет отнюдь не в книгах. От настоящего философа в конце концов остается только горстка афоризмов. Когда философ устает, а устает он только в расцвете сил, то вместо автоматных очередей философских трактатов, шквалов огня боевых батарей аргументов и перестрелок враждебных рецензий из его амбразуры в мир летят только редкие снайперские выстрелы афоризмов. Афоризм с его легкостью и интеллектуальным щегольством — это самая рафинированная философия, уцелевшая от библиотечных пожаров, и самая рафинированная литература. Ведь афоризм — это еще и гениально отредактированный роман.

Платон считал, что всякое знание предполагает способность различать вещи, способность в одном видеть иное. Знать значит видеть в том, что для прочих одно, сразу два. Платоновские диалоги движутся ко все более тонкому и подробному различению понятий и уточнению дефиниций. С точки зрения традиционных китайцев, выраженной великим китайским историком Сына Цянем, всякое знание не просто предполагает классификацию, но и уже с необходимостью есть классификация. В собранном ниже философском попурри, объединяющем платоновскую интуицию с интуицией китайской, есть, пожалуй, только одна объединяющая нить — всякое познание есть классификация, и, классифицируя явления на разный манер — горизонтально, вертикально или по диагонали, мы лучше начинаем видеть и понимать сущность вещей и явлений, которые нас окружают. Помимо фундаментальных клеток знания в мире существуют особые области пересечений — то место или те места, где сходятся вместе сферические дуги познания, духовного и физического опыта. В этой книге пойдет речь как раз об этих областях, где происходят такие именно судьбоносные скрещения, пересечения и тайные встречи. Пересечения чувств, пересечения слов, пере­сечения мыслей, судеб, следов. Все прочее — философия…

Человек как всадник. Философы давно ломали голову над тем, кем является человек по своей природе. Ответ на этот вопрос гораздо проще, чем это может показаться. По своей природе человек является всадником. Человек уже рождается всадником. И только на коне, гарцующим или взнуздывающим свою лошадь, принимает он свои подлинные черты, и самый облик его приобретает эстетическую и человеческую завершенность.

Постмодерн. Это время, когда вещи потеряли свои сущности. Когда история лишилась своей цели и направления и движется без телоса и эсхатона. Когда в театре больше не нужен режиссер. Когда поэзии больше не нужны рифмы. Когда этика уже не предполагает чувства долга. Искусству не нужна репрезентация. Философия может обходиться без обобщений и рассуждений о сущностях. Политике не нужна ориентация на категории добра и зла, и она чужда заботам об общем благе и интересах нации. Когда литература обходится без сюжета и героев. Психология — без «я» и без единства личности. Религия — без концепции «Бога». Когда кончились искусство, философия, идеология и поэзия. Когда книжные магазины относятся к индустрии развлечений. Когда умер сам человек.

Об аде и рае. Рай — это сфера, находящаяся за пределами биологии и экономики. Это то место, где исчезают экономические запросы и биологические потребности.

О причинах возникновения литературы. Люди пишут от молодости, из тщеславия, от неспособности и неумения действовать, от бессилия, от скуки, от старости и болезней, от косноязычия в устной речи, по привычке, от плохой памяти, от хорошей памяти, от робости и нерешительности в публичном выражении своих мыслей, от бессонницы, в поисках бессмертия, для развлечения…

Мысли и уход за ними. Для того чтобы рождать мысли, человек должен быть в состоянии их подкреплять и поддерживать как своих детей. Поэтому нельзя швыряться мыслями направо и налево — нужно до мыслей созреть и окрепнуть.

О женщинах, книгах и путешествиях. У некоторых писателей познание и центральные вехи творческого пути осуществлялись через женщин или новые модели (Гёте, Мопассан, Матисс). У иных — через книги (список был бы слишком длинным). У третьих — через путешествия. Это и есть три подлинные музы писательства.

О времени стихов. Стихи следует группировать не по имени автора, а по месяцу их производства. Так, в общую антологию, в общий венок должны сплестись апрельские или февральские стихи. И только тогда станет более очевидным тот факт, что в стихах, созданных в определенное время года, гораздо больше общих аффектов, сезонных гормонов и общей эмоциональной субстанции, чем в стихах одного и того же поэта. Тогда болдинская осень Пушкина сольется красками с тютчевскими строками и пастернаковский «Февраль» будет отделен только страницей от блоковских «Скифов».

Человек и его огонь. Человек может быть так поглощен поддержанием огня, что у него больше не остается времени и ресурсов на то, чтобы у него было что освещать.

Смерть фаллических символов. В средневековой Европе для мужчины считалось важным владение шпагой. В XIX веке — владение пером. Сейчас довольно для него владения кредитной карточкой.

О плагиате. Шопенгауэр замечал, что болезненное отношение к чести есть чисто европейский предрассудок, ссылаясь на традиции китайцев, которым европейская щепетильность в вопросах чести якобы была вовсе неведома. То же с еще большими основаниями можно сказать и о плагиате. В китайской литературе было более здоровое отношение к плагиату. Плагиат не существовал как проблема, и поэты без ложных угрызений совести включали в

свои поэтические сборники не только свои, но также и понравившиеся им чужие стихи.

Закон обратной пропорции и сохранения сложности и интеллектуального баланса в мире. Чем сложнее становится техника, тем проще становится сам человек.

О гусенице и бабочке. В мире насекомых сначала рождается гусеница, из которой потом вылупляется бабочка. В мире людей, наоборот, человек сначала рождается бабочкой, а потом постепенно превращается в гусеницу.

О множественности миров. Рудольф Карнап наряду со многими другими аналитическими философами много писал о логике возможных миров как о чем-то далеком и экзотическом. Но даже в нашем самом обыденном мире существует как минимум пять совершенно различных миров со своими собственными законами и траекториями движения: мир детей, животных, ангелов, машин и людей. Люди говорят, дети верещат, звери рычат, ангелы поют, машины стучат. Пять способов коммуникации, которые соответствуют этим мирам, -это речь, верещание, рокот, песня и механический код.

Культура и пустота. Природа боится пустоты в той же степени, в какой культура в ней нуждается. Творчество опирается на пустоту. Никогда невозможно наполнить то, что уже заполнено. Пустота — это само условие возможности творчества. В детях таится очень много пустоты, и оттого, быть может, они так быстро развиваются и быстро впитывают все новое. Сон — это другой необходимый для творчества вид пустоты. Досуг — третий.

Стихии в жизни человека. Вода, огонь, воздух и земля — не только стихии-первоэлементы, но и стадии человеческой жизни. И хотя мера и дозировка разных элементов в жизни конкретных людей может быть очень разной, как, впрочем, и их порядок, тем не менее все в той или иной мере должны пройти через эти стихии, узнать себя в них и впитать их в себя. Ребенок представляет собой стадию воды: его тело и душа податливы и гибки и он легко принимает форму своего воспитателя. Дитя осваивает мир горизонтально, как вода. Затем идет стадия огня, протеста против установленных норм. Это движение вверх. Затем стадия воздуха -парения, невесомости, творчества. Это движение дугой. Все завершается стадией земли, которая разрешает воздушные проблемы. Это движение вниз.

О разноцветных периодах жизни. У Пикассо были голубой, розовый, кубистский и сюрреалистический периоды. Так, наверное, могло бы быть и в каждой жизни. Однако у большинства людей все ограничивается периодами желтыми и серыми, иногда пере­ходящими в густой черный.

Генеалогия мыслей. Мысль иногда возникает от трения или удара о другую мысль. Такие столкновения часто имеют место на бильярдном столе познания. В иных случаях мысль возникает от соприкосновения с потребностями и материей. И только изредка спускается она в виде вдохновения, доносясь из иных, далеких и скорбных миров.

Мышление и бессонница. Чтобы спокойно спать, человеку нужно избавиться от морали и от мыслей. Мысль, если это настоящая мысль, всегда пахнет бессонницей.

Гуманитарные кроты. Современный гуманитарный ученый более всего напоминает крота. Так же как и крот, он подслеповат и роет всегда где-то глубоко под землей.

Сократи современность. Сократ учил, что жизнь — это подготовка к умиранию. В современном мире жизнь превратилась в подготовку к пенсии, а главными экзистенциалистами стали актуарии. Только они еще размышляют о проблемах жизни и смерти, но уже в новом и совершенно количественном ключе.

О половых различиях в духовной жизни. В половые различия духа лучше и честнее других вник русский язык. Дух — он. Душа — она. Тело — оно.

Необходимость, случайность и божественность. В иных религиозных и философских течениях божественное присутствие в мире проистекает из необходимости. Иногда оно, наоборот, олицетворяется случайностью. В этих других учениях божественная интер­венция в мир становится возможной благодаря случайности и осуществляется через неожиданное и непредсказуемое. Таким же образом необходимость и случайность могут быть связаны как со злом, так и с добром. Именно здесь проходит водораздел между двумя важнейшими религиозно-философскими направлениями мысли.

О тайнах вдохновения. Лучшие идеи философов не безразличны ко времени и месту их производства. Декарту его «ясные мысли» (I’idee claire et distincte) являлись в ранние утренние часы. Мать выхлопотала ему особый режим в иезуитском коллеже, где он, освобожденный от строгости иезуитского устава, мог по утрам нежиться в постели, спокойно предаваясь своим размышлениям о методе и о началах. Оттого в его мыслях столько свежего и иногда полупроснувшегося. Романтическим философам, разочаровавшимся в просвещении и картезианстве, идеи приходили в сумерках. Прогулки по кладбищу навевали философские мысли на Шопенгауэра. Ницше выхаживал их особенным быстрым шагом в Италии на взморье. Русский философ Василий Розанов вытрясал их из себя в конке, следуя гоголевским заветам о русское™ и быстрой езде. «Больше всего приходит мыслей в конке. Конку трясет, меня трясет, мозг трясется, и из мозга вытрясаются мысли». Леви-Стросс признавался, что лучшие мысли приходили ему после каждого нового погружения в интеллектуальный бульон статьи Карла Маркса «18 брюмера Луи Бонапарта». Вольтер стимулировал свой мозг, опуская ноги в прохладную воду — кровь должна была приливать при этом к голове. Сам автор «18 брюмера» Карл Маркс для продуцирования своих мыслей должен был глубоко затягиваться сигаретой. По этому поводу он жаловался своему другу и соратнику Фридриху Энгельсу: «Капитал» никогда не сможет окупить сигарет, которые я должен был из-за него выкурить». Глубина гегелевских идей выдает что-то глубоко порочное, почти извращенное и анальное в его мышлении: вовсе нельзя исключить, что эти идеи приходили к нему в сортире.

О пользе запоминания формул. В древних цивилизациях люди с детства заучивали философские, религиозные и ритуальные формулы и формулировки, редко понимая их смысл. Понимание их было вовсе не обязательным. Сегодня такая система обучения может показаться бессмысленной и даже вредной для сознания учеников. Нам кажется сегодня, что зубрежка не способствует пониманию научных или метафизических истин. Но в древних цивилизациях смысл формул мудрости по замыслу должен был открываться ученикам много позже — с обретением необходимого жизненного опыта. Жизненный опыт становился своего рода словарем для понимания эзотерического языка этих формул. И мудрость должна была прийти как раз вовремя и разлиться по всему телу как алкоголь. Познание при таких условиях превращалось, как у Платона, в узнавание.

О Льве Толстом. По-видимому, главная мысль Толстого, никогда прямо им самим не сформулированная, состоит в том, что все социальное зло и сама тирания проистекают из семьи. Все зло государства и фальшивой общественной морали исходит из института семьи в том виде, в котором он функционирует. Именно из семейной «морали» черпают свои порочные рецепты государство и официальное православие. Это убеждение стало цен­тральным как для его личной биографии, так и для его книг. Эта мысль на разные лады обыгрывается в «Анне Карениной», и в «Крейцеровой сонате», и в «Воскресении», и даже в «Войне и мире», где Толстой пытается вывести утопический образ идеальной семьи – семьи Ростовых. Именно этим убеждением обусловлено последнее бегство Толстого из Ясной Поляны. Толстой — это своего рода Данте, у которого вместо семи кругов ада остается только один Ад — ад семейной жизни, который он скрупулезно процеживает и изучает, исследуя самые дальние и потайные его закоулки. Его герои являются провожатыми по этому кругу ада. «Крейцерова соната» и первая фраза «Анны Карениной» дают ключ к пониманию всего остального Толстого.

Универсальные языки. Существует только два действительно универсальных человеческих языка — язык экономики, то есть примитивных и базовых потребностей, и язык идей. Понимание между людьми возможно только на основе одного из этих языков. Биология — это тоже вид экономики, так как она служит выживанию человека. Экономика — только надстройка над биологией.

Щепетильность в отношении границ. Новое время всегда было чрезвычайно щепетильным в отношении дисциплинарных границ. Начиная с XV века происходит беспрецедентная по своей интенсивности дифференциация дисциплин. Макиавелли выделяет политику из системы моральных наук. Смит выделяет экономику из общей системы моральной философии. Канту удается отделить мораль от религии. Французские феминистки и Анаис Нин очищают эротическое от сексуальности. Гуго Греции выделяет право из системы моральных и религиозных принципов.

Жизнь и недостаток. Жизнь творится недостатком, а не избытком: недоеданием, недосыпа­нием, эротической неудовлетворенностью. Именно эта неполнота создает желание, которое движет маховики жизни и истории.

Везувий и другие вулканы. В мире извергались и гораздо более грозные вулканы, но в историческом воображении и памяти наиболее отчетливо запечатлелось извержение Везувия. Некоторые вулканы всегда стараются быть на виду.

О происхождении частной собственности. Еда — это уникальный и по сути единственный способ подлинного присвоения. Здесь и следует искать начало частной собственности, семьи и государства. Весь характер человека раскрывается в его манере есть — хищность, резвость, деликатность или проворность. В еде есть нечто срамное, как в половом акте. Многие люди, когда они едят, становятся как будто особенно уязвимыми и стихийно и инстинктивно уединяются в какой-нибудь угол, как будто делают нечто стыдное и неудобное. Постыдное в еде — это животное и утробное начало, воплощенное в этом опыте присвоения, акт единичный и эгоистический по самой своей физиологической природе.

Женщины и голуби. Давно замечено, что у женщин периферийное зрение и периферийный слух развиты гораздо сильнее, чем прямые зрение и слух. При этом они часто видят то, что мужчины еще не заметили или вообще не в состоянии заметить, — параллельный разговор, только еще приближающегося мужчину, мужчину, который только собирается что-то сказать. В этом их сходство с голубями. Женское периферическое зрение еще должно стать предметом изучения психологов.

Краткость и гений. Краткость — это не просто сестра или какая-то дальняя родственница таланта, как это часто себе представляют. Краткость — это синоним гениальности и даже сам воплощенный гений.

Тело и чувства. Народы Востока всегда пытались локализовать моральные качества и эмоции и ассоциировать их с разными частями тела. Египтяне считали, что у каждого органа тела есть свой бог. Римляне связывали с различными органами разные чувства и эмоции. Печень они считали «фабрикой крови» и центром сладострастия и желания. Так же и древние вавилоняне считали печень обиталищем чувств. Карлейль приписывал разным частям тела различные формы духовной деятельности. Так, по его мнению, мысль является продуктом мозга, в то время как поэзия и религия производны от тонкой кишки. Сергей Аверинцев считал греческую мораль продуктом сердца, а еврейскую — продуктом утробы. Следуя древним, французские символисты пытались создать такую же универсальную систему correspondence. По их примеру попытаемся создать такую систему соответствий и мы.

Центр страха — колени. Ужаса — глаза. Центр мечтательности — ресницы. Центр гармонии и художественного чутья — кончики пальцев. Центр надежды — виски. Центр уверенности — руки. Центр самосохранения — локти. Серьезности — брови. Чувство достоинства заключено в шее. Ощущение уместности пребывает в языке — он первый чувствует, что сорвалось с него нечто не совсем приемлемое. Чувство чести — в спине и селезенке. Страсть к накопительству выдают запястья и устройство ладоней. Чувство земли и почвы, а также смелость — в ногах. Радость — в легких. Ощущение греха — всегда в животе.

О перестройке общества. Китайский мудрец Конфуций учил, что политические преобраз­ования следует начинать с перестройки собственного сердца. Дальше должно начинаться личное самоусовершенствование, а потом — перестройка семьи, государства или даже всего мира. Но на самом деле процесс политической перестройки должен начинаться еще раньше и еще более радикальным шагом. Всякую перестройку или политическую реформу следует начинать с переустройства и налаживания собственного сна.

Об итальянской истории. Самая полная, как и самая полноценная история — итальянская. Итальянцы получили от своих богов самый полный и исчерпывающий исторический комплект: свою архаику, свой классический период, свое Средневековье, свои инквизицию и Ренессанс, а также эпохи барокко, абсолютной монархии, папизма, национализма, буржуазную республику, свой фашизм и даже свой домотканый национальный социализм. Поэтому в сравнении с итальянцами буквально все народы кажутся инвалидами в плане полноты своей истории. В социальном развитии прочих европейских наций, даже самых развитых, мы видим множество явных лакун и пробелов. В историческом плане они кажутся ущербными. У одних не было Ренессанса, у других — античности, у третьих — барокко, у четвертых — Средневековья. Далеко не у всех был свой капитализм. У многих не было своего фашизма или полноценного религиозного фундаментализма и инквизиции.

Жизнь художника. На основании компьютерной обработки данных сотен реальных биографий поэтов, художников и композиторов ученым удалось построить скелет жизни и схематизи­ровать вехи жизненного пути среднего европейского художника. Конфликт с отцом. Учеба в лицее. Встреча с музой. Поездка в Италию. Женитьба на русской. Серия неудач. Переезд в другой город. Клиническая депрессия. Запой и отчаяние. Смерть в Венеции.

Провинциалы в большой политике. На поприще большой политики особенно прославились прыткие чужеземцы и провинциалы — корсиканец Наполеон, грузин Сталин, австриец Гитлер, флорентийка Мария Медичи, испанский папа на римском престоле Цезарь Борджиа, немка Екатерина.

О еврейской и арийской науке. Рихард Вагнер нашел арийскую и еврейскую музыку несовместимыми и движимыми разными представлениями о стиле. Идеологи прусского социализма Евгений Дюринг, а позже Меллер и Зомбарт противопоставили немецкий социализм еврейскому универсалистскому коммунизму. Дихотомия позже перекинулась также на физику и естественные науки. В частности, речь шла о «еврейской» теории относительности с ее детерминизмом и арийской «квантовой» теории с ее приматом случайности. В социальной науке разделение на «арийскую» и «еврейскую»

подспудно продолжалось, причем уже после окончания Второй мировой войны. В области психологии это противостояние претворилось в оппозицию фрейдовского и юнговского направ­лений в психоанализе. Фрейдовская теория — более индивидуальная и сфокусирована на сексе, в то время как юнговская теория более коллективна и ведет к мифологии. В области философской онтологии — в противостоянии гуссерлевской и хайдеггеровской феноменологии и бергсоновской и клагесовской версий философии жизни. По слову Эмиля Чорана, еврею Анри Бергсону якобы не хватало трагического мироощущения. В социологии — в полемике структурно-функционалистского направления Дюркгейма и Мосса, с одной стороны, и исторической школы собственно германской социологии, воплощенной в выкладках Вернера Зомбарта и Макса Вебера, — с другой. В антропологии — в оппозиции «еврейского» структурализма Клода Леви-Стросса, который сосредоточился на изучении подавленных индейских культур, к платоникам Мирче Элиаде и Полю Дюмезилю, работавшим преимущественно с индо-европейским и кавказским материалом. Если Леви-Стросс вслед за Дюркгеймом искал в культурах и обществах прежде всего баланс и равновесие, то Дюмезиль искал в них аутентичность и героическую мораль и противопоставлял «аутентичные» сословия торговцам. В историографии этот же конфликт нашел отражение в противостоянии французской школы «Анналов» Марка Блока историософской школе Шпенглера. Французский экзистенциализм Сартра и Камю в области философии был в значительной степени противоположен как детерминизму Фрейда, Маркса и Леви-Стросса, так и «плаксивому» еврейскому религиозному экзистенциализму. Даже внутри самой либеральной идеологии сформи­ровались две различные школы: фундаменталистская и «героическая» школа либерализма фон Мизеса и Хайека (сам Хайек считал себя чисто арийским либералом и с недоверием относился к еврейским попутчикам) и школа «мягкотелого» либерализма, воплотившаяся в сочинениях Исайи Берлина и Карла Поппера, а также Раймона Арона, Ханны Арендт и Рональда Дворкина. Но различение по семитически-арийской линии пошло и гораздо дальше — в сферу искусства и даже шахмат. Так, русский гроссмейстер Александр Алехин писал о проявлениях иудаизма в шахматах в одной из нацистских газет.

Классовое расслоение интеллектуалов. Среди интеллектуалов есть своя буржуазия, аристо­кратия, свое священство и даже свой пролетариат. В интеллектуальной среде есть и своя чернь. Встречаются в ней даже рантье, живущие на проценты со своих прошлых интеллектуальных капиталов.

Психоанализ и женщины. Различные направления психоанализа питались не только разными научными гипотезами, но и опытом анализа конкретных женщин и потому получили разные импульсы. Некоторые психоаналитические теории обязаны своим происхождением одному или нескольким конкретным пациентам. Зигмунд Фрейд занимался анализом с Лу Андреас Соломе. Карл Юнг — с Сабиной Шпильрайн. Отто Ранк — с Анаис Нин.

О врачах и адвокатах. В молодости человек окружен акушерками, няньками и учителями. В зрелости — сантехниками, косметологами, актерами или певцами. В старости над ним мерно и неизбежно нависает и смыкается круг врачей и адвокатов — он неминуемо попадает к ним в окружение. Поэтому в обществе чистогана с младых ногтей он должен копить финансовую амуницию, чтобы успешно обороняться от них в старости.

Корпускулярная и волновая концепции творчества. Корпускулярная теория творчества отталкивается от представления о рациональных и дискретных корпускулах творчества. Волновая теория исходит из концепции непрерывных творческих флюидов.

Магия бессмысленных фраз и вопросов. В некоторых случайных и, казалось бы, бес­смысленных фразах часто открывается новый смысл — совершенно неожиданный и глубокий. Древние индусы замечали такие целительные и необыкновенные свойства за определенными звуками (слово «ом»). Японцы усматривали его в некоторых специфических типах вопросов (коанах). Бессмыслица и абсурд — в том числе и сознательно созданные и культивируемые — вовлечены в круговорот жизни как одни из наиболее фундаментальных ее составляющих.

Современные дацзыбао

Из всех проблем современности для нас важнейшей является культурное перепроизводство.

Идеи становятся материальной силой, когда в них вкладывают деньги.

Лучшие друзья человека — сон и забвение.

Человек, изъятый из своей стихии, быстро вянет.

Россию может спасти только комендантский час.

Мир, который имеет к нам отношение, есть совокупность идей, а не вещей.

Сон — лекарство и морфий бедняков.

Книги и духи должны знать свое место.

Преступна каждая строчка, написанная без любви и вдохновения, выведенная только из чувства профессионального долга.

По-настоящему хорошо спится только в провинции.

Присутствуй, то есть будь там, где ты сейчас есть.

Никогда не оглядывайся назад (древняя орфическая мудрость).

У каждого человека есть хотя бы одна, но своя пещера.

Изъятие из природного цикла — гордость и позор человека.

Главным источником недомогания современного человека является виноватый сон.

Сова Минервы вылетает тогда, когда рассеялся дым. Это происходит не обязательно ночью.

Универсальность посредования. Гедонизм и опрощение — вещи вовсе не простые, как может показаться на первый взгляд. Это целая извилистая философия. Для гедониста важно не само удовольствие, а мысль о получаемом удовольствии. Для толстовца важно не опрощение, а мысль об опрощении.

О циклах. Творческий человек вываливается из природного цикла и живет нерегулярно и противоестественно, создавая свой собственный цикл, конкурирующий с самой природой и бросающий ей вызов.

Большой и малый минимализм. В 60-е годы возникает движение эстетического минимализма в скульптуре, архитектуре, музыке. Минимум выразительных средств часто вызывает максимум эмоций. Но это минимализм в узком смысле слова. В более широком смысле можно говорить о множестве различных минимализмов в религии, философии, морали и эстетике. Иудаизм как первая минималистическая религия покончил с идеей множествен­ности богов. В области морали минимализм предполагает возможность выведения всей нравственности из одного принципа или сведения ее к компактному кодексу, который основан на одном принципе. Такую теорию морали проповедовал Кант. В области эстетики минимализм является в самом общем смысле оппозицией стилю барокко; его манифестации можно обнаружить в литературе, музыке, драме, актерском искусстве и архитектуре. Еще древние даосы провозглашали принцип минимума красок и минимума эстетики. Творчество состоит не в дополнении и в украшении, а в изъятии и отказе. Эстетическими минималистами были такие разные писатели, как Кафка и Хэмингуэй. Минимализм проник также и в философию. Так, если гегельянство представляет собой своего рода философское выражение перегруженного деталями и связками барокко, то компактная онтология Фреге и аналитических философов оказывается противопоставленной ему.

В драматургии — минимализм Беккета

В архитектуре — Мизес ван ден Рохе

В кинематографе — Микельанджело Антониони

В скульптуре — Джакометти

В философии — Людвиг Витгенштейн

В литературе — Франц Кафка и Гертруда Стайн

В живописи — Казимир Малевич

В актерском мастерстве — Жан Габен

Понятый в таком «большом» смысле минимализм оказывается не одним из периферийных художественных течений, а магистральной линией движения всей культуры XX века и основой синтеза для восточных и западных эстетик.

Обыденные онтологии. Своя онтология есть у самых обыденных и прозаических людей, и только гордыня философов и их профессиональный шовинизм часто не позволяют им увидеть эти онтологии со своими градациями, иерархиями и ступенями бытия. Их философия и система ценностей обычно воплощаются не в тезисах и не в символах веры, а в самих действиях. Для одних в жизни существует только семья, для других — только деньги, для третьих — только путешествия, для четвертых — только работа и карьера, для пятых — только искусство.

О трансгрессии. Сущность вещи или сферы раскрывается в процессе трансгрессии, в лиминальном опыте нарушения границ. Так, сущность морали раскрывается в тот момент, когда человек преступает моральный закон, — это главная тема Федора Достоевского. Философские истины приобретают смысл лишь когда попираются законы рассудка. Это главная тема первой критики Иммануила Канта. Или когда интеллектуальный опыт человека становится настолько густым и интенсивным, что его уже не в состоянии вместить никакая, даже самая развилистая, философия. И тогда философия становится поэзией — тема позднего Хайдеггера. Тема обериутов, Антонена Арто и Жоржа Батая — это выход литературы за пределы всего эстетического, превращение ее в саму жизнь — в мир по ту сторону «литературы». То же самое относится к поэзии. Истинная поэзия, по словам Цветаевой, начинается там, где поэзия исчезает. Самый глубокий религиозный опыт человек часто получает в тот момент, когда попираются фундаментальные религиозные законы и символы. Такова позиция и манера переживания сакрального в некоторых мессианских и сатанических сектах, таких, например, как религиозные движения саббатианцев, франкистов и альбигой­цев. Так иудейский мессия Шаббатай Цви придавал особое религиозное значение совершению всех 36 библейских грехов. По интенсивности и глубине религиозного опыта во всей истории трудно найти что-либо сопоставимое с воинствующим безбожием русских большевиков, который претворился в их атеизме и их религиозном кощунстве. Ницше считал, что сама человеческая сущность лучше всего распознается в тот момент, когда человек заглядывает за пределы человеческого. Современный мир быстро теряет саму идею нормы и тем самым саму концепцию трансгрессии, которая придавала такую рельефность и глубину формам общественного и индивидуального сакрального сознания.

Вещи и контексты. Суть нового времени — в попытке вытащить вещи из своих контекстов и практик. Картины — из дворцов, салонов и поместий — в музей. Хороводы и народные танцы и песни с лужайки — в концертный зал. Запал физического напряжения, мускульных сокращений и азарт преследования из охотничьего парадиза леса и оврага — в спортивный комплекс и на беговую дорожку. Добродетели — из практик конкретных сообществ — в универсальный моральный код. Мысли и остроумие — из разговоров и повседневного общения — в книги. Философию — из будуаров и кафе — в университет и на философские кафедры.

О соответствиях в устройстве пространства и времени души. Мистики говорили о тождестве внутреннего и внешнего. Некая симметрия существует и в отношениях суши и моря. Суша есть образ яви. Море воплощает в себе сон и забвение. Утонувшее морское царство рыб и амфибий занимает две трети земной поверхности — примерно столько же, сколько сон и забвение совокупно занимают или, во всяком случае, должны занимать в жизни среднего человека. Сон накатывается на человека волнами, как море. Вопреки своей сухопутности, Россия представляет собой географический образ моря, противопоставленный западной суше. В замерзшем пространстве Сибири, как в морской глуби, рождаются бессознательные заспанные образы реальности.

О структуре времени. Время современного человека сшито из разноцветных лоскутков, которые он заполняет своими буднями. Ему часто недостает целого холста для чего-то значительного и монументального. Но даже если ему и попадается в руки цельный большой холст, то он привычно режет его на куски, занятые своими повседневными и неповседнев­ными мелочами.

Пять тезисов о сне, или сон как психология, религия, политика и философия

…сон, дневных трудов награда. Пушкин

В своей «Истории сексуальности» Мишель Фуко выделяет две исторические эпохи и два соответствующих им предмета власти: кровь и сексуальность. Предметом власти в традиционном обществе выступают кровь и смерть. В буржуазном обществе — секс и жизнь. Фуко представляет эпоху крови в самом общем виде как эпоху аристократическую, а эпоху секса — как эпоху буржуазную. Фуко забывает упомянуть здесь о другом предмете власти и о другой важнейшей исторической эпохе — о сне как предмете манипуляций безличной постбуржуазной цивилизации, через процессы диффузии проникающей во все поры социума. Известно, что в средние века человек спал в среднем по девять-десять часов. Сегодня этот период сократился в индустриально развитых странах до шести с половиной часов. Электричество, идеи регуляции сна, кофе, табак, будильник и кино стали врагами сна, подточили душу и тело современного человека. Наступление цивилизации на сон повлекло за собой глубокие преобразования и травмы в душе современного человека. «Истории сна», подобной «Истории сексуальности», еще только предстоит быть написан­ной.

Интересен для анализа, впрочем, даже и сам периферийный статус сна, дефицит его концептуального осмысления — своего рода категориальная ошибка всей европейской культуры. Философский и религиозный потенциал сна остался по существу так и не раскрытым. Чисто негативное определение сна ввел в свое время отец европейской науки Аристотель, встроив его в цепочку других дихотомических делений. В трактате «О сне и бессоннице» Аристотель стал своего рода родоначальником этой традиции, введя по существу чисто негативное понимание сна и встроив его в цепочку других характерных дихотомических делений: сон соотносится у него с бодрствованием, как глухота со слухом, болезнь со здоровьем, слабость с силой. Сон у Аристотеля — это по существу недостаток бодрствования. Ему более лаконично вторит Плиний Старший: «Жизнь есть бодрствова­ние». Даже XX век осмыслил сон не как особый онтологический опыт, не как особое таинство и священнодействие, а как чисто психологическое явление — своего рода экран бес­сознательного. Так, Фрейд в «Толковании сновидений» — с издания этого труда некоторые историки ведут родословную нового времени — говорил по сути только о мелководье сна, его достаточно периферийных аспектах. Сон ассоциируется у него прежде всего с образами совокупления и проекциями сексуальных комплексов. В другой, не менее тупиковой трактовке европейской традиции сон оказывается миметической репетицией смерти. Эту родовую подмену, впрочем, уже совершили древние греки, представив Морфея братом Танатоса, таким образом сблизив малоизвестное с еще менее известным. По ложному следу греков следует и вся последующая европейская традиция. Так, Артур Шопенгауэр говорит о сне как о проценте по векселям, которые мы якобы каждодневно платим смерти. Ну а по другую сторону океана Генри Лонгфелло провозглашает: «Sleep… How I loathe those little slices of death». Сон трактуется у него как «ломтики смерти», которые обрамляют явь подобно тому, как жир в буженине обрамляет настоящее мясо.

В этой традиции сон не только роднится со смертью, но и отчасти девальвируется — трактуется как некий несущественный или малосущественный для человеческого существования опыт. Характерно в этой связи размышление неоплатоника Порфирия. Рассуждая в своем трактате об акциденциях, то есть случайных и несущественных свойствах предметов, и разделяя их соответственно на отделимые и неотделимые от самих предметов, он приводит в качестве примера первого рода сон в отношении к человеку, а в качестве примера второго — цвет кожи в отношении к негру. Еще более радикальная иллюстрация этого положения -размышления о сне британского философа Нормана Малкольма, одного из учеников Витгенштейна. В своей попытке определить сон он, в частности, утверждал, что он, вопреки видимости, не является сферой частного опыта, а выступает как особая предрасположен­ность ко лжи, когда человек утром просыпается.

Еще более удивительно, что в такой низкой оценке метафизического статуса сна с логическими позитивистами смыкаются многие европейские мистики, которые, казалось бы, должны быть более открыты к альтернативному духовному опыту. В частности, со сном пытался бороться армянский суфий Гурджиев. У Гурджиева метафора «сна разума» становится реальным физическим врагом. Человеческая жизнь есть сон, и необходимо пробуждение от этого сна. Члены его группы, как правило, спали ночью всего по пять часов. Нечто подобное утверждает и экзистенциальный мистик Чоран, отождествляя сон с небытием: «Когда я томлюсь бессонницей, то в утешение твержу себе: часы бессонницы -это часы, отвоеванные у небытия». Этот консенсус мистиков и позитивистов наводит на грустные мысли. К нему, кстати, присоединяется и большинство современных ученых в области нейрофизиологии и психологов, по сути узурпировавших сегодня трактовку проблемы сна. Ученые-психологи безапелляционно определяют сон чисто негативно, считая его второсортной формой сознания — «неполным сознанием или даже недосознанием»1. Философы больше не решаются даже затрагивать эту проблему, отдавая ее на откуп науке.

Но сама проблема глубоководного сна — сна как особого онтологического опыта и особой сферы опыта — даже не ставится. Вопросу о сне как о надпсихологическом явлении только еще предстоит быть поставленным. Инерционно в интеллектуальных течениях осмысление сна полностью заслонено такими явлениями, как язык, бессознательное, творческое

мышление, или социологическими его аспектами. Изначальные образы сна действительно часто бывают человекообразными, но постепенно становятся все менее узнаваемыми -надчеловеческими. Сон превращает человека в своего рода стеклодува, надувающего один и тот же образ в разные формы.

Но современная цивилизация конструирует и предлагает сегодня множество методов управления сном, подобно тому, как в прошлом она была одержима методами работы и управления половой жизнью. Толкование сновидений Фрейда было написано в парадигме той исторической эпохи, которую Фуко назвал «эпохой секса». Фрейд внушает нам, что сон -это прежде всего секс. В XXI веке сексуальная проблема будет неизбежно поглощена проблемой сна. Уже сегодня объемы продаж амбьена превосходят объемы продаж виагры. От искусственного оргазма и искусственной эрекции современная цивилизация движется к искусственному сну. От платных автоматов в Нью-Йорке, обеспечивающих краткий 15-минутный сон работникам финансового сектора, до мощной фармакологической индустрии, выбрасывающей на рынок все новые и новые препараты для укрепления сна, — все указывает на то, что в XXI веке та критическая роль, которую когда-то взвалил на себя секс или, точнее, которую взвалили на секс, будет переходить ко сну. Эмансипация секса, как известно, стала новой формой порабощения человека. Сегодня главной задачей человека является эмансипация сна от внеположенных ему целей. Жизнь — это сон. И само бодрствование, вопреки мысли Плиния Старшего, — только одна из его многочисленных форм и масок.

Опыт американской и мировой киноиндустрии тоже необходимо осмыслить в контексте этой новой эпохи проблемного и затравленного сна. Психика человека должна продуцировать свои собственные сны из подручного материала собственного жизненного опыта, соб­ственных проблем. Но Голливуд создает и навязывает всем свои «универсальные» сны -своего рода протезы естественных снов. В этих условиях функция сна оказывается еще более разлаженной и нарушенной.

Сон как практика. Но сон может быть не только предметом философствования, но и самим актом философствования. Об этом не следует забывать.

Сон как религия. Сон имеет все потенции для того, чтобы перерасти в особую религию. Этот религиозный потенциал сна тоже остался практически нетронутым в европейской философии и теологии. Ницше говорил о смерти Бога, но никто не решался до сих пор говорить о заснувшем Боге, за исключением смутных намеков в индийской философии.

В этой возможной религии боги не умерли, а просто уснули. Обнявшись спят здесь вместе Моисей, обхвативши скрижали, Магомет в обнимку с Кораном, а Будда спит под деревом бодхи, где ему пришло когда-то просветление.

Сидячие и лежащие культуры. Леви-Стросс говорил в свое время о холодных и горячих культурах. Но дистинкция сидячей и лежащей культуры гораздо более фундаментельна для различения культур. Современная культура — это культура сидячих людей. Культура сидячей аудитории, сидячих водителей, культура офиса. В древности же люди ходили или лежали. Лежа или прогуливаясь, собеседовали друг с другом древние греки. В особой позе сидели на коврах индусы и персы. Поскрипывая гамаками, переговаривались древние индейцы майя. То, что полезно для позвоночника, должно быть полезно и для головного мозга.

Локки Платон. В истории философии существует две фундаментальные фигуры и две линии -линии Платона и Локка. Идея «чистой доски» Локка лежит в основе либеральной политической доктрины. Эта традиция выносит за скобки традицию, идеологию и культуру. У Платона, наоборот, человек является такой доской, которая уже давно вся исписана

символами и идеями. Спор Локка и Платона прочитывается во всей последующей философии и психологии: в противоречиях между Фрейдом и Юнгом, в споре между Марксом и немецкими социалистами, в современных теориях сознания.

Материя в идеальном. Не только идеальное способно воплощаться в материи, но и само материальное может воплотиться в идеальном. Деньги — это сама квинтэссенция материи, высшая степень ее проявления в мире идеального. Парадокс состоит в том, что материя может спорить или противостоять идее только на почве и на языке самого идеального.

Секс и религия. Существует метафизическое родство между некоторыми сексуальными практиками и первобытными религиями, что подтверждает, правда с совершенно неожи­данной стороны, теории об эротических корнях религии. Первобытные формы религий соответствуют формам сексуальности. Онанизм соответствует спиритизму или вызыванию духов, гомосексуализм соответствует симпатической магии, тантризм — групповым сексуальным действиям, анимизм — половому фетишизму.

Фэн-шуй духа. Подобно пространству интерьера, который держится на пустотах и паузах между расставленными по дому единицами мебели, время человека держится пустотой и потенциальностью, то есть временем, ничем не заполненным, кроме самой пустоты. Медитация есть способ пунктуации времени пустотой.

Профессиональные занятия творческих людей

Уоллес Стивенс был вице-президентом крупной страховой компании.

Кафка был страховым агентом.

Лавуазье и Миро были бухгалтерами.

Фарадей — переплетчиком книг.

Джоуль — пивоваром.

Спиноза точил линзы.

Марк Аврелий работал императором.

Газданов зарабатывал на жизнь извозом на такси.

Компай Секундо, кубинский джазист, сворачивал сигареты.

Мелвилл и Анри Руссо были таможенниками.

Яков Беме — сапожник.

Иосиф Дицген — рабочий кожевенного завода.

Итало Свево — бизнесмен.

Бомарше — адвокат.

Чарлз Пирс — разнарядчик маяков.

Дэвид Юм, Константин Леонтьев, Исайя Берлин, Николай Кузанский — дипломаты.

Чехов и Булгаков — врачи.

О литературе

О книгах-спутниках. Греческий император Александр Македонский всюду в военных походах возил за собой «Илиаду» Гомера. Мусульманские полководцы в Испании периода Реконкисты носили с собой Коран. В итальянских кампаниях Наполеон не расставался со «Страданиями юного Вертера» Гёте. Шведский король, знаменитый полководец и отец современной военной стратегии Густав II Адольф Великий в боевых походах всегда держал под своим седлом книгу Гуго Греция De jure belli ас pads. Вождь Французской революции Робеспьер всюду таскал томик «Общественного договора» Жан-Жака Руссо. Во время Первой мировой войны Людвиг Витгенштейн, воевавший на русском фронте, всегда носил в

своем ранце «Краткое изложение Евангелия» Льва Толстого, приобретенное по случаю в каком-то галицийском магазине. Единственная книга, которую взял с собой на фронт его соотечественник и одноклассник из Линца Адольф Гитлер, была «Мир как воля и представление» Шопенгауэра — гораздо более объемистое сочинение, которое наверняка не умещалось в его ефрейторском ранце. Говорят, что Моше Даян во время знаменитого танкового броска по Синайской пустыне читал «Экклезиаста». Недавно в газетах промелькнуло сообщение о том, что Дональда Рамсфельда видели в Багдаде с книгой «Гарри Поттер» под мышкой.

Писатель как шелкопряд. Писатель использует свою собственную жизнь, досуг и даже самую плоть свою для производства литературы подобно гусенице шелкопряда. Жизнь становится не жизнью, а сырьем или даже просто топливом для литературы. Топливом становятся также друзья, подруги и родственники, а тексты превращаются в топку, куда постоянно нужно что-то или кого-то подкидывать.

Литература и попрошайничество. Писатель, если это не писатель дневников, все время как бы стоит с протянутой рукой, выклянчивая внимания у читателей. Газета или книга -пространства столь же просительные и публичные, что и место на паперти. Читателей надо еще научиться остановить — ведь они ничем не отличаются от вечно спешащих по своим делам пешеходов.

Писательство и прочие увлечения. Человек, который ест с жадностью и со страстью, чавкает. Человек, который со страстью пьет, хлюпает. Человек, который со страстью и азартом спит, храпит. Если занимается со страстью любовью, то сопит и причмокивает. Ну а если пишет с жаром, то скрипит пером и слегка пританцовывает под столом ногами: «Аи да Пушкин, аи да сукин сын».

О долго молчавшем поэте. Гораздо большего ждут от долго молчавшего поэта или другого властителя мысли, чем от того, кто не прекращая говорил.

Сапоги и поэзия. Иеремия Бэнтам писал, что поэзия ничем не лучше игры в стрелку. «Pushpin is as good as poetry». Ему вторил Писарев: поэзия не лучше сапог. Но и не хуже. Поэзия есть эстетическая игра. И в этой игре — сам человек. Человек отличается от животного способностью играть в стрелку и писать стихи.

Классификации писателей

В свое время французский литературный критик Жорж Полти выделил во всей мировой литературе 36 вечно повторяющихся литературных сюжетов. Следуя заветам Аристотеля, канадский литературный критик Готфрид Фрей делит литературные жанры по типу героя: герой или похож на нас, или кардинально отличается от нас, или ниже нас, позже различая литературные сочинения по времени года. Писателей можно также разделить по разным прочим основаниям. По доминирующим в их духовной конституции и сочинениях первоэлементам: есть писатели огненные, водяные, земляные и воздушные. Мисима, д’Аннунцио, Лимонов, Достоевский и Паунд — это писатели огненные. Пушкин и Тургенев

— воздушные. Чехов и Куприн — земные. Джозеф Конрад, Мелвилл, Хэмингуэй и Уолт Уитмен — водные.

По типу эмоций, которые педалируются в их сочинениях, писателей можно разделить на тех, кто исходит из таких эмоций, как: страх — неутоленное желание — отчаяние — Кафка; тревога —  восхищение — первобытный ужас — Достоевский; усталость — Ремарк; чувство одиночества — Жан Жане; трагедия потерянной и неразделенной любви — Эдуард Лимонов.

По методу работы с материалом существуют также писатели-фотографы, писатели-танцоры, писатели-живописцы, писатели-архитекторы, писатели-актеры, писатели-композиторы, писатели-поэты (особенно если они любят ритмическую прозу), писатели-скульпторы, писатели-инженеры, писатели-хореографы и даже писатели-бухгалтеры. Писатели-скульп­торы лепят характер своего героя, писатели-актеры стилизуют речь персонажей, писатели-поэты пишут ритмической прозой, писатели-архитекторы строят многоэтажные сюжеты и рассчитывают центр тяжести своих конструкций.

Философия и литература. Философия возникает из литературы и должна постоянно возвращаться и приникать к литературе как к своей родной почве и источнику. Некоторым типам философии даже не обязательно окунаться в литературу, так как они узнают в ней свою собственную стихию.

Давид и Голиаф. В философии есть неотъемлемый элемент борьбы Давида с Голиафом: я такой маленький и всего лишь человек, но мыслью своей я вас всех покрыл и весь космос в голове своей осознал.

О библиографиях. Библиография и по виду своему и по своей сущности напоминает опись имущества. Потому так щепетильны в отношении библиографий западные библиотеки и так всегда бесшабашны и брезгливы русские, которым в глубине души до сих пор остается чуждой и непонятной великая тайна частной собственности.

О географических точках. Есть места, где хотелось бы поселиться. Есть такие, где хотелось бы часто бывать. В третьи достаточно приехать и посмотреть один раз. Есть и такие, в которых жалеешь, что побывал единожды.

Дарвин и английская литература. Главная проблема и главный нерв русской литературы — это проблема уязвленного человеческого достоинства, тема униженных и оскорбленных. Вся русская литература вышла из гоголевской «Шинели» в прямом и в переносном смысле. Напротив, главная тема английской литературы — это физическое и материальное выживание героя, оказавшегося в неблагоприятной экономической ситуации. Общий фон английской литературы — экономическая неустроенность главных героев. Эта тема финансового и физического survival бесконечно варьируется здесь от Генри Филдинга и Даниэля Дефо до начала XX века, достигая своего апогея в романах сестер Бронте, Уильяма Теккерея, Чарльза Диккенса, Джейн Остин и Джордж Эллиот. В этом смысле дарвиновская теория, как и теория Мальтуса, прекрасно вписывается не только в контекст британской науки, но и в контекст английской литературной традиции.

О сходстве пищи и литературы. Древнеиндийский трактат по медицине «Аюрведа» рекомендует употреблять только местные фрукты, овощи и мед. Задолго до чтения «Аюрведы» я услышал эту идею от одного своего ереванского приятеля, когда много лет тому назад мы сидели в Армении в Арзни на склоне горы, лакомясь сочными медовыми абрикосами. Внизу пред нами высился языческий греческий храм и ущелье, прошитое похожими на сосульки скальными шестиугольниками. Абрикосы продавались перед ос­тановкой автобуса, причем только ведрами. Я тогда с ним не согласился — подумалось о том, что в таком случае жителям средней полосы России вообще никогда не надо есть ни абрикосов, ни других фруктов. Но позже, в связи с «Аюрведой», и сам задумался над этой рекомендацией в применении к литературе. Подобно тому, как для человеческого организма важно потреблять фрукты и овощи из его региона, ему также нужна именно местная литература, которая касается его лично и сходных с ним героев, с которыми он мог бы без труда эмоционально соотнестись. Чужая литература не всегда хорошо приспособлена к национальному метаболизму. Славянофильство и евразийство возникают как некая анти­аллергическая реакция: зачем нам в России обсуждать чужие европейские проблемы? То же относится и к религии. И к друзьям.

Юридический космос кантовской философии. Вся реальность поделена у Канта на клетки и участки, в каждом из которых действует своя юрисдикция. Юридическая подоплека многих кантовских идей выясняется уже в предисловии, где он ставит своей задачей утвердить за каждой из способностей свою юрисдикцию. Кантовская философия предвосхищает юридический уклон современного мира. Реальность пленена юридическим началом.

О падающих звездах философии. Конец века неминуемо знаменуется падающими звездами философов. Начало XX века совпало со смертью Ницше. В самом начале XXI века стихийно вымирает целая плеяда последних значительных или хотя бы чем-то примечательных философов XX века: буквально за несколько лет умирают Джон Роулс, Роберт Нозик, Исайя Берлин, Ричард Уолхайм, Бернард Уильямс, Ганс-Георг Гадамер, Уиллард Куайн, Дональд Дэвидсон, Ричард Хэар, Жак Деррида, Поль Рикер… При этом все это происходит бесшумно и почти незаметно, хотя еще в середине прошлого века смерть средней руки философа вызывала общенациональный траур и многотысячную похоронную процессию. Достаточно вспомнить Сартра и Бенедетто Кроче. При этом речь уже идет о физической, а не фигуральной смерти философии. Мощные кадры университетской геронтократии, выкован­ные демографией и долгожительством, грозят подточить и без того хрупкие шансы философии на жизнь.

Три фундаментальных вопроса философии: где начало, как из этого начала получить все остальное и что есть это все.

Досуг и абсурд. Империи приходили в упадок не из-за моральной коррупции и пресыщенности людей, а оттого, что впервые у некоторых людей появились время и ресурсы, чтобы осознать бессмысленность жизни и свою усталость.

Русская философия. Провинциальность русской философии должна быть компенсирована ее тематической, а не школьной встройкой в систему мировой философии. Естественными парами тогда могут оказаться Розанов и Мерло-Понти, Флоренский и Хайдеггер, Шестов и Бергсон. Проблематика Флоренского и Хайдеггера — проблемы «бытия» и «истины». Их философский метод заключался помимо всего прочего еще и в «сумасшедших этимологиях» (ethimologie lefou)- попытках вывести философские смыслы из этимологии слов. Василий Розанов и Морис Мерло-Понти по сути дела обсуждают одни и те же проблемы, но обсуждают разным языком. Мерло-Понти пишет о первичности восприятия и важности тела в процессе познания и самопонимания. Речь у него идет о невозможности идей без тела и телесности. У Розанова также речь идет о важности тела и обыденности в философском и религиозном мышлении. И Розанов и Мерло-Понти мечтают о новой целостности восприятия. Но Мерло-Понти видит источник проблемы в картезианском дуализме души и тела, а Розанов — в самой христианской метафизике и морали. Картезианство объявляется им только производной от христианства. На основании веры в тела у обоих возникает стихийное недоверие к советскому коммунизму. В том же смысле в обоих чувствуется родственность Жоржу Батаю: телесные интуиции, перевод философии в телесность, гностицизм. Как и Батай, Розанов интересовался тайными обществами, вопросами пола, кровью и человеческими жертвоприношениями.

О хитрости мирового разума у Гегеля и Смита. У Гегеля все действительное разумно. Ну а у Смита из того, что действительно, разумно только то, что продиктовано рынком. А все остальное — вовсе не обязательно разумно или еще не вполне разумно.

Различие тождественного. Благотворительность разных народов направлена на различные цели. Делая, казалось бы, то же самое, народы и нации часто делают совершенно различные вещи. Шведы и датчане хотят всех накормить. Европейцы — всех просветить. Американцы -всех освободить. Русские — всех спасти.

О фундаментализме. США-экономический фундаментализм: здесь все подчинено экономиче­скому императиву. Мусульманский мир — фундаментализм религиозный. Китай — фунда­ментализм политический. Европа представляет собой фундаментализм самой культуры, оторванной от политики и религии.

О переводах. Перевод французских и немецких философских сочинений на английский язык-Лаокоон, которого душат змеи английской грамматики.

Тюрьма, сумасшедший дом и литература. Литература пахнет тюрьмой. Тюрьма пахнет литературой. Литература пишется с позиций слабого и бессильного. Писатель ничего не может изменить и, одинокий, мерно водит пером по бумаге, жалуясь на свою жизнь. Подобно тому, как изначальное искусство было связано с каракулями первобытных охотников на стенах пещеры, первая и самая аутентичная литература — надпись узника на стене своей камеры. В тюрьме время и пространство устроены по-своему. Время здесь тянется бесконечно и приглашает к письму. Опыт хождения по камере запечатлен в стихотворном размере томящихся в камере поэтов — от Артюра Рембо (тюрьма «Марас»), Оскара Уайльда до Эзры Паунда и Назыма Хикмета. Испанский поэт сравнил тюремную камеру с морской раковиной, в которой слышны шум и гул прибоя еще не написанных стихов. В тюрьме вынашивали свои важнейшие литературные замыслы Джон Милтон, Лопе де Вега, Даниэль Дефо, Оноре де Бальзак, О’Генри, Васко Ибаньес, Дмитрий Писарев, Жан Жане и Кен Кизи. «Книга путешествий» Марко Поло так никогда бы и не увидела свет, не попади он в компанию писателя в гэнуэзской камере. В тюрьме явился Томасу Мэлори замысел легенд о короле Артуре. В марокканской тюрьме предстал перед арабским мыслителем Ибн Хальдуном замысел его первой всемирной истории человечества. В плену у герцога Сигизмунда Австрийского замышлял свое «Ученое незнание» Николай Кузанский. В тюрьме сочинил свои наиболее пронзительные стихи Оскар Уайльд. Сервантесу замысел Дон Кихота впервые явился в его пятилетнем алжирском плену. «Моими тюрьмами» назвал свою автобиографию Франсуа Верлен. Холодная музыка Бранденбургских концертов впервые окатила Баха в тюрьме, где он провел три недели. Жан-Поль Сартр писал, что месяцы, проведенные им в немецком плену, были самыми счастливыми и творческими в его жизни. В плену, как в пустыне, додумывал свой «Логико-философский трактат» Витген­штейн и свою историю философии — Бертран Рассел. В тюрьме писал свое «Утешение философией» римский философ Боэций и своего «Принца» — Макиавелли. В тюрьме оттачивал свои последние мысли Сократ. В тюрьме Антонио Грамши окончательно осознал роль интеллигенции в революционном процессе, диктуя самому себе «Тюремные тетради», а Фридрих Бонхефер пришел к своей этической теории. Назым Хикмет, проведший 17 лет в тюрьме и назвавший поэзию «самым кровавым из искусств», создал там свои знаменитые «Человеческие ландшафты», а также специальную памятку в стихах о том, как лучше сочинять поэзию в тюрьме. Французская революция взрастила в Бастилии целую плеяду талантов, целое поколение блестящих «бастильских» писателей, ораторов и политиков. В Бастилии мечтали и сочиняли маркиз де Сад, Мирабо, Вольтер, Вольней, Калиостро, Кондорсе и Бомарше. Бастилия стала своего рода Переделкино французской культуры. Но даже те писатели, которым не удалось оказаться в тюрьме, мечтали туда попасть. «Было бы просто превосходно, — записал как-то Кэрролл Льюис, автор сочинений про Алису, — если бы я только мог без ущерба для семьи оказаться в тюрьме на 10 лет, но без каторжных работ и не лишаясь права пользоваться книгами и писчими инструментами». Тюремная или лагерная литература стала одним из доминирующих направлений в литературе России XX века. Это была литература Варлама Шаламова, Даниила Андреева и Александра Солжени­цына. Вне тюрьмы литература разлагается, теряет свой тонус и свою витальность, мускульный жар и напряжение, становится дряблой и вялой… Тюрьма — это самый аутентичный литературный музей.

Литература оказывается в конгениальной себе среде не только в тюрьме, но и в сумасшедшем доме. Этот факт был известен литературному душеприказчику немецкого писателя Робера Вальзера. На его вопрос о том, над чем он сейчас трудится, Вальзер отвечал: «Я нахожусь здесь не для того, чтобы писать, а для того, чтобы быть сумасшедшим». Вальзер лукавил. Именно в сумасшедшем доме в Швейцарии он написал шесть блестящих томов своей прозы, одни из самых удачных в истории немецкой прозы.

Слова и стихии. Материал писательства — слова, в зависимости от того, кто ими пользуется, могут быть похожи на краски, звуки или глину. Некоторые работают точным мазком. У других предложение звучит как летучая музыкальная фраза. Третьи буквально месят слова в тесто, мажут, утрамбовывают и шлифуют потом предложения. Четвертые лепят текст и сюжет. Пятые выдувают его наподобие стеклянного сосуда.

Об упадке литературы. Упадок литературы, быть может, связан больше не с отсутствием ярких литературных талантов, а с эстетической и моральной деградацией самой социальной реальности. Писатели прошлого живописали любовь, подвиг, рыцарские турниры, аристо­кратические салоны, дворянские конфликты и обычаи. Все это ушло в прошлое. Нравы и обычаи среднего класса могут вдохновить разве что на грошовые комедии, и их страсти, конфликты и потребности не дотягивают порой до уровня добротного водевиля. Не всегда помогает даже мифологизация и улиссизация современной городской пошлости. Загвоздка не в том, что некому писать, а писать пожалуй что и не о чем.

О судьбе писателей, оказавшихся без своих Эккерманов. Есть такие писатели, которые никогда не написали ни «Фауста», ни «Вертера», но окажись рядом с ними Эккерман, ему бы хватило материала на много томов.

О стихиях писателя. У настоящего писателя сквозь слова должна пробиваться какая-то другая, совсем не словесная, а может быть, даже антисловесная огненная стихия.

Женщины и книги. Писатели делятся на два типа. Первые вдохновляются женщинами, и циклы их жизненного и творческого пути совпадают с их романами и эротическими увлечениями. Женщины и романы служат своего рода топливом их творчества. Другие вдохновляются сухим пайком чужих книг, чужих впечатлений и чужих переживаний. Их творческий путь отмечен не реальным соприкосновением с женщинами, а книжными, выдуманными романами.

Бабочка и научная интеллигенция. Размышления у парадного подъезда Библиотеки конгресса США. В жизни гуманитарных интеллигентов часто бывает два этапа. В юности они относятся к библиотекам, как бабочка к лужайке. Весело порхают от одного цветка к другому, собирая нектар знания и мудрости. В зрелости начинают относиться к библиотеке, как старатель к скважине или золотой жиле. Наконец, в старости они выходят из библиотеки, как шахтер, выползающий в конце смены из жерла буровой скважины.

Диалектика веков. Даже у каменного века есть свой золотой век. Бронзовому веку часто снится, что он золотой. Позолота на маковках золотого века поет осанну героям века каменного.

Книги и тени. Древние люди боялись мира призраков, теней и масок. В современном мире максимальное приближение жизни к царству теней представляет библиотека. В древних еврейских преданиях и притчах Талмуда разбросано множество намеков на то, что библиотека представляет собой сам загробный мир. Умирая, человек попадает в библиотеку.

Цель разных типов книг. Библиотеки ближе всего к зоопаркам. Подобно тому, как в зоопарке в клетках выставлены звери, вырванные из своих часовых поясов, климатических условий и естественной среды обитания, так и книги в библиотеке вынуты из своих контекстов, жизненных миров, целей, форматов и погружены на книжные полки. Нам только кажется, что книги принадлежат к какой-то единой логической категории.

Новеллы XVII века предназначались для чтения мелкими порциями в каретах и на почтовых станциях. Их жанр, размер, ритм и поэтика должны были совпадать с потребностями людей, разъезжающих в дилижансах. Романы XIX века создавались для чтения в поездах. Русские романы особенно длинны из-за значительной протяженности российской империи с запада на восток и с севера на юг. Японские книги стихов должны были помещаться в складки кимоно, чтобы дамы могли их укромно читать в промежутках между придворными делами и так же незаметно и ловко потом скрывать от постороннего взгляда. Китайские книги на бамбуковых створках-цзюанях, переплетенные в связки, были настолько громоздки, что их перевозили в повозках. Чтение их сопровождалось шелестением бамбуковых створок и было отдельным торжественным событием. Исландцы высекали свои книги на каменных стелах. Вокруг этих стел можно было гулять. Древнеиндийские книги писались разреженно и с мерными промежутками: сплошной густой текст в них никогда не допускался. Каждая сессия чтения представляла собой одновременно сеанс дыхательной гимнастики. Абзац — вдох. Промежуток — выдох. Книги индейцев майя писались для чтения в гамаках — для этого строчки в их книгах были немного выгнуты и закруглены. В старом Советском Союзе более всего ценились книги, с которыми можно было маневрировать в длинных очередях и в общественном транспорте. Такую книгу можно было легко перехватить из одной руки в другую руку или даже сунуть в карман по дороге на работу в перегруженном троллейбусе. Древнегэльские письмена писались по кругу и часто против часовой стрелки — чтобы остановить время и намекая на то, что письмо движется вспять времени. В Древнем Египте жрецы коротали время, перелистывая массивные папирусы, по которым можно было ходить как по шахматной доске. У древних евреев книга должна была сворачиваться в рулон. Свитки книги были крупными и двойными — чтобы вся община могла вытянуться вокруг священных записей и читать их группами, вслух, коллективно. Древние греки писали на пергаменте «буфтрофедоном» — «по ходу пашущего быка» — слева направо и справа налево сплошным текстом — как бы по синусоиде. При этом сам акт письма или чтения приравнивался к ритуальному животворящему движению быка, ведущего борозду. Циклы письма и чтения приранивались к вспашке земли. Новые электронные книги предназначены для чтения в метрополитене и в самолете, а аудиокниги — для слушания в машине. В древнем Тибете книги представляли собой непереплетенные полоски бумаги, разделенные для мнемонических функций. Ламаистские монахи переносили шкатулки с такими книгами к телу усопшего и так кусками читали ему «Книгу мертвых».

Метаморфозы человеческой антропологии. Человек рождается китайцем. В молодости превращается в арийца. В старости становится евреем.

Современная цивилизация — это то место, где:

Вместо дружбы — дружелюбие. Вместо отношений — транзакции. Вместо общения — налаживание связей. Это то место, где книги относятся к разделу индустрии развлечений. Это мир, в котором качественные характеристики превращаются в количественные, где самый пол утонул в понятии человека.

О юридическом уклоне современного мира. Здесь честный рыцарский конфликт аристократов-феодалов — а слово феодал как раз и происходит от слова конфликт (feud)- превратился в череду бесконечных и нудных юридических тяжб и междоусобиц мелких людей. Вместо одного поединка — десятки тысяч нудных тяжб.

О современной медицине. Современная медикалистская цивилизация больше не уговаривает тело временем и микстурами, а сразу запугивает его устрашающей долей таблеток. Сам процесс лечения здесь должен сжаться в нервную хронологическую пружину. Задача этой фармакологической цивилизации, вероятно, состоит в том, чтобы человек никогда не умирал и как можно дольше болел.

Век сплавов в философии. Философия больше не продуцирует чистых форм и сюжетов. Чугунный век производит только эклектические сплавы. Так возникают противоестествен­ные сочетания кантианства и аналитической философии, аристотелианства с фрейдизмом и марксизмом. Все видные современные философы, за исключением Патнэма, который скорее математик, чем философ, представляют какую-то смесь континентального и аналитического философствования — Ричард Рорти (синтез прагматизма и постмодернизма), Ричард Уолхайм (аналитическая философия и психоанализ искусства), Уиллард Селларс, Бернард Уильяме («Этика и границы философии» суть аналитические поправки к французским релятивистам). Питер Строусон, Уильям Беннет и вся традиция оксфордского неокантиан­ства реабилитируют Канта и восстанавливают его в правах внутри аналитической традиции: в противоположность натуралистам, которые полагали, что науки поставляют философии начальные точки рефлексии, Строусон, следуя Канту, начинает свой анализ с самого сознания.

О единичности в искусстве. Искусство сладко своей недоступностью и мимолетностью. Оно живет своим эхом, своей памятью, своей единичностью и неповторимостью. Это понимали средневековые японцы, высшими видами искусства считая искусство мимолетного. Высшей формой такого аутентичного искусства мог бы быть фестиваль, после которого все произведения искусства, вся выставка, беспрекословно уничтожаются.

О национальной гордости великороссов

Три тезиса о евразийстве.

Евразийство как генетика. Евразийство — не идеология, а сама составляющая русской крови. Русские — дети и наследники Чингисхана не в фигуральном, а в буквальном смысле этого слова. У Чингисхана было около 20000 детей. По оценкам историков и демографов, приблизительно 8% современного населения Евразии ведут свою родословную от самого Чингисхана.

Евразийство как идеология. В качестве идеологии евразийство, как и славянофильство, имеет немецкие корни. Немцы XIX века противопоставили себя романской цивилизации, вспомнив о том, что их предки, вандалы, разрушили в свое время Рим. Еще на британских и американских плакатах периода Первой мировой войны немец предстает в виде азиата, гунна, восточного дикаря, надвигающегося на Запад с Востока. Рихард Вагнер обратился через голову римских мифов и иудео-христианской традиции к древнегерманской мифоло-

гии, как через несколько десятилетий после него Александр Блок обратится к скифам. Немецкая романтическая философия также пытается превратить порок дикости в доброде­тель самобытности. Немцы отличаются самобытной неримской духовностью. Русское евразийство следует след в след за этим немецким евразийством XIX века. Нелицеприятное мнение о России и отталкивание от Запада превращаются в концепцию особой русской внеевропейской духовности и культуры.

Евразийство как практика. Среди евразийцев были не только теоретики и идеологи, но и практики, о которых редко заходит речь, — Александр Кожев, Игорь Стравинский и Роман Якобсон.

Суть русскости. Русское — балет, скрипка, шахматы. Где-то на пересечении и в переплетении их — в па-де-де, гамбитах, натянутой струне и взмахе смычка — надо искать суть всего русского. Вероятно, именно здесь, над и промеж ними, носится мятущаяся тайна России и русской души.

Россия и экзистенция. Экзистенция человека долго еще продолжает плескаться о берега русских смыслов, даже если изгнанник оказался за пределами родины. Из России невозможно бежать. Она догоняет человека на чужбине и сжирает его изнутри. Человек думает, что спасся, в то время как матушка-Россия хладнокровно, медленно и бесцеремонно дожевывает его.

Перестройка и смерть. РО потерявших оленьи тропы. Печально и одиноко бродят олени под испанскими дубами в техасском далеке. Когда-то они жили в этих дубравах, а сейчас разросся вокруг них во все стороны новый комплекс доходных домов с парками, бассейнами, прогулочными дорожками и теннисными кортами. Робко, стайками пробираются по оставшимся опушкам олени и меленькие оленята среди голубых люпинов. Большие олени уже не могут помочь малышам разобраться в окружающих лесных пространствах — сами не знают, куда дальше идти. Время от времени утром — распластанный труп оленя на мокром от ночи асфальте. Ослепленные быстро приближающимся огнем автомобильных фар, они то разбиваются под колесами, то, испуганные, бросаются прямо на капот проезжающих автомобилей. Стайки редеют. Ремарк как-то заметил, что целое поколение тех, кто избежал снарядов войны, тем не менее не избежало смерти от нее. Русские олени — это целое поколение тех, кто, избежав немедленной физической гибели, тем не менее оказались раздавленными обломками коммунизма после развала СССР. Наши олени — это сотни тысяч беженцев, 60000 самоубийств в год, люди, выпростанные из привычного уклада и порядка общения и взаимодействия, потерявшие свои оленьи тропы.

Три источника и три составные части русской морали.

Русские моральные представления скроены из лоскутков, которые имеют совершенно различное классовое происхождение. Русский человек школой воспитан на героях и катаклизмах русской классической литературы и таким образом причастен к традициям дворянской морали. Пословицы и повседневное общение наставляют его в духе морали крестьянской: в тесноте, да не в обиде, держись за малое, своя рубашка ближе к телу, лучше синица в руке, чем журавль в небе. В то же время не только подростки, но и все население прекрасно понимает мораль, язык и психологию зоны. Эта мораль учит не делать «западло», не вести спор из-за бабы, жить «по понятиям». Эта причудливая и часто уродливая смесь плохо совместимых принципов, взятых из разных слоев и подслоев социальной реальности, и создает особый русский моральный запах и колорит.

Об особых свойствах советского пространства и времени. Человек советский был выброшен одновременно из пространства и из времени. СССР удалось создать идеальное, почти бескачественное пространство и время, из которых были полностью высосаны свет, цвет и жизнь. Лишенный возможности путешествовать, этот человек был как бы вне пространства. К тому же пространства, его окружавшие, были блеклы и монотонны. Однообразные новости и отсутствие внешних событий погружали его в безвременье.

О споре физиков и лириков. В споре физиков и лириков, который с 60-х годов подспудно продолжался в русской литературе вплоть до перестройки, победили те из первых и из вторых, кто вовремя успел переквалифицироваться в программистов или банкиров. То же с некоторыми поправками относится к спору славянофилов и западников.

Россия и виноград. Русскую душу и историю сгубило отсутствие виноградников. Водку пили на Руси от отсутствия вина. Этот виноградный катаклизм стал фатальным для русского характера и для всей русской истории.

Русская любовь к соотечественникам. В противоположность многим прочим эмигрантам за рубежом, русский человек избегает соотечественников или общается с ними крайне неохотно. Возможно, в этом попытка бежать от неприятных воспоминаний. Так человек, проведший время в тюрьме, остепенившись, будет избегать общения с бывшими сокамерниками.

О силе русских смыслов. Русская культура бьет своего читателя или всякого иного потребителя наповал своими образами и идеями. Через характер событий и героев и хитросплетения сюжета она пытается пробраться вовнутрь, залезть в самую душу читателя или всей аудитории. Итальянская культура скользит по поверхности, никуда далеко не проникая и даже не намекая на возможность такого глубокого проникновения. Итальянская эстетика ласково поглаживает чувства как будто ладошкой. В этом диаметральная противополож­ность русского романа и итальянской оперы.

Русские и Италия. Поездка в Италию издавна служила инициацией в европейскую культуру. Можно сказать, что Италия была Европой самой Европы. Тур по Италии (Grand Tour) входил в обязательную программу образования английского джентльмена. Французы заимствовали из Италии свои манеры, столовые приборы, лоск и изысканность. Немцы облагораживались через Италию, и на знаковой картине Фридриха Овербека Германия и Италия предстают родными сестрами. Для аристократов и художников не бывать в Италии считалось неприличным. Путевые заметки об Италии оставили Гёте, Гейне, Ницше, Байрон, Альфред де Мюссе, Вагнер, Оффенбах, Джеймс, Милтон, все, кто что-то значил в европейской культуре. «Записки о путешествии в Италию» стали целым жанром в европейской литературе наряду, скажем, с «Исповедью». Русские же приобщались к Европе в основном через Францию. Не удивительно, что Италия светит на Россию тусклым отраженным французским светом. Только некоторые маргинальные движения русской культуры проникнуты любовью к Италии: русский футуризм, музыка Стравинского, сионизм Жаботинского, символистские стихи Вячеслава Иванова…

Москва как анти-Рим. Москва — это не Третий Рим, а скорее анти-Рим. И это относится не только к принципам государственного строительства и религиозному противостоянию ереси «латинства». Итальянская эстетика диаметрально противоположна русской эстетике. Русское искусство глубоко и резко проникает в душу — как ножевое ранение. Итальянское искусство как будто нежно гладит слушателя или зрителя бархатной перчаткой. Русский роман с его глубокими психологическими коллизиями максимально удален от формул итальянского искусства, обретающих свое завершение в опере. Русская философия

враждебна не только линейной перспективе (Флоренский), но и всей ренессансной концепции человека как началу европейского декаданса. Так уже русский философ Алексей Лосев видит в Ренессансе только разгул каббалистической стихии. Главная гордость Рима, его наиболее утонченный дар цивилизации — дороги (viae). Россия, напротив, страна бездорожья. «Две главные проблемы России — дураки и дороги», — жаловался Гоголь. Наконец, сама русская мораль, экзальтированно и энергично подчеркивающая необходи­мость пострадать, противоположна итальянской концепции la dolce vita.

Тело и Бог. Русский человек соотносится с другими через общую идеологию, Бога, душу, отечество и общую судьбу. В то время как западный буржуа всегда соотносится и ищет понимания с прочими людьми через отсылку к общим плотским ощущениям и общим интересам.

Французско-татарская эстетика. В каждом настоящем русском живет француз и татарин. Это и решили называть евразийством.

Формула сверхчеловека. Бывают такие слова в национальных языках, которые невозможно адекватно перевести, но которые как бы схватывают все целое национальной жизни. Это может быть добродетель, свойство характера или настроение. Чаще всего такие слова имеют в виду некое качество или ощущение жизни, которое более всего ценится и даже культивируется. Так, в Португалии наиболее эссенциальным настроением стало saudade -меланхолическая музыкальная усталость, специально культивируемая в песнях и романсах; у итальянцев — garbo, способность красиво и непринужденно, сохраняя лицо, выйти из самой неловкой ситуации или даже выставить самую нелепую и абсурдную ситуацию в позитивном свете. У французов на этот статус может претендовать только charm, особая категория очарования, которое Альбер Камю определил как способность получать положительный ответ без всяких просьб. У сицилийцев это характеристика «мафиозо» — страстного, решительного мужского характера (это прилагательное можно использовать в отношении коня или мужчины, вовсе не обязательно разбойника). У японцев это ощущение мимолетности жизни, смакование проходящего мгновения. Ключевое слово английской культуры — «джентльмен», «по-джентльменски». У евреев за такую особую национальную добродетель почитается хуцпа, наглость, но наглость не обычного свойства, а особого рода дерзость, о которой принято говорить с умилением. Было бы интересно вывести такого колоритного сверхчеловека с французским шармом и итальянской обходительностью, который бы действовал по-джентльменски, наслаждался бы мимолетностью жизни, иногда предаваясь меланхолической усталости, и при этом был бы настоящим «мафиозо», одновременно изрядно наделенным еврейской хуцпой.

Интеллектуалы и профсоюзы. У разных профессий существует хотя бы минимальная доля профессиональной солидарности. Мы читаем в газетах о забастовках солидарности водителей такси, учителей, шахтеров, работников медицины, диспетчеров, проституток, торговцев фалафелем. Интеллектуалы — одна из тех редких категорий людей, у которых не только нет никакой солидарности, но есть тяжкая и неутолимая вражда. Взаимные обвинения в заскорузлости и нелояльности, слабозавуалированные оскорбления, саркастические замеча­ния в поносных рецензиях, мелкое сутяжничество. При этом интеллектуалы часто беспощадны друг к другу, спускаясь в своих полемиках до уровня барахолки и блошиного рынка. Это мир, где всегда можно ожидать выстрела в спину. Это своего рода антипрофсоюз, где вместо клановой поддержки и защиты можно смело рассчитывать на предательство. «Собратья по перу» будут сотрудничать с кем угодно — властями, чиновниками, чернью, неприятелем. В мире интеллектуалов есть клики и школы, но нет и намека на солидарность.

Литература как негативный опыт

Диалектика победителя и побежденного. История пишется с точки зрения победителя. Литература пишется с точки зрения побежденного. Философия — с точки зрения того, кто наблюдал, но не принимал участия в схватке. Но поскольку тех, кто не принимал участия в схватке, не было и быть не могло, то философия и оказывается то ближе к истории, то ближе к литературе. Безусловной, чисто «наблюдательной» философии не существует. Литература — форма сознания безнадежно отставшей или немного отстающей цивилизации, повержен­ных социальных классов, разбитых сословий, сходящих с подмостков истории, потерпевшей историческое фиаско культуры, иммигрантов, потерявших приют, потерянных поколений. Литература живет ностальгией по старому. Таковы самые великие литературы современно­сти — русская, ирландская и латиноамериканская. Литература возникает из потребности зафиксировать в исторической памяти то, что уходит. Прощание с дворянским бытом -русская классическая литература. Прощание с местечковым еврейством — Шолом-Алейхем и Башевис Зингер. Южная неторопливость кресла-качалки — писатели-южане в США. Прощание с казачеством — Шолохов. Список можно бесконечно продолжать.

Рецепт хорошей литературы. Чтобы литературная нива давала приплод, необходимо поместить литературу на задворки развитой технической цивилизации. Добавить туда инородцев. Наслать на это место социальные катаклизмы. Смешать регионы и диалекты. Посыпать все это хорошо перцем и пряностями.

Рецепт хорошей философии. Хорошая философия невозможна без уличных кафе. Во всех городах, породивших философию, которая чего-то стоит, обязательно были хорошие и уютные кафе. Кроме того, для возникновения хорошей философии необходимы дерзость, дух праздного любопытства и деньги. В отличие от писателей, философы часто принадлежали к числу независимо богатых людей (Ницше, Шопенгауэр, Кожев, Адорно) или даже богатейших людей в Европе (Витгенштейн).

Кино как культ женщины. Кино — это гимн женщине, новая форма культа плодородия. Именно в этом контексте следовало бы понимать дуэты режиссеров со звездами. Можно сказать, что некоторые режиссеры, как сутенеры, сделали себе карьеру на своих женщинах. Шигула — у Фассбиндера, Марлен Дитрих — у Иозефа фон Штернберга, Лив Ульман — у Бергмана, Монро — у Билли Уайлдера, Мазина — у Феллини, Анна Карина — у Годара, Джена Роуландс — у Казаветиса, Ингрид Бергман — у Росселини, Лилиан Гиш — у Гриффита, Рита Хэйворт — у Орсона Уэллса и Грэйс Келли — у Хичкока.

Мечта философов. Вечная тема философов всех времен и народов — мечта о возвращении. Исправление имен Конфуция. Великое Возвращение Ницше. Революция Карла Маркса.

Определение капитализма. Капитализм — это жизнь взаймы. Долговые обязательства свидетельствуют об экономическом существовании человека. Проекты с позитивным притоком денег указывают на физическое существование человека или проекта. Не из мышления выводится бытие и не из морального долга, а именно из финансовой задолженности. Должен — значит существую.

О гиперпрофессионализации общества. Католический мыслитель и педагог русского проис­хождения Иван Иллич в свое время был озабочен тотальной профессионализацией жизни на Западе. То, что раньше люди делали сами, они все больше сегодня поручают профес­сионалам: приготовление пищи, заботу о детях, мелкий ремонт, обучение детей… В этот же ряд вписывается Голливуд, который профессионально продуцирует сны. То, что человек должен строить сам, изнутри своей психеи, вдруг оказывается произведенным по общим голливудским стандартам и раскройке. Человеческие эмоции и реакции здесь досконально вычислены и измерены, и человек получает как стандартные, так и анормальные сны в виде своего рода микстуры. Фильмы становятся своего рода протезами снов.

Классы и сакральное пространство. Истоки классового общества — в конфигурации сакрального пространства. Жрецы, воины и крестьяне выделяются первоначально по способу и направлению своего контакта с внешними стихиями. Все автохтонные классы сохраняют и блюдут неприкосновенность сакрального пространства сообщества.

Верх — жрецы — контакт с божествами на небесах.

Низ — крестьянство — контакт с землей и почвой.

Середина — воины — отношение со сторонами и защита от внешних врагов.

Торговцы выпадают из этой системы, так как они привносят в это замкнутое пространство внешние силы и энергии, тем самым десакрализируя его.

Мифы западной цивилизации

Суррогат философского камня средневековых алхимиков. «Философский камень» средневе­ковых алхимиков сменился сегодня техническим суррогатом. Древняя мечта западной цивилизации воплотилась в поиски прибора, который бы в единой системе совмещал в себе разные функции и выполнял задачи компьютера, телефона, телевизора, часов, игрального автомата, радио, фотоаппарата и кинокамеры в одном лице. Но чтобы стать таким универсальным прибором, он также должен стать порнографическим прибором, заместив собой женщину и секс. Он должен стать машиной, удовлетворяющей желания.

Об ущербе коммуникации. Коммуникация приносит не только пользу, но и значительный вред. Так, оказывается, что те, о ком мы даже не слышали раньше, становятся вдруг нашими ближайшими соседями и чуть ли не родственниками. В то время как настоящие физические соседи вдруг становятся «дальними». Коммуникация уничтожает ближних как таковых.

Троцкий и старообрядцы. В своих записях 1935 года Троцкий сравнивает себя с протопопом Аввакумом. Любопытно это ощущение родства двух русских национал-большевиков. Троцкий — старовер по отношению к нововерам-большевикам Ленину и Сталину, которые приспосабливают коммунизм к нуждам государственного строительства.

Евразийство как стадия развития культуры. В Германии тоже было свое «евразийство», связанное с попытками отказаться от европейского наследия и поисками собственной идентичности. Оно становится популярным с начала ХГХ века. Немецкие философы начинают противопоставлять себя Риму и его наследнице Франции. Вспоминают о том, что Рим был разрушен германскими варварами. Вагнер создает в своих операх особый германский миф. Начинаются поиски своих корней в предримской культуре, в Древней Греции. Отсюда плеяда блестящих немецких эллинистов-античников. Отсюда интерес к эллинскому корнесловию у Хайдеггера.

Моя американа — «В стране бумажного тигра»

Мао Цзедун называл Америку страной бумажного тигра, имея в виду «виртуальный» характер американской политической, экономической и военной мощи.

Три главные проблемы США. Три главные русские проблемы — это что делать, кто виноват и кто правит бал. Три главные проблемы Америки — это налоги, процентная ставка и проблема конкуренции — fiscal policy, monetary and social policy. Отсюда — три главных русла президентских кампаний — фискальная политика, монетарная политика и проблема легитимной конкуренции.

Налоги как главный нерв американской истории. Поэму «Евгений Онегин» называли энциклопедией русской жизни. В этом же смысле энциклопедией американской жизни можно считать налоговый код IRS (Internal Revenue Service), где описываются все возможные налоговые схемы потенциальных нарушителей налоговых порядков. Подобно тому, как Крафт Эбинг описал в свое время все половые перверсии в своей Psychopathia Sexualis, налоговый код пытается описать все возможные перверсии в уплате налогов.

Уклонения от уплаты налогов приравниваются здесь к предательству родины. Американский народ в правительственных циркулярах представляется не как народ-труженик, а как народ-налогоплательщик. Загадка такой значимости налогов состоит в том, что они позволяют перевести идеологические вопросы в чисто количественные внеидеологические вопросы и таким образом ослабить социальный конфликт и снять политические вопросы с повестки дня. Если проблемы поддаются квантификации, то они не так страшны. Всю американскую историю можно представить как серию налоговых требований и завоеваний. Война за независимость США, гражданская война, Великая депрессия, New Deal… Так американская революция была вызвана не какими-то идеалистическими мотивами, а ошибкой в налоговой декларации. Локковским по taxation without representation. Даже свобода обращается в США из сухой, абстрактной и идеологической в конкретную и чисто количественную категорию. Капитализм — 10-30% налога; социализм — 50% налога; коммунизм — 90%.

Американский центр мира. Центр мира в США-это Нью-Йоркская биржа ценных бумаг. Биржа воплощает в себе новый культ плодородия, закамуфлированный под прозаический рынок акций. При этом сам рынок акций представляет собой живой организм. Сводки газет сообщают о нем как о некоем метеорологическом стихийном и независимом явлении. Вместе с сообщениями о температуре и влажности воздуха, силе ветра и высоте воды — такие сообщения часто идут серпантином на центральных площадях американских городов. Рынок акций -это царство стихий и в то же время результат голосования. По наблюдению журнала «Экономист», чем более активные метафоры (agent metaphors) используются для описания рынка акций — то есть такие метафоры, которые свидетельствуют о его независимости (вместо «уровень цен поднялся» можно сказать: «рынок совершил прыжок»), тем быстрее он растет. Аллан Гринспан, возглавляющий систему Федерального резерва, представляет собой тайного царя или священного императора этого культа плодородия. Это верховный жрец, своего рода шаман этого культа, гораздо более значимый по сравнению даже с самим американским президентом. Он облечен властью менять и манипулировать с процентной ставкой. В «Федеральных записках» (Federalist Papers) отцы-основатели США Гамильтон и Джефферсон с макиавеллиевской логикой сделали фигуру президента достаточно бес­сильной: сильные и честолюбивые личности в Америке должны стремиться к карьере бизнесмена, а не президента. Председатель Федерального резерва — это аналог теневого табуированного императора некоторых восточных традиций. Рынок акций и инвестиций наполнен метафорами плодородия. Древнейший символ плодородия, фигурирующий во всех древнейших культах, — бык — был возрожден в качестве главного символа всего Уолл­стрита. Два символа рынка — яйцо и бык — занимают центральные места в языках описания финансов. Так, например, говорят, что нельзя все яйца складывать в одну корзину, что бизнес-идеи высиживаются в инкубаторе, а у каждой семьи есть свой nest egg. Аллан Гриншпан — это священный император, который в тени президента проделывает работу по обеспечению порядка и стабильности. Итересно, что сам импульс физического воспроиз­водства, воплощенный в эротизме, в США замещается культом денег.

Формы наказания. Стейнбек писал, что в старые времена в штате Вирджиния было три самых страшных формы наказания — смертная казнь, ссылка в Техас и тюремное заключение. Функции Техаса выполняла в России — Сибирь и в Великобритании — Австралия.

Об исповедальноести американской культуры. По воскресеньям люди здесь исповедуют свои души в церкви, а по понедельникам исповедуют в спортивном клубе свои тела.

Поправка Джефферсона. «Жизнь, свобода и собственность» (life, liberty and private property) —записал Джон Локк. «Жизнь, свобода и стремление к счастью» (life, liberty and pursuit of happiness)- записал позже Джефферсон в своей «Декларации независимости». С тех самых пор медицина, право и бизнес стали главными — и самыми доходными — карьерами в Америке, ибо именно они концентрируются соответственно на жизни, свободе и приобрете­нии частной собственности. Школы медицины, права и бизнеса — это те три вида образования, которые в понимании среднего американца ведут с наибольшей полнотой к реализации и сохранению локковской и джефферсоновской триады.

Противоположность между Россией и Америкой. В центре американской литературы и кино — удача. Неудачник должен жить в своем мире — он не имеет права расплескивать неудачу вокруг себя. Ему нельзя писать книги или статьи или снимать фильмы. Только успех позволяет человеку браться за перо или хвататься за кинокамеру. Что-либо говорить или писать можно только от лица успеха. В русской литературе, напротив, самый яркий и самый легитимный персонаж — это как раз неудачник. Именно страдания и неудача выступают лучшим рекомендательным письмом и визитной карточкой для писателя или режиссера. У писателя должно быть такое лицо, которое показывает, что он очень много страдал и его всю жизнь преследовали неудачи.

Инициация в американскую культуру. Должность официанта обеспечивает инициацию и успешную адаптацию в американскую культуру и бизнес. Повадки официанта полезно иметь всем — от инженера до генерального директора корпорации. Не случайно все стараются пройти через этот опыт, чтобы набраться полезных навыков и уважения к клиенту. Можно сказать, что институт официантства есть по сути своего рода американская армия, где люди впервые получают свое первое боевое крещение и опыт бизнес-служения.

Три американские столицы. Было бы разумно и справедливо, если бы Америка имела не одну, а три статуи Свободы — китайскую — в Сан-Франциско, европейскую — в Нью-Йорке, на берегу Атлантического океана, и латиноамериканскую — в Майами. Иммигранты приезжали в США с трех сторон — Атлантического и Тихого океанов и со стороны Мексиканского залива.

Об экономической пропаганде. Экономическая пропаганда циркулирует во всем теле современного государства, и государству, управляемому корпорациями, даже не нужно никакого центра пропаганды. Невольными источниками пропаганды становятся employment agencies, selfhelp books, employment consultants и вся культурная индустрия. Они исподволь внушают людям определенный образ мыслей, полезный для корпораций, которым не приходится тратиться на приручение публики.

О гражданском обществе. Русский человек приобщается к другим людям в сообществе через идею. Должна существовать общая идеология для того, чтобы было о чем поговорить. Западный человек приобщается через тело, общий багаж телесных ощущений. В США нетрудно, скажем, обнаружить общество любителей маленьких помидоров, в котором человеку незазорно состоять.

Предостережение Бенджамина Франклина. В1794 году Бенджамин Франклин написал особую памятку для тех, кто хочет переселиться в Америку (Information for Those Who Would Remove to America). Удивительно, что и сегодня она не потеряла своей актуальности. Эта памятка написана как напутствие и предостережение для тех, кто «имеет неверные идеи и неоправданные ожидания по поводу того, что можно обрести в Америке». В качестве элементов, нежелательных для переселения в США, Франклин, в частности, называет художников, интеллектуалов и аристократов. «Многие люди, — пишет Франклин, — воображают, что обитатели Северной Америки мало сведущи в науках и что иностранцы, имеющие таланты в литературе и изящных искусствах, должны здесь высоко цениться, их труд будет высоко оплачиваться и они могут здесь быстро разбогатеть самостоятельно. Правда же состоит в том, что хотя в Америке гораздо меньше людей, которые были бы так же обездолены, как нищие Европы, здесь также не так много и тех, кого в Европе могли бы назвать богатыми людьми; здесь скорее преобладает счастливая посредственность… Очень немногие здесь настолько богаты, что могли бы жить праздно своим доходом или на доход со своей собственности или платить цены, принятые в Европе, за предметы живописи, скульптуры или архитектуры или другого искусства, предметы скорее любопытные, чем полезные. Не случайно все те гении в этих областях, которые родились в Америке, единодушно покинули эту страну ради Европы, где они могут получить за них более адекватное вознаграждение. Еще менее можно было бы рекомендовать человеку переезд в Америку, если ему нечем себя рекомендовать кроме благородства своей крови. В Европе благородное происхождение имеет свою ценность; но невозможно себе представить худший товар для американского рынка, чем права рождения. Здесь люди интересуются не тем, «кто ты такой», а тем, «что ты можешь делать»… Просто «достойный человек», который на этом основании хочет жить за счет общества, заслужит здесь лишь презрение… По мнению американцев, тот будет более обязан специалисту по генеалогиям, кто сможет доказать, что его предки были кузнецами, крестьянами, ткачами… или другими полезными членами общества, чем тот, кто покажет происхождение от джентльмена…»

Об оптимистических кладбищах. На русских кладбищах все сиро и убого. На погосте могилы совсем обветшали; стоят там лишь понурые покосившиеся кресты, будто тут не человек упал в последнем поклоне, а просто лист слетел невзначай с дерева. На католических кладбищах сыро, но торжественно и даже помпезно: крупные белокаменные ангелы понуро склоняются над склепами и могилами, сжимая в руках свои каменные кресты. На Арлингтонском кладбище в Вашингтоне все по-другому. В разрядку, нарядно стоят белые, сверкающие на солнце могилы, как военные полки на парадном марше. Кладбище белозубо, подтянуто и чрезвычайно оптимистично смотрит в будущее.

Об американских писателях. Большинство из них бывало на родине лишь проездом. Выехали за пределы отечества Эдгар По, Эрнст Хэмингуэй, Генри Джеймс, Эзра Паунд, Т.С.Элиот, Генри Миллер, Гертруда Стайн, Владимир Набоков, Ирвинг Стоун, Оден, Фитцджеральд. Кое-кто, конечно, остался. Писатели-отшельники Генри Торо и Сэлинджер, авторы американского эпоса Уолт Уитмен и Уильям Фолкнер, а также социальные критики Стейнбек и Теодор Драйзер. Им — особенно «американскому Гомеру» Уолту Уитмену, — конечно, тяжело было уезжать слишком далеко от своего материала. Ну а Синклеру Льюису, Марку Твену и Стейнбеку надо было находиться поближе к классовой натуре, чтобы малевать свои натюрморты. Сами их герои требовали работы «на натуре».

Об агентах цивилизации. Греция была построена философами и для философов. Израиль был построен пророками. Рим — солдатами. Средневековая Европа — монахами. США -адвокатами.

Географическая ртуть. Подобно тому как все химические элементы постепенно превращаются в ртуть, все страны постепенно превращаются в Америку.

О курении как духовной практике

Курение есть дыхание, дух, духовность. Курящий интеллект быстрее приобщается к высшим горним мирам. Писатели, поэты и философы нового времени буквально выкуривали свои мысли, а сигареты стали важнейшими стимуляторами интеллектуальной и культурной истории Европы. Трубка стала столь же неизбежным атрибутом и орудием писательского ремесла, как перо или чернильница. Табак и недосыпание создали предпосылки для богатства вариаций в состояниях сознания, чем необыкновенно стимулировали художе­ственное, научное и философское творчество.

Курение оказалось наиболее значимым для романтических поэтов. Так, Серен Киркегор сравнивал поэзию с курением опиума. Важнейшие сочинения модерна были написаны на мощном допинге сигар. Ирландский поэт Йейтс вспоминает, что он переходил от одного стихотворения к другому подобно тому, как человек прикуривает одну сигарету за другой. Циклы его творчества совпадали с циклами курения табака. О табачном характере своих вдохновений писали также Шарль Бодлер, Оскар Уайльд и Байрон, а Роберт де Куинси создал целую оду курению в своей «Исповеди курильщика опиума». Теофиль Готье, Артюр Рэмбо, Жак-Жозеф Моро исступленно курили гашиш в поисках новых, нездешних образов. Габриэль Гарсиа Маркес, легендарный автор «Ста лет одиночества», писал: «Я прикуривал новую сигарету, не докурив предыдущую. Я вдыхал дым сигареты с жадностью астматика, глотающего воздух. Три пачки, которые я ежедневно выкуривал, оседали на моих ногтях и застревали в кашле старого пса, который разрывал мою молодость»2. На связь курения и тайны творческого процесса указывали многие писатели и поэты. Некоторые из этих писателей оставили важные свидетельства своих никотиновых вдохновений в самом письме. Так, итальянский писатель Итало Свево разработал целую технику «фумо-анализа» в своем романе «Признания Свево»3.

Но было бы неверно представлять курение практикой, задействованной только в производстве поэтических аллюзий и литературных метафор. В пьяном табачном дыму создавали свои тексты и образы отцы современной философии — Карл Маркс, Зигмунд Фрейд и Жан-Поль Сартр. При этом они связывали с табаком не мутные прорывы вдохновения, открывающие человека к иным мирам, но особую аналитическую ясность мышления. Маркс признавался Энгельсу в письме, что «Капитал» никогда не сможет окупить тех сигарет, которые ему пришлось выкурить, чтобы написать эту книгу.

Фрейд обычно выкуривал двадцать сигар в день, что, как считают, и привело его к мысли о вытеснении и к раку полости рта. Жан-Поль Сартр превосходил Фрейда по своей курительной мощи и выкуривал ежедневно по сорок сигарет — по две сигареты на каждую страницу текста. Михаил Бахтин, один из отцов современной теории диалога и постмо­дернизма, не только создавал книги на допинге табака, но и выкуривал плоды своего творчества. Так, он без остатка выкурил рукопись своей книги по истории романа, пользуя страницы для сворачивания новых папирос. Если считать никотин самой сутью творчества и литературы, то это были папиросы в собственном соку. В том же табачном дыму творили и сугубые аналитики, чуждые поэтическим порывам, — такие, например, как Альберт Эйнштейн. Во время своих лекций он любил курить трубку. Эйнштейн считал, что курение трубки способствует формированию более взвешенных и объективных взглядов и суждений во всех сферах человеческой жизни.

Французский антрополог Клод Леви-Стросс описал особую универсальную оппозицию первобытного мышления, которую он обозначил как дуализм «меда и табака» в человеческой жизни. Именно этой оппозиции, связанной со ртом и вкусовыми ощущениями, посвящен один из самых массивных томов «Мифологичных». В сознании примитивных народов медовая сторона дела ассоциировалась с женщиной и поцелуем. Те же идеи и ассоциации мы позже обнаруживаем в работах многих современных авторов. Так, Зигмунд Фрейд говорил, бессознательно следуя древнейшему интеллектуальному стереотипу: «Курение незаменимо, если некого целовать». У братьев Гонкур мы находим ту же самую мысль: «Между табаком и женщинами существует стихийный антагонизм. Чем больше одного, тем меньше другого. Это настолько верно, что рано или поздно мужчина, полюбивший женщину, бросает курить, думая или воображая, что табак притупляет половое влечение и ведет к вялому половому акту. В сравнении с духовностью трубки любовь представляет собой низменное и отталкивающее явление». Итальянский дирижер Артуро Тосканини шутил в русле той же леви-строссовской оппозиции: «Случилось так, что я выкурил свою первую сигарету и поцеловал свою первую женщину в один и тот же день. С тех пор у меня больше не было времени для табака» .

Дуализм пронизывает и сам процесс курения табака. По своей сути и по своим эффектам курение представляет собой нечто двойственное. Это одновременно яд и лекарство, средство возбуждающее и успокаивающее. В курении можно видеть одновременно миролюбие и агрессию. Русский религиозный философ Павел Флоренский писал, что «курение отбивает мистическое чутье» и обостряет чувство человеческого «я». Но табак не так прост: он одновременно обостряет самость и притупляет ее. Сигареты совмещают в себе аполлонииское и дионисическое начала, предрасполагая одних к анализу и индивидуации, а других — к поэтическим озарениям. Таким же образом курение табака может предраспола­гать к одиночеству, с одной стороны, и к коллективному ритуалу, с другой. В самом процессе курения есть нечто экзистенциальное. Так, Теодор де Бонвилль говорил о том, что «риск жизнью есть часть удовольствия от курения»5.

О городах

Подобно птицам и зверям, у городов есть свои опознавательные цвета. В великих городах преобладает своя цветовая гамма, которая отчасти и составляет само их величие. Париж — симфония серого цвета. Лиссабон — серебристый. Нью-Йорк — кирпичный. Севилья — оранжевый. Лондон — алый. Санкт-Петербург — желтый. Москва — кирпично-красный. Барселона — малиновый. Иерусалим — золотой. Сайта Фе — глинистый. Сиэттл — синий. Стокгольм — коричневый. Сан-Франциско — голубой. Рио-де-Жанейро — зеленый. Буэнос-Айрес — бежевый. Салоники и Смирна — белый. Майами — розовый, цвета фламинго.

Основание империй и рокировка столиц

Для достижения стратегического баланса и циклической новизны императоры, цари и халифы часто перемещали столицы с севера на юг и с запада на восток. Грандиозные сдвиги в истории и династические рокировки отмечались переносом столиц.

Александрия — столица Александра.

Константинополь — столица Константина.

Каракорум — столица Чингисхана.

Чанъань — столица Хань и Тан.

Пекин — столица императора Чжу Ди, новая столица династии Мин.

Самарканд — столица Тимура.

Петербург — столица Петра Великого.

Аахен — Карл Великий.

Амарна — Эхнатон.

Хэйан — император Канму.

Тула — столица майянского принца Топилцина-Куетзалкоатла.

Теночтитлан — столица ацтеков.

Багдад — столица халифа Аль-Мансура.

Куфа — столица четвертого халифа Али.

Парсагаде — столица Кира Великого.

Тигранакерт — столица Тиграна Великого.

XIX век как век фальшивок

Любопытно взглянуть на «Протоколы сионских мудрецов» не только вертикально, то есть в контексте истории их возникновения, но и горизонтально- в контексте функционирования и генеалогии прочих фальшивок того же периода времени. В XIX веке была создана целая кавалькада фальшивых текстов подобного рода. Интересно, что многие из этих фальшивок родились в лоне теософских обществ или были тесно связаны людьми, ассоциировавшимися с теософскими обществами. Так, антисемитская фальшивка «Еврейский талисман» была написана членом теософского общества Ричардом Хартом. Примерно в это же время выходит книга Николая Нотовича, близкого к теософскому обществу, о жизни Иисуса Христа в Индии, озаглавленная «Тайная жизнь Иисуса». Книга эта якобы была основана на утраченной рукописи «Жизнь и учение святого Исса», найденной в тибетском ламаистском монастыре 6. Своего рода фальшивкой можно считать и саму «Тайную доктрину» Елены Блаватской, которая была якобы основана на нигде не найденной книге «Дзан» и надиктована ей Махатмами, учителями человечества, а также на письмах махатм, якобы адресованных Ленину.

Но «Протоколы» связаны с теософским обществом и гораздо более непосредственно. Юлиана Глинка, которая по всеобщему признанию первая привезла этот документ в Россию, также была членом теософского общества. Кроме того, само содержание теософического историософского мировоззрения структурно совпадает со многими идеями «Протоколов». Сионские мудрецы, безусловно, кажутся гротескной или даже перевернутой копией тибетских махатм. В общей теософской системе координат в мире есть две горы — добрая и злая, Тибет и Сион. Тибет и махатмы посылают в мир позитивные импульсы и знаки. Напротив, сионские мудрецы насылают на мир порчу и плетут против него всяческие интриги. Излишне напоминать о том, что в самом тексте «Тайной доктрины» разбросано множество инвектив против иудаизма. Вспомним также позднейшие нацистские экспедиции в Тибет, вдохновленные во многом историческими спекуляциями немецких ариософов, которые, в свою очередь, вдохновлялись теориями об эволюции и последовательной смене рас Елены Блаватской.

Примерно в это же время возникает целая плеяда весьма сходных друг с другом фальшивок, никак не связанных с теософией, но несущих в себе общую с «Протоколами» систему предпосылок и выводов. Это германская «Хроника Уралинды», русская «Велесова Книга» и американская «Книга Мормонов». К этой же категории сочинений следует отнести древнеирландские стихи Оссиана (сочинение Джеймса Макферсона), «древнечешский» эпос «Краледворской рукописи» (подделка Вацлава Ганки) и, вероятно, «Слово о полку Игореве». Основная интенция этих книг связана с удлинением национальной родословной в эпоху строительства национальных государств.

Но гораздо ближе к «Протоколам» по своим целям и по своей технике два других «документа». «Польский катехизис» — это якобы завещание Петра I от 1709 года, в котором конечной целью российской политики обозначено подчинение всей Европы, и в частности — Польши. Изготовлено поляками в Париже в конце XVIII века. Меморандум премьер-министра Танаки — другой документ того же рода. Это памятка, якобы адресованная Танакой японскому императору Хирохито, где он раскрывает свои планы мирового господства. В меморандуме, в частности, говорится о том, что «для того, чтобы завоевать мир, мы сначала должны покорить Китай»7. Подобно «Польскому катехизису», документ этот был создан китайцами для дискредитации японских империалистических планов. Интересно, что «Меморандум Танаки» как бы подтверждает мысли европейцев, и в частности мысли кайзера Вильгельма об агрессии «желтой расы».

И наконец, несколько документов, никак не связанных с «Протоколами», но лишь свидетель­ствующих о распространенности и многообразии феномена фальшивки. Из сочинений куртуазного жанра можно указать на появление любовной переписки между Антонием и Клеопатрой, сочинение француза Дент Вре Лукаса, и появление «древнегреческого» лесбийского цикла «Билитис» во Франции — изготовление французского ученого Пьера Луиса. Из фальшивых сочинений исторического жанра можно указать на письма пресвитера Иоанна Фридриху Барбароссе и византийскому императору Мануэлю.

Теория принятия решений в древности и ее современные параллели. Древние народы использовали для принятия решений знамения и гадания. Кубик этрусков, гадания по трилистнику и панцирю черепахи в Китае, по внутренностям животных у римлян или карты Таро. И, несмотря на архаичность этих систем, во многих отношениях они превосходили современную теорию принятия решений. Древняя система гадания подталкивала к принятию определенного решения, пусть даже и не всегда самого оптимального. Важными в этой системе гаданий были не столько количественные параметры решения и его статистических вероятностей, подобных тем, которые используются в теориях Герберта Саймона, сколько санкция и сам новый статус решения. Процесс и ритуал гадания придавали решению сакральный статус и тем самым рассеивали сомнения в его правильности. Этрусская модель принятия решений во многом созвучна современной системе стратегиче­ского анализа корпорации SWOT (Strengths, Weaknesses, Opportunities, Threats).

Шесть сторон этрусского кубика содержат шесть возможных исходов гадания: «война», «буря», «иди», «стой», «действуй», «хитри». «Война» и «буря» — это опасности (Threats). «Стой» и «иди» — возможности (Opportunities). «Хитри» и «жертвуй» представляют собой соответственно силы и слабости (Strengthsand Weaknesses). В случае силы нужно хитрить, в случае слабости — жертвовать, то есть молиться и приносить жертвы богам. Аналитические составляющие принятия решений идентичны.

Требования к теории принятия решений. Для принятия важных решений необходим внешний толчок. Греки пили вино, прежде чем принять решение. Этруски бросали кубик, который подталкивал их к решению. Китайцы гадали по стеблю тысячелистника. Римляне задействовали авгуров, которые гадали по полету птиц. Но главным и решающим моментом часто было само решение — его быстрое принятие — даже не содержание этого решения.

Мысли о добродетелях

Идея вины. В свое время австрийский этолог Конрад Лоренц описал эффект «импринтинга» (imprinting) в животном мире: только что родившийся гусенок принимает за свою мать или за своих родителей первое движущееся существо. Эффект Конрада Лоренца имеет множество аналогов и модификаций в человеческом мире. Ученик склонен принимать за своего учителя первого попавшегося человека, а первого встретившегося иностранца — за модель всех последующих. То же часто происходит и с молодой девушкой в период полового созревания — первого встретившегося юношу или мужчину она склонна принимать за любовь всей своей жизни. Таким же образом, по-видимому, действует и еще никем не описанный эффект обвинения самых близких людей — друзей, родителей и родных — в своих собственных провалах и неудачах. Когда что-то не получается, то в этом с самого начала и прежде всего винят друзей и самых близких. Подобно тому как гусенок принимает самый близкий в пространстве предмет за свою мать, так и человек принимает самого близкого человека за источник или причину своих проблем.

Дружба и товарищество. Реальный социализм попытался заменить дружбу товариществом. В Древней Греции фундаментальной категорией была дружба. Дружба с точки зрения древнегреческих мыслителей была началом сообщества, его первым пространственным строительным блоком. В этом и состоит натурализм греческой концепции сообщества.

Этика и литература. В «Письме о гуманизме» Мартин Хайдеггер замечает, что из трагедий Софокла можно больше узнать о греческой этике, чем из лекций по этике Аристотеля. Кажется, Бахтин имел в виду нечто подобное в отношении более близкого к нам времени, когда говорил, что история романа важнее, чем история философии. Бахтин видел кульминацию новоевропейской культурной революции в романе. Хайдеггер вслед за Ницше видел квинтэссенцию греческой культуры и религии в трагедии. Непонятно только, насколько универсально Бахтин и Хайдеггер понимали это превосходство романа и трагедии над философией. Вряд ли, например, можно больше узнать о немецкой этике из «Фауста» Гёте, чем из «Философии права» Гегеля. Кроме того, Хайдеггер здесь, вероятно, имел в виду только греческую трагедию. Здесь перед нами, по-видимому, старая дилемма. Трагедия не признает существования добра и зла. В отличие от этики, она не выносит суждений. Трагедия происходит и легко уживается с мистикой. Например, с Элевсинскими мистериями, преодолевающими смерть. Философия — источник иллюзий. Правда же жизни — только в трагедии и в ее современной манифестации — романе. Таков вывод экзистенциальных философов — ренегатов философии. Действительно ли литературные образы полнее раскрывают для нас суть нравственных движений или этот тезис правомерен только в каком-то определенном отношении? Трагедия и роман представляют собой во многих случаях более эффективный путь моральной пропедевтики без прескрипции. В романе или в трагедии дается более тонкий подход к нравственным движениям и чувствам, к амбивалентности их характеров и мотивов. Это своего рода этика без моральных суждений.

Мораль как лекарство и гарант здоровья. Ницше и Фрейд считали, что мораль представляет собой крайне нездоровое явление, вполне враждебное телу. Для них это почти само собой разумеющийся факт. В действительности мораль и любовь встроены в саму систему физиологии человека и в его клеточную систему. Человек в ней нуждается прежде всего именно для своего же собственного блага. Именно так мыслили мораль древние греки и древние индусы. Мораль была для них естественным продолжением диеты, гимнастики и физических упражнений. Только сегодня мы в полной мере узнаем о степени влияния морали на химию головного мозга, в особенности на мозжечок и гипоталамус.

Чудо либерализма. Либерализм поставил перед собой ту же парадоксальную по самой своей сути задачу, что и строители Кижей, — построить политику без гвоздей идеологии и философии. Политик не должен исходить ни из какой идеи блага, поскольку иначе его позиция будет предвзятой. Это позиция брадобрея из известного логического парадокса Рассела — брадобрей должен побрить всех, кто не бреет себя сам; если он побреет себя, то он не должен был этого делать, если не побреет — то должен был.

Наивность испанской культуры имен. В испанской культуре священные имена не табуированы. Здесь можно встретить мужчин, которых зовут Иисус, Ангел, Иероним или даже Спаситель-Сальвадор, а город легко может называться, скажем, Телом Христовым (Corpus Christi). Ну а среди женщин немудрено здесь  повстречаться с Вознесением, Возвещением, Рождеством, Религиозной Экзальтацией и даже Непорочным Зачатием. В испанском оригинале — Anunciacion, Asuncion, Concepcion, Exaltacion, Natividad.

Живопись и геополитика. В системе геополитических координат Сальвадор Дали выбирает атлантическую модель, модель, связанную с морем. Причем делает это именно от имени испанской культуры и цивилизации. Распространенные темы и сюжеты его картин — море, пожирающее сушу, рождение Америки, громадье американской цивилизации.

Экономика и этика в истории экономических учений. Этические концепции имплицитно присутствуют в ряде британских экономических учений. Так, слова Джона Мейнарда Кейнса о том, что «мы живем в цивилизации избытка с ментальностью недостатка», следует понимать в контексте этических максим. Интересно, что Кейнс сам учился у крупнейшего британского этика Генри Сиджвика.

Юм и Просвещение. Юма часто представляют не только как английского сподвижника и соратника философов Просвещения — он был другом Вольтера и Руссо, но и как одного из его столпов. Это только часть истины, причем меньшая ее часть. Юм нанес сокрушительный и по существу фатальный удар по всей концепции Просвещения — в особенности своей идеей несводимости дескриптивных и прескриптивных суждений, показав, что моральное предписание не может быть выводом ни из какого высказывания, описывающего фактиче­ское положение дел. Фундаментальная дистинкция Юма приводит к выводу о том, что никакую мораль невозможно вывести из разума и разумных оснований. Для обоснования нравственности необходимы другие источники. По признанию Канта, Юм пробудил его от «догматического сна». Но пробудил он не только Канта, но и целую плеяду блестящих континентальных писателей — романтиков и оппонентов Просвещения. Как во Франции (Жозеф де Местр, Бональд, Ламене), так и в Германии (Гаман, Якоби). «Размышления о Французской революции» де Местра буквально нашпигованы цитатами из Юма. В смысле основных направлений его влияния Юма можно сравнить с Наполеоном (только с обратным знаком), который, по мысли Шпенглера, вопреки своей воле и намерениям, осуществлял по сути британский политический проект, став невольным орудием атлантической глобализа­ции. Распространение Наполеоновского кодекса, а также продажа Луизианы Америке и организация фатального для французской армии и эфемерного по своим целям похода против России (из 450000 солдат на родину вернулось только 10000) сыграли на руку англо­саксам. Таким же образом и философский проект Юма в интеллектуальном плане внес важный вклад в чуждый его непосредственным намерениям проект контрпросвещения и континентального иррационализма. Просвещение так никогда и не смогло до конца залатать ту течь, которая образовалась в непотопляемом доселе корабле разума, который продолжал свое триумфальное шествие. После Юма нельзя строить этику исключительно на фактиче­ских основаниях: из этой новой ситуации происходит, например, амбивалентность Д. С. Милля, которому приходится обращаться к непосредственной ценности свободы через голову утилитарных соображений и калькуляций. Юм разбудил Канта и романтиков, романтики разбудили постмодернистов. Постмодернисты развернули свою революционную контрпросвещенческую агитацию.

Инцест и каннибализм во всех религиях считаются самыми страшными грехами, и вероятно, по одной и той же причине. Каннибализм есть пожирание себе подобных, инцест — это половая связь с себе подобными, то есть с самыми подобными из подобных. Запрет на оба этих акта носит характер строжайшего табу в сознании большинства народов. К этой же категории в религиозном сознании многих народов относится и гомосексуализм.

Об инцесте. Среди великих мира сего был популярен брак с кузинами. На своих кузинах были женаты Альберт Эйнштейн, Макс Вебер, Чарльз Дарвин, а также Фрэнсис Гальтон и Василий Кандинский (Анна Шемякина). На кузинах женились также писатели Джеймс Боссуэлл, Герберт Уэллс, Андрэ Жид и Илья Эренбург. Первый роман Жида был как раз посвящен любовной связи между кузинами. Генрих Гейне переживает сильное увлечение своей кузиной Амалией — именно ей он посвящает стихи своей «Книги песен». Со своей двоюродной сестрой Антуанеттой Филлипс был близок Карл Маркс. На своей двоюродной сестре женат перуанский писатель Варгас Льоса. Инцест стал не только темой его жизни, но и мотивом творчества: любовная интрига с теткой и побег с нею из дома — сюжет одной из его самых известных книг. Замуж за своего кузена выходит Ида Рубинштейн. У автора «Протоколов» Сергея Нилуса был роман с кузиной и соседкой по имению Володимировой. Браки на кузенах и кузинах были также приняты в королевских и банковских домах. Такова была ситуация в доме Ротшильдов и домах еврейских коммерсантов и банкиров Нью-Йорка. То же самое — в королевских семьях Баварии, у испанских королей и при дворе английской королевы Елизаветы.

О современности.

Это время, когда вместо трактатов, сумм и манифестов выходят одни статьи.

Когда поют песни не во время праздников урожая, но только во время концертов.

Когда информация заменяет мудрость.

Когда старики учатся у молодых.

Когда все уже сказано, и не однажды.

Когда болеют и умирают не от недостатка, а от избытка.

Когда больше нет дальних, а следовательно, нет и ближних.

Когда не количество переходит в качество, а качество в количество.

Культурные фобии: хронофобия греков и клаустрофобия евреев.

Греки боялись времени. В греческой мифологии время воплощено Хроносом, богом, нещадно пожирающим своих детей. Философия выполняла в Элладе не только познавательную, но и психологическую роль — она ограждала греков от страха времени. Вечная мечта грека — остановить время, пустить его вспять. Не случайно древнегреческое слово «вечность» этимологически связано со словом «молодость» (в противоположность русской «вечности», связанной скорее со старостью). Греческая вечность — молодая и задорная. Эта эллинская любовь к вечности проистекает из страха времени. Не исключено, что именно поэтому у греков никогда не сложилось настоящего понимания истории. Еще Гегель обращал внимание на то, что греческая история не содержит в себе достаточного уровня рефлексии и представляла собой литературный жанр или чисто мемуарные повествования. У евреев не было страха времени, но зато у них был страх пространства. Иудаизм враждебен пространству. Так же как природа боится пустоты, святость боится пространства и воплощения. Идолопоклонство в своей крайней манифестации предполагает почитание самого пространства. Страх времени также преодолевается представлением о мессианских временах. В средневековой теологии даже возникает проблема первичности времени по отношению к Богу.

Трагедии древнегреческая и древнееврейская. Наблюдательные юдофобы обращали внима­ние на то, что у евреев нет жанра трагедии и им чуждо трагическое миросозерцание в целом. Со времен Фридриха Шиллера трагическое начало считалось началом всего подлинно человеческого. В русле этой романтической традиции Уайтхэд, например, замечал, что отрок — это еще не вполне человек, поскольку ему неведома трагедия. Ученый-эллинист в своем сочинении о «Книге Иова» замечает, например, что эта книга содержит в себе элементы трагического начала и потому, вероятно, была заимствована у какого-то эллинистического автора, поэта-трагика. Но те, кто включил «Книгу Иова» в библейский канон, попытались затушевать это начало, и отсюда якобы проистекают непоследовательность и разночтения в этой книге, соединяющей греческую трагедию с древнееврейской бестрагедийной традицией. По иронии судьбы народ, который оказался не в состоянии создать искусство трагедии или поднять ее на приличествующий ей пьедестал, более всех оказался слит с трагическим началом самой своей историей. Христианство абсорбировало греческую трагедию и ее мистерию в тело своей религии. Иудаизм остался чужд как мистерии, так и трагедии. Но опять же — по иронии судьбы он несет свой крест.

Об искусстве

О танце. «Тем, кто не слышит музыки, кажется, что танцоры сошли с ума», — гласит китайская поговорка. Две главные теории танца — марксистская и фрейдистская — видят его истоки соответственно в труде и в эротической потребности. Марксисты, опираясь на теорию мимесиса, справедливо усматривают в танце воспроизведение движений и практик, ведущих свое происхождение из трудовой деятельности. У фрейдистов танец предстает как проекция желания. Действительно, в танцах, исполнение которых обычно приурочено ко времени великих сельскохозяйственных праздников, нетрудно различить как движения трудовой практики, так и движения, связанные с культом плодородия. При этом «эротиче­ский» и «трудовой» компоненты нередко сливаются, поскольку трудовая деятельность часто неотделима от аграрных культов плодородия, где эротические движения в курсе симпатической магии прямо следуют за «трудовыми движениями». И все же в каждом танце просматривается — подчас более очевидно, чем в музыкальной мелодии, — своя тема, свой сюжет.

Сделаем попытку интерпретировать сущность некоторых наиболее известных танцев.

1. Главная тема танго — это драма вечной борьбы, столкновения, отталкивания и трагического притяжения полов.

2. Фламенко — танец человека, который весь день был раздавлен и унижен физическим трудом и который ночью танцует, освобождаясь и проклиная свою дневную долю.

3. Чардаш — куртуазный восточноевропейский вариант танго.

4. Ламбада — эротическое движение.

5. Гавайский танец воспроизводит три «трудовых» (плавание, охота и рыбалка) и одно «эротическое» движение.

6. Вальс. Главная идея этого танца — необходимость пребывания вместе, несмотря на все превратности судьбы.

7. Корейский «Танец Неба» с коловращениями, журчанием колокольчиков и кручением ленточек — танец солидарности человека с небом и небесными явлениями.

О предметности в музыке. Музыка чуждается воплощений и опредмечивания. Но все наиболее поэтические музыкальные сочинения удивительно предметны. Рев медведя у Гайдна, полет шмеля у Римского-Корсакова, рык австралийских зверей из девственного леса у австралий­ского композитора Росса Эдвардса, пейзажная музыка Малера, танцы «Щелкунчика» или даже стук швейной машинки у Массина. Из глубокой музыки наиболее интересны попытки переложить философию на язык музыки — «Так говорил Заратустра» Штрауса и «Философ» Гайдна.

Законы сохранения в культуре. {Наблюдая за движениями смычка Мидори.} Резкий самурайский мазок смычком. Изысканная и взрывоопасная смесь эротизма и милитаризма в скрипичной игре. Сражение смычка со струнами. Взмах и удар смычком напоминают приемы японских боевых искусств. В самом силуэте и облике Мидори — сочетание хрупкости и боевой дисциплины, готовности идти до конца. Хризантема и меч. Странно слышать из гущи этого боевого поединка детский плач скрипки равелевских «Цыган».

Боевая стихия симфонического оркестра. Симфония — это легкая кавалерия скрипок, помноженная на редуты виолончелей, подкрепленная артиллерией духовых инструментов и скрытых в засаде ударных, и все это — под сенью фланговых крепостей, состоящих из контрабасов.

Онтология Хуана Миро. У всех действительно великих художников есть не только своя тема в живописи и своя художественная техника, но и своя онтология. У каталанского художника Хуана Миро это чувствуется особенно ясно. В его художественном мире особое место занимают амебообразные женщины, звезды и птицы. Миро создает не просто онтологию, но особую райскую онтологию, онтологию и топографию самого рая, где мир предстает освобожденным от всех острых линий и углов. В свой каталанский рай он соглашается допустить только звезды, женщин и птиц. При этом птицы и женщины предстают посланцами неба в земном мире, и именно они временами поднимают человека наверх к звездам.

Философия и искусство. В отношении искусства философия выступает своего рода Ветхим Заветом. Философия — это Закон. Искусство — благодать. Нахмуренные брови Ветхого Завета взыскуют истины. Искусство не претендует на истину; оно ищет только индивидуальной правды. В нем есть благодатная языческая легкость. Искусство — спасение, и оно требует искупительной жертвы самого поэта. Философия же, подобно Ветхому Завету, хочет еще быть абсолютной и единственной истиной. Оттого она так взыскательна к методу — своему Закону.

О кино. Итальянское кино возникает с прямым участием и в явном диалоге с русской литературой. Здесь даже устанавливается странное соответствие русских литературных фигур с творцами итальянского кинематографа. Росселини — это очевидный итальянский Толстой со своим строгим и неортодоксальным моральным кодексом. Ранний Де Сика – это итальянский Гоголь, а «Похитители велосипедов» — его итальянская версия «Шинели». Из «Похитителей велосипедов», как из гоголевской «Шинели», вырастает весь итальянский кинематограф. В Висконти с его любованием аристократическим бытом и нравами есть что-то от Бунина и Набокова, с одной стороны, и от Достоевского — с другой («Белые ночи», а также ранние фильмы из рыбацкого быта). Ну а Феллини — это, разумеется, Александр Пушкин. Ранний Феллини с его «Дорогой» и «Ночами Кабирии» соответствуют пушкинским «Повестям Белкина» и «Станционному смотрителю». И от этих ранних своих трагедий он движется к более поэтическим творениям. «Амаркорд» соответствует «Евгению Онегину». В Микельанджело Антониони с его беспристрастной наблюдательностью и объективностью есть нечто от Антона Чехова — он, подобно русскому писателю, живописует с равнодушной наблюдательностью сцены человеческой драмы.

О германском кинематографе 30-х годов. Немецкий кинематограф 30-х годов сосредоточен на идее заговора злых сил. Все это уже очевидно в общей экспрессионистской палитре фильмов Мурнау и Фрица Ланга. Целая феноменология преступного сознания выстраи­вается в «Вампире», «Восходе солнца» (заговор женщин), «М», «Еврее Зюссе», «Докторе Мабюсе», «Големе». Вся эта экспрессионистская дурманящая арт-атмосфера по-своему подготавливает гитлеризм вне зависимости от идеологической ориентации авторов этих картин. Сам Фриц Ланг бежит из Германии, не желая сотрудничать с Гитлером, но Гитлер видит, что тот мог бы быть крайне ему полезен.

Об Эросе и Танатосе в кино. Эрос и Танатос европейского кинематографа XX века — Феллини и Бергман.

Киномонизм. Кино растет из одного образа, как скульптуры Микельанджело из единого каменного монолита. По признанию режиссера, весь «Кинг Конг» вырос из образа огромной обезьяны на Эмпайр стэйт билдинг в Нью-Йорке или фильм Хичкока «North by Northwest» — из сцены погони по лицам каменных президентов на скале в Южной Дакоте.

Социология

Образы общества. Главные отношения в обществе: конфликт (Маркс), обмен товарами (утилитаристы), разделение труда и функциональная дифференциация (Дюркгейм), повседневные взаимодействия и транзакции (Гоффман), отношения, окрашенные элемен­тами символического взаимодействия. Из этих предпосылок вытекают различные метафоры общества: общество как рынок (утилитаризм), общество как поле столкновений и конфликтов (Маркс), общество как система разделения труда (функционализм), общество как место встречи индивидуальных актеров. Интересно, что и свои наблюдения над обществом в целом эти социологи строили на основании своих наблюдений над конкретными институтами, экстраполируя наблюдения за ними на весь социум. У Маркса это была фабрика, у Гоффмана — психбольница, у Фуко — тюрьма, а у китайского мудреца Шан Яна — казарма.

О бюрократии. Хьюз говорил, что главная характеристика государственных институтов — это ненависть к посетителям. Бюрократия — это особый род налога, налог временем, на граждан государства.

Генеалогия сообществ. В повседневном общении люди постоянно трутся друг о друга. Страдания и переживания сбивают их вместе в общую кучу — в сообщество. Только потом появляются общие символы, этничность, национальная или религиозная идеология. Наоборот, отсутствие общих страданий дает разобщающий эффект.

Парадокс человеческих сообществ. Чем ниже и черней социальный слой, тем более разветвленная там социальная иерархия. В тюремной камере мы находим гораздо более сложносочиненную и развилистую многоступенчатую иерархическую систему, чем при дворах европейских монархов эпохи абсолютизма. Герцог, генерал и император держатся друг с другом на равных и высоко ценят свою честь и честь своих приближенных, включая слуг, адъютантов и егерей. Наоборот, в тюрьме, где, казалось бы, всякие социальные дистинкции должны быть максимально размыты, существует разветвленный ритуал и целые реестры социальных фигур: паханы, шестерки, тузы, пистоны. В вертикальных реестрах всегда пахнет социальной низостью.

Социальные иерархии в цивилизациях. Древняя Греция: философ, правитель, воин, ремесленник, торговец, метек, раб. США: торговец (генеральные директора крупнейших корпораций и президенты по продажам), адвокат, ремесленник (врач, программист, бухгалтер и т. п.), философ. Испания: тореадор, художник, воин, ремесленник. Традицион­ная Япония: император, воин-самурай, крестьянин, торговец. Советская Россия: писатель, руководитель партии, государственный чиновник, философ, рабочий. Франция: поэт, академик, рантье, рабочий, крестьянин. Древний Египет: фараон, жрец, писец, строитель пирамид, крестьянин, торговец. Древняя Индия: брахман, кшатрий, шудра. Китай: ученые, торговцы, ремесленники, крестьяне. Латинская Америка: генералитет, крестьяне, рабочие, безработные.

Средний класс как антикласс. В среднем классе собственно классовое сознание размыто, притуплено и утратило качественную определенность. Старые европейские консерваторы всегда воспринимали этот средний класс как результат вивисекции всех европейских сословий. Общество среднего класса в этом смысле — это результат деклассирования.

Профессия как антропологический тип. Адвокат, бухгалтер и банкир представляют собой не профессии, а особые антропологические типы.

Лингвистические инерции. Ницше: «Боюсь, мы не сможем еще избавиться от Бога, покуда мы верим в грамматику». Ницше здесь якобы имеет в виду субъектно-предикатную структуру предложения: за действием всегда стоит какой-то агент. Но Бог живет в языке совсем в другом и в гораздо более фундаментальном смысле. Вера в Бога живет в привычках, в морали, в суевериях, этимологиях, повседневных выражениях, инерциях и стереотипах мышления, в «спасибо» и в «слава богу»… В современном человеке сохранились не до конца осознанные религиозные инстинкты. Так, он старается навлекать на себя страдания, дает милостыню, загадывает нечто и переступает, сам себя наказывает за провинности, ведет внутренний учет и контроль своих прегрешений.

Одиннадцать тезисов о евреях

Еврейство как метафизический принцип. Еврейство представляет собой не только нацию, религию или этническое сообщество. И даже не один из двух главнейших модусов европейской и универсальной культуры, который викторианский литературный критик Мэттью Арнольд назвал в свое время «гебраизмом», противопоставив «эллинизму». Еврейство представляет собой своего рода метафизический принцип, принцип самого бытия, одну из действующих сил и стихий мироздания. Впервые в европейской историо­графии это уловили чуткие к любым еврейским флюидам и влияниям антисемиты, но слишком эмоционально и потому неправильно интерпретировали эту метафизическую проблему. В древности в таком сверхрелигиозном ключе о евреях заговорили также

гностики. «Еврейский» принцип может быть обнаружен в разных мифологиях — аналогах трикстера или джокера в картах. Евреи и история интимно связаны, и это не внешнее, а внутреннее отношение. «Еврейство» поэтому — это легитимная философская категория и легитимный предмет для философской рефлексии, подобно необходимости, вероятности, случайности или сну. Поэтому такие темы и названия книг, как «История и евреи», «Глобальные катастрофы и евреи», «Язык и евреи», «Диалектика и евреи», «Достоевский и евреи», не вполне спекулятивны и вполне имеют право на существование. В русской политической жизни еврейский вопрос продолжает сохранять именно такой сакрально-метафизический статус. Если в США политическую позицию кандидата в президенты измеряют отношением к абортам и владению оружием, считая их точнейшими индикато­рами политической позиции и по всем остальным политическим и социальным вопросам, то в России «еврейский вопрос» продолжает сохранять свою первозданную дремучую метафизическую составляющую.

Евреи и эволюция. Коммерческий элемент — решающий в эволюции человечества. Ученые приходят сегодня к выводу о том, что человек происходит не просто от обезьян, а от особого рода коммерчески ориентированных обезьян. Неандертальцы, оказывается, стали тупико­вой ветвью эволюции не оттого, что были глупы, а оттого, что не знали, как правильно торговать. У них не было развито символическое мышление, необходимое для участия в торговле8. Сноп социальной и биологической эволюции сошелся как раз на евреях и бухгалтерах.

Новые боги семитов. Существует как будто предустановленная гармония между евреями и финансами, с одной стороны, и мусульманами и нефтью, с другой. Как будто бы опять, как и в Троянской войне, этим двум партиям помогают разные боги. Боги как будто бы особенно щедро расположили нефть именно в мусульманских землях.

Евреи и индустрия. Еврейский деловой гений никогда не ограничивался паразитическим капиталом инцестуозного финансового бизнеса. Зомбартовское противопоставление еврей­ского паразитического и протестантского индустриального капиталов выглядит сегодня по меньшей мере наивно. Евреи всегда были пионерами в освоении новых деловых горизонтов и капитанами новых индустрии и методов. Нефтяной бизнес и транспортировка энергоно­сителей (Самуэль Маркус — основатель компании «Шелл» и Леон Гесс — основатель «Гесс»), основание крупнейших голливудских студий (все шесть крупнейших студий Голливуда были основаны евреями — выходцами из одного и того же района черты оседлости радиусом в 500 миль), торговля сахаром (Бродский), алмазами Южной Африки (Оппенгеймер), цветными камнями Бразилии (Штерн), основание империй СМИ (Мердок и Максвелл), торговля зерном Российской империи в Одессе, строительство российских железных дорог (Поляков), производство швейных машинок (Зингер), автомобилестроение (Ситроен), гаванские сигары (Давидофф), строительство деловых районов и рынков недвижимости (братья Райхманы), вывоз нефти и полезных ископаемых из постперестроечной России, распродажа сокровищ царской семьи (Хаммер) и золота коммунистической партии (Бирнштейн), вывоз произведе­ний искусства китайского Туркестана после падения последнего циньского императора (венгерский еврей и востоковед-авантюрист Штейн), развитие французских и итальянских домов кутюрье, золотая лихорадка, торговля джанк-бондами, торговля антиквариатом и предметами искусства, ювелирное дело (биржа в Антверпене), развитие компьютерных технологий и коммодизация технологического бизнеса (Делл). Без их активного участия не обошлись и такие более сомнительного свойства мероприятия, как, например, торговля рабами в Истанбуле и на юге Америки, контрабанда алкоголя во времена сухого закона, торговля оружием, мощное развитие порнографической индустрии, торговля женщинами в Европе и коммерческие поставки опиума в Китай в период, предшествовавший опиумной войне с Великобританией (в этом немало преуспели иракские еврейские деловые дома Сассунов и Кадури). Таков масштаб этого многоликого и вездесущего еврейского влияния на деловую сферу, и немудрено, что такая степень участия в бизнесе вызывает безудержные и инстинктивные приступы юдофобии.

Окно в Европу. Настоящее окно в Европу прорубил не Петр I, а Екатерина II, и проходило это окно не столько через шведскую военную кампанию Петра, сколько через передвинувшуюся на Восток польскую границу. Эта щель в Европу, сквозь которую в Россию просачивалось зияние европейских смыслов, шло не морем — через Балтику, а сушей — через черту оседлости. Поляки отомстили России за национальное унижение экспортом иудеев. Евреи стали польским немезисом, троянским конем, подаренным поверженной шляхтой Россий­ской империи. Именно евреи, проникшие в Россию вместе с разделами Польши, дают мощный допинг российской экономике и интеллектуальной жизни, становясь мощным катализатором ее развития. Евреи попадают в Россию невольно и без приглашения — как бы в нагрузку к полученным территориям Польши. Но именно они исподволь превращают Россию в европейскую страну в гораздо большей степени, чем петровские реформы, балтийский флот, итальянская архитектура и проспекты Санкт-Петербурга. Эта еврейская интервенция становится более решающей для русской исторической драмы по сравнению с многолетними попытками полуофициальной колонизации России Германией, осуществляв­шейся главным образом через каналы армии и Академии.

Католические евреи. Идея католических, то есть вселенских или универсальных, евреев принадлежит одному из основателей консервативного иудаизма Соломону Шехтеру. Католические евреи Шехтера должны творить универсальную миссию. К сожалению, Шехтер так никогда и не развернул эту идею, которая исподволь уже давно вдохновляла европейских евреев. Евреи Австро-Венгрии давно мыслили свою миссию именно в ключе универсальности, предложенной Шехтером. Сионизм оставался для большинства из них слишком провинциальным и излишне романтическим видением будущего еврейства и его задач. Но эта «католическая» миссия еврейства всегда была актуальной.

Пол, евреи и вдохновение. В «Поле и характере», сопрягая темы еврейства и пола, Отто Вейнингер уловил чрезвычайно важный момент восприятия еврейства в Европе. Проблемы пола и евреев неразрывно связаны — в них и через них народы видели тайну сакрального, выход в запредельные и трансцендентные миры. Пол причастен к таинству рождения человека. Согласно библейскому учению, еврейство причастно к таинству сотворения мира и истории как избранный и возлюбленный народ Бога. В мире обыденности проблема пола и еврейский вопрос облечены покровом тайны. Та же загадка — в гении и вдохновении. Здесь, в этих трех точках, — тайна пересечения земного и божественного, дольнего и горнего. Весь русский Серебряный век по сути зачарован проблемами пола и евреев. В иудаизме древнейшие сельскохозяйственные праздники плодородия сохранились в своей нетронуто­сти по сравнению с христианством. И в этом их буквальная связь с проблемами начала, истоков, генеалогии — пола, размножения, череды поколений.

Уильям Оккам и жидовствующие. Принцип, предложенный Оккамом, проникнут иудейскими интуициями. Знаменитая «бритва Оккама» предполагает, что нужно устранить ненужные и лишние сущности. В контексте XIII века это могло быть понято исключительно в аспекте отрицания догмата Троицы. Отсюда злоключения Оккама в Авиньоне и последующее изгнание в Баварию.

Сионизм и идеология пространства. Повивальная бабка сионизма — русская и американская истории и концепции идентичности. Сионизм впервые в еврейской истории ставит в центр внимания проблему государственного пространства. Эта постановка проблемы возникает под значительным влиянием русских и американских евреев, которые составили плоть и кровь идеологии возвращения в Сион. Не случайно главными поборниками сионизма стали именно русские и американские евреи. В США и в России пространственная идентичность имела особенно важный статус. Человек, родившийся в Америке, автоматически становится американским гражданином. Русские также крестили инородцев специфически русским имперским пространством. Русскость мыслилась как пространственная категория, и русские этнические общины не сохранялись надолго за пределами России. Таким образом, многие принципиальные источники сионизма — нееврейские или не вполне еврейские: ницшеанская концепция личности, толстовская концепция крестьянской общины и русско-американская концепция пространства.

Пространство и время иудеев. Андрэ Леруа Гурон писал в свое время о концентрическом пространстве земледельцев и линейном характере пространства у охотников и собирателей. То же самое можно сказать о номадах. Пространственная линейность легко переводится в линейность во времени. Евреи, как и другие номады, гораздо ближе к линейной перспективе времени и пространства, которая противостоит концентрическому пространству и цикличе­скому времени земледельца. В линейном времени и пространстве нет центра. Вопрос в том, почему другие номады — например, кельты — не пришли к сходным концепциям истории.

Евреи в чужих религиях. В католическом Риме евреи добрались до титула римского папы (папа Анаклетий II). Католическая церковь числила среди своих святых и кардиналов сотни евреев. В Византии в XIV веке константинопольским патриархом стал еврей Филофей. На арабском Востоке евреи стали имамами и мусульманскими учеными. Таким был, например, великий арабский историк еврейского происхождения Гарун аль-Рашид. Йеменским евреем был и Абдула ибн Саба Аль-Яхуди — основатель шиизма. Иудей Убейдалла, выдававший себя за потомка халифа Али и дочери Мухаммада Фатимы, стал имамом, основал фатимидскую династию и стал родоначальником исмаилизма — религиозного движения в исламе. Другой иудей — Иакуб ибн Киллис стал везиром первого фатимидского халифа в Каире и основал Аль-Ахзар — старейшую мусульманскую религиозную академию. В Мексике еврей Сидни Франклин стал ведущим матадором. В Оттоманской империи еврей Мустафа Кемаль и младотурки возглавили турецкую революцию.

Еврейский Selbsthass. В XV веке еврей Томас де Торквемада стал великим инквизитором Кастильи и Леона. В России директор катковского лицея Владимир Грингмут стал одним из основателей черносотенного движения и создателем Русской монархической партии. Еврейские солдаты геройствовали в войсках вермахта. Полуеврей Рейнхардт Гейдрих рапортовал Гиммлеру и был одним из лидеров в организации окончательного решения еврейского вопроса.

Идея анти-Христа в русской истории. В русской истории образ анти-Христа неразрывно связан с еврейством. Исторические воплощения анти-Христа в русской истории включают в себя таких истинных и мнимых евреев, как Петр I (согласно старообрядческой легенде, он был якобы подменен в ходе своих европейских путешествий на еврея из колена Данова), Лжедмитрий II (ему прислуживал Михаил Романов, основатель династии Романовых), Леон Троцкий (именно он, а не Ленин, олицетворял большевистскую революцию в глазах черносотенцев), Лазарь Каганович («молодогвардейцы» видят в нем истинного российского императора и тайного руководителя сталинских репрессий), Михаил Горбачев с апокалип-

тической метой на лбу (отец перестройки представал на страницах новочерносотенных газет облеченным в ермолку). Но анти-Христова сущность еврейства воплощается и в том, что евреи «функционировали» в роли цареубийц и премьер-министров: Андрея Боголюб-ского, Александра II (Геся), Петра Столыпина, Николая П. Так, некоторые особенно рьяные защитники выводят святость Николая из факта его убийства евреями и говорят об особой категории православных святых, «убиенных жидами».

Новый Иерусалим. Образ Иерусалима не менее фундаментален для воображения европейских народов, чем Рим. На статус нового Иерусалима претендовали Нюрнберг и все три русские столицы — Киев, Москва, Санкт-Петербург. В Нюрнберге была своя Масличная гора, и он был наиболее частым местом резиденции императоров Священной Римской империи германской нации.

Евреи и время. Леруа Турон связывает пространственный идиотизм с земледельцами, а линейную концепцию пространства — с охотниками и собирателями. Ориентация во времени, по-видимому, является производной от пространства. В этом контексте вполне закономерно, что евреи-странники впервые открывают линейную концепцию времени, которая легла в основу современного видения истории.

Великие императоры и евреи. Приставка «великий» к имени императора обычно сочетается с покровительством иудеям. Александр Великий — один из любимых еврейских императоров. Он не тронул Храм и отличался веротерпимостью. Персидский император Кир Великий отпустил евреев из вавилонского плена. Евреям покровительствовал также Дарий Великий. Армянский император Тигран Великий ввез в великую Армению, которая тогда граничила с Иудеей, тысячи евреев для развития торговли и ремесел. Карл Великий, первый каролингский император и всеевропейский монарх, привлекал в Священную Римскую империю еврейских купцов. Польский император Казимир Великий разрешил евреям массовый въезд в Польшу в период гонений в Германии и по всей Европе для развития хозяйства и арендаторской деятельности. Петр Великий благоволил к евреям: многих приблизил к себе и принял множество из них на государственную службу для введения европейских реформ. Германский кайзер Фридрих Великий привлекал евреев в Пруссию; большая часть немецких евреев иммигрировала в Пруссию именно во времена его царствования. Тимур Великий, или Тамерлан, привлекал евреев в Самарканд для развития знаний и ремесел. Британский диктатор Оливер Кромвель разрешил евреям проживание в Великобритании после многовековых преследований и изгнания. В 1772 году просвещенная императрица Екатерина Великая после разделов Польши предложила евреям равные права и только под давлением Сената и местных властей согласилась на установление черты оседлости. Не из покровительства ли евреям выводится здесь сама проблема «величия» и «великости»? Не потому ли их называют «Великими», что они покровительствовали евреям?

О добродетели радостности. По индексу ощущения счастья индустриально развитые народы значительно отстают от Филиппин и других стран Юго-Восточной Азии. У древних народов была особая культура радости. Древние греки приветствовали друг друга словом «возрадуйся». Традиционный еврейский гимн «Хава нагила» начинается словами «Давайте возрадуемся и возвеселимся». У хасидов и китайских даосов радость не была чем-то морально нейтральным и выступала в качестве одной из важнейших добродетелей. В средневековом христианстве радость противопоставлена греху уныния (fristitisia). Совре­менный человек почти разучился радоваться, радоваться простым вещам, которые в прошлом вызывали восхищение и удивление. Культ денег и успеха толкает его на вечное уныние. У каждого народа, если это настоящий народ, есть свои уникальные и ни на чьи другие не похожие радости. Можно даже сказать, перефразируя Льва Толстого: все народы печалятся одинаково, но радуются по-своему. Вот несколько способов радоваться, обнаруженных у разных народов на основании их письменных и устных источников.

Четыре радости японца связаны с природным циклом: созерцание свежевыпавшего снега зимой, любование цветущей сакурой весной, восхищение осенней луной и багряными листьями клена летом…

Радости китайца связаны с человеческими отношениями. «Разве не радостно встретить друга, вернувшегося после долгой разлуки?» — спрашивает Конфуций своих учеников. Цзин Шэнтань в своей книге «Двадцать одна радость жизни» продолжает мысль Конфуция, перечисляя прочие радости человеческих отношений: «Разве не радостно служить в городской управе и каждый день входить во двор канцелярии под бой барабанов?», «Разве не радостно неожиданно обнаружить в своих бумагах послание старого друга?», «Разве не радостно, прожив много лет на чужбине, возвращаться домой и увидеть издалека ворота родного дома?», «Разве не радостно в жаркий день помыться да еще и хорошо помыть голову?»

Четыре радости еврея. В одной старой талмудической книге об этих радостях сказано так: «У настоящего еврея есть четыре радости, и ни одну из них невозможно омрачить. Первая радость — это радость от чтения Торы (симхат Тора), вторая радость — это радость субботы (симхат шабат), третья радость — это радость от сознания себя евреем. Четвертая радость -радость фаршированной рыбы, гефилте фиш».

Четыре радости русского: радость от быстрой езды, радостное ощущение после похода в баню, радость от дружеской попойки и радость от сознания загадочности своей души.

Три радости бедуина. В преданиях бедуинов говорится так: у каждого истинного бедуина -три радости: есть мясо, ехать на мясе и втыкать мясо в мясо.

Три радости американца. В Конституции сказано: «Каждому американцу в качестве неотделимых от него прав и соответственно радостей жизни даны жизнь, свобода и частная собственность».

Три радости португальца. Португальский поэт Камоэнс говорил, что португальцу Богом дано три радости: идти по песчаному берегу моря так, чтобы волны касались лодыжек, гулять по кривым закрученным улицам Лиссабона и радоваться дарам моря, портвейну и фатали­стическим фадо в приморских харчевнях.

О красоте женщин. В индийской культуре красота женщины измерялась ее бедрами. Самая красивая женщина поэтому — та, которая «идет походкой слона». Так они описываются в памятниках древней индийской словесности. В египетской культуре женская красота сосредоточена в ширине ягодиц. Ягодицы должны мерно покачиваться и колыхаться, когда женщина движется, а зад должен далеко выдаваться назад. В японской культуре — это участок шеи между плечами и затылком. Это самая лакомая для мужчин часть женского тела. У китайцев — это ступни женских ног. У некоторых африканских племен — это запястья рук или голень ноги. Именно там размещают они свои многочисленные браслеты. У арабов — живот. В «Сказках тысячи и одной ночи» обязательный атрибут красавиц — особого рода пупок, куда должна помещаться унция орехового масла. И только европейцы с древних времен почему-то зациклены на женской груди.

Смысл приветствий на разных языках. Русские приветствуют друг друга пожеланием здоровья: здравствуйте. На мусульманском Востоке и среди иудеев принято приветствовать друг друга пожеланием мира: мир вам — шалом — салам алейкум. Китайцы традиционно здоровались

друг с другом вопросом: «Поели ли вы сегодня?» («Ни чи фань ле ма?»). Это приветствие, впрочем, не предполагало ответа с разъяснениями о последнем приеме пищи и степени сытости. Древние греки при встрече желали друг другу радости. «Радуйся» — так буквально звучит приветствие на языке Софокла и Сократа. «Благослови тебя солнце» — привет­ствовали друг друга древние индейцы майя, строители пирамид. Но, пожалуй, самое метафизическое приветствие — у индусов. Индусы здороваются друг с другом кратким «намаете». Это короткое слово не поддается односложному переводу. «На» — отрицание, «ма» — я, «те» — ты. «Божественное начало во мне приветствует божественное начало в тебе. Мой божественный дух встречает такой же дух в тебе». Так в самом салюте между людьми скрываются потайные смыслы культур и человеческих отношений.

О гении. Симптоматично, что XX век в виде нарицательного имени гения избрал Альберта Эйнштейна. До теории относительности в этом смысле всегда говорили только о Леонардо. Гений — это тот, кто создает нечто настолько уникальное, что не может быть воспроизведено кем-то иным. Галилей отказывается от своего открытия, сознавая, что после него это может открыть некто иной.

Что такое человек?

Человек отличается от животного ритуалом, учил Конфуций. И добавлял: «Человек, не знающий ритуала, подобен крысе». По мнению китайского философа Сюнь-цзы, человек отличается от диких зверей чувством стыда. Через века русский философ Владимир Соловьев вторил ему своей формулой: «Стыжусь — значит существую». Константин Леонтьев считал, что человек отличается от животных чувством благоговения. Серен Кьеркегор видел сущность человека в способности трепетать, в моральном и религиозном смысле. Животное дрожит и боится, но только человек способен к настоящему, полновес­ному трепету. Блез Паскаль назвал человека «мыслящим тростником», полагая, что в основе всего человеческого лежит осознание своей хрупкости. Хайдеггер видел эссенцию человека в его особой экзистенциальной близости к Бытию — в его «бытии к смерти». У Аристотеля человек отличается от животных своей политической сущностью. Везде, где обитает человек, есть политика. Декарт видел главный атрибут человека в мышлении. Гегель уточнял — в способности к самосознанию. Фридрих Шиллер и романтические поэты считали, что человека отличает неизменное чувство трагического, совершенно незнакомое природе. Ницше определял человека через скуку. «Человек — это тот, которому может быть скучно». Людвиг Витгенштейн полагал, что от животных человек отличается прежде всего языком. Фрейд — бессознательными переживаниями. У Анри Бергсона суть человека — в способности вспоминать. У Дэвида Юма — в способности давать обещания. У Иммануила Канта — в свободе. Михаил Бахтин видел специфическую особенность человека в его склонности и открытости к диалогу. Маркс попытался было отменить и историзировать идею о метафизической сущности человека, замечая, что человек — это совокупность всех общественных отношений; его необходимо определять исторически, без всяких отсылок к метафизическим сущностям. Но по сути он видел человеческую сущность в способности оперировать орудиями труда. Религиозные философы — такие, например, как Леонтьев, — видели ее в способности к благоговению.

Конечно, можно считать все это лишь бессвязным нагромождением мнений, которые, конечно, можно как-то классифицировать. Но мне кажется, что здесь нет полного хаоса и можно примирить все эти различные и ничем не связанные определения. Итак, суммируя и обобщая все эти определения, можно сказать, что человек — это такое существо, которое определяется своим отношением к высшему, — отсюда благоговение, трепет, ощущение своей хрупкости, стыд и попытки уравновесить все это ритуалом. Но связь с высшим и

непонятным неизбежно сопряжена с трагическим мироощущением, которое навевает мысли о смерти и конце, а это, в свою очередь, может вызывать скуку или улыбку. Чтобы уразуметь это высшее отношение и осознать себя в отношении к нему, человек использует разум, язык и полагает себя свободным.

Об узости немецкой классической философии. Здесь целью всего провозглашено познание. Ну а где же безотчетная и неотрефлексированная радость, где мир инстинктов и безусловных рефлексов? Почему и откуда эта навязчивая мысль о том, что человек весь свой опыт, как пчела, должен нести назад, в улей человеческого познания, и что его более примитивные ощущения — только ступеньки на лестнице познания? Этой узостью немецкие философы могли быть обязаны и Библии, где иудеи женщину не иначе как познают.

Макиавеллизм Фрейда. Фрейд — это Макиавелли либерализма. Он предлагает выстроить институты либерального буржуазного общества таким образом, чтобы канализировать в легитимное русло агрессивную и подавленную сексуальную энергию его членов. Фрейд был в большей степени политическим мыслителем, чем это обычно представляют, и на это обстоятельство обращает внимание Фуко. Вообще Николо Макиавелли в не меньшей степени, чем Локк, должен по праву считаться родоначальником либеральной политической традиции. Либерализм — это такая система общественных институтов, которая не полагается более на добродетели людей. Это сеть общественных институтов, которая должна вне зависимости от добродетелей людей вести к гармоническому развитию общества и предотвращению войны всех против всех. Отцы-основатели США разрабатывают такую систему в «Федералистских записках». Там они откровенно и в духе Макиавелли разрабатывают утонченные техники институтов — такие, например, как торможение процесса принятия решений, бюрократизация, выбор не самого умного президента. К этой макиавеллевской линии в истории либерализма и принадлежит Фрейд.

Деконструкция как симптом. Колумб плыл в Индию, а попал в Америку. В этой ситуации, согласно деконструктивистам, постоянно оказываются все писатели и философы, с той только разницей, что писателям, в отличие от Колумба, так никогда и не дано узнать, что именно они открыли. Закономерно, что эта же самая судьба должна была постигнуть и саму деконструкцию. По-видимому, одной из скрытых амбиций Жака Деррида была попытка стать Джеймсом Джойсом от философии. В своей деконструкции он пытался построить философ­ский аналог «Улисса» в области метафизики и мечтал о таком читателе, который бы расшифровывал лабиринты его мыслей всю жизнь. Но интерес к деконструкции не столько в самих идеях и переоценках Деррида, сколько в том, что его идеи удивительным образом ухватили дух времени. Деконструкция дистинкций — это уничтожение вещей в их качественном своеобразии. Мир Деррида — это мир, где смешались причина и следствие, где нет разницы между онанизмом и половым актом, между положительным и отрицатель­ным полюсом, между мужчиной и женщиной, между философией и литературой, пролетарием и буржуа, культурой и варварством. Это мир людей и вещей без свойств и без качеств. Но там, где больше нет настоящих оппозиций, если верить Леви-Строссу, должно быть, уже нет и самой культуры.

Тайна больших философий. Великие религии и философии разрушают общепринятые дистинкций. Христианство: нет ни эллина, ни иудея. Гегельянство: нет ни необходимости, ни случайности. Ницшеанство: нет ни добра, ни зла.

От смерти романа к смерти читателя. Сначала была провозглашена смерть романа. Потом — повести. Потом — рассказа. Потом — поэзии (Адорно). Где-то между ними — смерть автора. Сегодня уже можно говорить о смерти читателя. А может, даже и о смерти всей социальной реальности.

Приветствие Освальду Шпенглеру.

Течения в искусстве не только вытягиваются в хронологические цепочки, но и стягиваются в национальные узлы. Даже всецело модернистские художественные школы, претендуя на универсальность и космополитичность, тем не менее оказываются чрезвычайно близкими специфическим провинциальным национальным психеям. Некоторые из этих модернистских течений кристаллизуются именно в национальных, а не в космополитических формах. В этом смысле можно говорить о том, что сюрреализм нашел наиболее близкую себе почву в Испании, символизм — в России, импрессионизм — во Франции, магический реализм — в Латинской Америке, кубизм — в Чехословакии, неорафаэлизм — в Великобритании, гиперреализм — в США, а супрематизм и абстракционизм — в еврейском искусстве (если в последнем случае действительно можно говорить о почве).

Сюрреализм конгениален испанской душе, хотя как идеологически и эстетически оформлен­ное движение он впервые возникает во Франции. Наследие сюрреализма оказалось гораздо более жизнеспособным в Испании по сравнению с Францией и другими странами. Освобожденный от ограничений официальной доктрины и манифестов, сюрреализм был обращен здесь к разнообразным целям. Одни поэты культивировали образы несовместимо­го, другие обращали образ назад, в риторику, и использовали его для интенсификации повествования. В Испании сюрреализм эмансипировался от идеологии и влился в естественную иберийскую пластическую стихию. Особенно живой отклик он находит в поэзии, где получает наиболее рафинированное выражение в стихах Валера, Пера Гимферрера и Ольги Ороско. Культурной рецепции сюррелизма здесь весьма способство­вали барокко и художественное наследие эпохи контрреформации, причудливые формы и перегруженность деталями которого во многом предвосхитил сюрреализм.

Сходным образом можно говорить о том, что импрессионизм, несмотря на триумфальное шествие по миру, оставался во многом национальным французским художественным движением. Наблюдения за особой игрой света и тени в Люксембургском саду в Париже и за особенностями падения солнечных лучей на юге Франции позволяют увидеть импрес­сионизм не только в качестве эстетической экстравагантности и изыска, но и в качестве особенности национального пейзажа и национальной психеи.

Кубизм стал языком чешского модернизма. Имея все то же французское происхождение, кубизм, тем не менее, национализируется Чешской республикой. Здесь он даже проникает в прежде чуждые или незнакомые ему среды — в литературу и архитектуру. Так, Карел Чапек создает настоящие кубические рассказы и повести, кубическая архитектура и скульптура Праги и ее знаменитое кубическое кафе, расположенное неподалеку от того места, где когда-то работал Тихо Браге, придают специфический колорит этому городу. Чешский модерн говорит на языке кубизма.

В России главным языком искусства модерна стал символизм, хотя он тоже изначально пришел из Франции, где, впрочем, всегда оставался периферийным языком искусства. Уникальный почерк русского искусства рубежа веков — в том числе русской музыки, поэзии, литературы, живописи, театра и оперы — во многом определялся философией символизма. Националь­ные проекты поэзии Вячеслава Иванова, Александра Блока и Валерия Брюсова, «Мир искусства», философия русского балета Сергея Дягилева и Леона Бакста, а также живопись Врубеля и музыка Скрябина во многом вытекали из принципов символистской эстетики9. Это особенно касается Mysterium Скрябина с его концепцией теургии, предполагающей космическое и мистическое очищение души человечества. Музыка Скрябина — это искупительный музыкальный ритуал. В русском символизме была особенно значимой концепция художественного творчества как религиозного творчества с его системой небесных и земных соответствий.

В Германии и Австрии мастер-языком искусства стал экспрессионизм с его апокалиптическими мотивами. Экспрессионизм пронизывает все поры немецкого искусства и соединяет Германию довоенную с послевоенной: в кинематографе — это Роберт Вине («Кабинет доктора Калигари») и Фриц Ланг и «новая волна» — Фассбиндер, Шлендорф и Герцог; в живописи — Бэкман, Макс Эрнст, Эгон Шуле; в поэзии — Тракль, Бертольт Брехт, Эльза Ласкер; в прозе — Франц Кафка и Верфель. Экспрессионистское искусство наследует здесь старым германским традициям. Экспрессионистом до экспрессионизма был еще средневе­ковый немецкий художник Лукас Кранах. В XX веке экспрессионизм выплескивается за пределы чисто художественной сферы и становится элементом национального стиля, в том числе и контрмодернистского. Язык политики, в том числе и язык нацистской Германии, во многом наследует экспрессионистскому художественному языку, несмотря на то, что официальная нацистская Германия квалифицирует экспрессионизм как дегенеративное искусство. Не случайно Беньямин называет нацизм «эстетизацией политического».

Наиболее адекватным художественным выражением еврейского духа стали супрематизм и конструктивизм. В творчестве авангардистских художников и скульпторов Эля Лисицкого и Наума Габо нашли выражение мотивы универсалистского католического еврейства. Интерес к графическому началу, особая эсхатология и орнаментализм выдают элементы «иудаизма в живописи», нашедшие отражение в их творчестве.

Можно сказать, что энтилехией американского модернистского искусства стал гиперреализм. Свое высшее выражение он нашел в работах Энди Уорхолла, Раушенберга и Поллока. Здесь реализм доведен до своего маниакального завершения. Реальность предметных объектов удваивается и мультиплицируется.

О законах. Было бы чрезвычайно полезно различать статус «закона» в естественных и социальных науках, с одной стороны, и философии — с другой. В философии по сути нет законов, а есть только феномены. В этом смысле всякая философия есть феноменология. В социальных науках описываются синдромы, а не законы. В строгом смысле законами занимаются только естественные науки.

Национально-исторические трактовки знания. Пифагор считал, что вещи есть числа и всякое познание предполагает счисление и выявление количественных связей между вещами. Платон говорил, что всякое знание есть воспоминание. Сыма Цянь считал всякое знание классификацией. Пирс рассматривал главным критерием знания его импликации для действия и практики. Ему вторили в этом ницшеанцы и ленинцы. Дильтей считал, что знание в зависимости от сферы его употребления бывает двух типов: в естественных науках знание есть объяснение и в гуманитарных науках знание есть понимание.

Семь грехов света. Эрнст Юнгер как-то заметил: «Человечество живет не только своими деяниями, но и своими злодеяниями». Подобно тому как греки помнили о «семи чудесах света», современному человеку стоило бы создать и время от времени пересматривать и обновлять список семи злодеяний человечества. Последствия многих из этих злодеяний сказываются по сегодняшний день — человечество живет этими злодеяниями в той же степени, в какой оно живет десятью заповедями. В число таких злодеяний следует включить преступления против человечества, преступления против культуры, преступления против природы, преступления против будущего. В это число несомненно должны войти сожжение Гефестом храма Афродиты в Афинах, библиоцид, который повлек за собой сожжение Александрийской библиотеки, где находилось 700000 редчайших книг и рукописей. Это злодеяние отозвалось тревожным эхом в гибели построенной финикийцами Карфагенской

библиотеки, состоявшей из 500000 томов, в 146 г. до н. э. Гибель библиотек индейцев майя. Гибель конфуцианских рукописей в Китае Циныии Хуанди. Чернобыль стал символом грандиозной экологической катастрофы. Уничтожение буйволов на американском конти­ненте, которое пошатнуло шаткий баланс флоры и фауны Нового света, следует считать преступлением против природы.

Переводчик в культуре. Скверно, когда мало переводов. Как, например, в современной арабской культуре. За год в Испании выходит больше переводов, чем вышло на арабском языке за все годы начиная с эпохи Средневековья. Беда, когда культуру за собой ведет переводчик. Зависимость культуры от переводчика может быть фатальной. Поистине тектонические сдвиги в культуре происходят порой именно благодаря этим неприметным труженикам. История переводов Библии с древнееврейского на греческий, с греческого на латынь, а с латыни на национальные языки может служить блестящей иллюстрацией этого явления. В женевской Библии король последовательно назывался тираном. В Библии короля Джеймса он вновь называется королем. В китайской культуре конца XIX века центральную роль играл переводчик Янь Фу.

Об эволюции литературных жанров. Сначала была эпопея. Потом возник роман. Позже -повесть. Несколько позже — рассказ. Потом — биография. Увы, кончилось это все резюме.

Механизм культурной сцепки у Шпенглера. Одна из основных мыслей Шпенглера состоит в том, что существует мистическая связь между культурными формами одной и той же культуры — музыкальные формы гармонически сочетаются с литературными жанрами, парадигмами религиозного культа, научными практиками и даже математическими урав­нениями. Нечто подобное есть и у Маркса, и он объясняет это явление с помощью концепции базиса и надстройки. Культурные формы — формы общественного сознания — находятся в сцепке друг с другом, и смерть одних культурных форм — скажем, в живописи — неизбежно влечет за собой гибель прочих культурных форм — например, в музыке. Такая связь существует также между флорой и фауной различных континентов. Так, оказывается, что есть растения, которые существуют только для потребления определенными типами животных, которые одновременно гарантируют их размножение. Зверь съедает плод и выплевывает косточку, из которой вырастает новое дерево. Когда зверь погибает по законам естественного отбора, погибает и данный тип растения. Шпенглер имел в виду как раз такую биологическую связку.

Определения человека.

Человек есть то, что он ест. Фейербах.

Человек есть то, что он любит. Августин Блаженный.

Человек есть то, что он делает. Аристотель.

Человек есть то, во что он верит. Толстой.

Об общих законах сохранения в физике, экономике и культуре.

Существует не так много законов, которые обладают универсальной сферой применимости. Законы сохранения как раз входят в число этих редких универсальных законов. Они действуют как в сфере «наук о природе», так и в сфере «наук о духе». Так, в физике законы сохранения находят свое воплощение в законах сохранения материи, энергии, движения; сюда также относится закон Киркгофа. В сфере экономики — это закон Модильяни и формула Сэя о сохранении экономической ценности, а также основной принцип бухучета — закон дебита и кредита. Ценности корпорации или бизнеса никогда не исчезают бесследно. Но этот же закон сохранения относится и к сфере культуры. Здесь также, вопреки видимости, ничего не исчезает бесследно. Старинный предмет аристократического костюма – короткие штанишки — постепенно демократизируется и превращается в современные шорты. Приключенческие книги Жюля Верна, предназначавшиеся в свое время для взрослых, становятся книгами для детей. И даже вполне устаревшие приборы и военные инструменты вроде алебард и аркебуз продолжают вести свое призрачное существование, во всяком случае в качестве музейных экспонатов.

Формулы счастья. Концепция счастья — концепция буржуазная, к тому же происхождение этой концепции чисто китайское. За пределами Китая концепция счастья возникает только в буржуазную эпоху. До этого в Европе речь шла больше о спасении души. Вспомним инвективы Томаса Карлейля против одержимости идеей счастья в буржуазной Европе и вездесущность этих концепций в эпоху после Французской и Американской революций. Вполне буржуазна теория счастья Фрейда: Liebe und Arbeite, «любовь и работа». Зато у Конфуция эта буржуазная формула уже была в готовом виде. Счастье — это семья и упорядоченная жизнь.

Уточнение к теории Дарвина. Человек произошел не от всяких обезьян, а от особого рода узконосых обезьян — лемуров. Ни для кого не секрет, что лемуры, в свою очередь, произошли от крыс.

Теории происхождения сознания. Маркс говорил, что сознание происходит из трудовой деятельности. Достоевский не соглашался: сознание — особенно его развитые слои -происходит из страдания. Чоран связывал генеалогию сознания со страхом: «Страх рождает сознание. Не естественный страх, а смертный страх». Некоторые новейшие научные теории в пику Марксу выводят сознание прямо из досуга и праздности. Так, ученым становится ясно, что те животные, которые имеют более всего досуга, одновременно являются и наиболее развитыми в плане развитости своего мозга и сознания. Вообще сознание обратно пропорционально наличию досуга: лиса добывает себе пропитание весь день, и ее сознание наименее развито. Напротив, дельфин обладает огромным количеством досуга и большую часть дня бесцельно резвится в воде.

Эксперименты над орангутангами. Этологи долго изучали поведение и мотивации орангутан­гов. Долго экспериментировали в отношении их целей, ориентации в пространстве, способности к трудовой деятельности и операциям с инструментами и примитивными орудиями труда. Но в конце концов выяснилось, что более всего орангутанги стремятся к тому, чтобы экспериментаторы оставили их в покое.

О религиях. Тертуллиан говорил, что душа человека — христианка. Эту мысль можно продолжить в том числе и так: душа — христианка, дух — иудей, тело — язычник.

О статусе афоризмов. Топос афоризма — это то место, где сходятся вместе литература, фольклор и философия. Это роман или философский трактат, сжатый под огромным давлением в одну фразу, в любую минуту готовый разродиться многословным и многостраничным текстом. Недаром один знаменитый философ назвал афоризм гениально сокращенным романом. Афоризм лучше всего приспособлен к нуждам современной интеллектуальной эпохи. Он представляет собой наиболее мобильную культурную форму. Это модуль, который компактно может встраиваться в разные системы мысли, в отличие от неповоротливых манифестов, монографий и прочих полемик.

Метафорические слои. История языка — история его метафор. Самые ранние метафоры -сельскохозяйственные — «тучные пастбища», «стада»… Потом идут метафоры военные. И уже позже возникают метафоры половые, геологические, химические, астрономические.

Поэзия руин. Пожалуй, нет ничего в мире более поэтического, чем развалины древних городов, храмов и крепостей. Эта поэтичность руин с давних пор влекла графиков и художников. Поэзия руин удваивается в присутствии пожирающих ее флоры и фауны. Нет ничего живописнее игуан, бродящих на руинах майянских пирамид, или котов, слоняющихся в ночных сумерках по развалинам римских колизеев, срезанных землетрясением колонн и портиков…

«И примешь ты смерть от коня своего». Любовь нераздельна со смертью. Дыхание смерти исходит от предмета любви. Сигер Брабантский, французский теолог, погибает от ручки — его пронзил ею инквизитор — инструмента, который он больше всего любил (враги злопыхательствовали: погиб от того предмета, которым нанес больше всего вреда). Данте поместил Сигера Брабантского в рай. Ромео умирает от своей любви к Джульетте. Князь Олег принимает смерть от своего коня. Пламенные русские большевики погибают от русской революции, в которую были влюблены и которой поклонялись. Художники и поэты умирают от образов своего собственного искусства, как в случае Пигмалиона и Галатеи. Икар умирает от своих крыльев. Смерть — это сам предел любви, место, где она смыкается со смертью. В своем пределе любовь тождественна смерти.

Орфей и библиотека. Библиотека — это шлюз из мира живых в мир теней. Не единственный шлюз, но один из главных шлюзов. Вход в царство теней находится в библиотеке. Именно через библиотеку вошел туда аттический мистик Орфей, и там именно нечаянно оглянулся он на свою Эвридику.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Crick, F. & Koch, С. Towards neurobblogy of Consciousness, The Nature of Consciousness. Philosophical Debates (MIT, 1998). P. 279.

2 Marquez, G. Living to Tell the Tale, NRB, November 16, 2003.

3 Italo Svevo. Confessions of Zeno (NY, 1986).

4 Observer, June 30,1946.

5 Gately, I Tobacco. The Story of How Tobacco Seduced the World (NY, 2002); Klein, R. Cigarettes are Sublime (NY, 1993).

6 cm. Blavatsky’s Isis Unveiled as Source of Nicolas Notovich «Secret Life of Jesus». В основе обоих лежит идея о генеалогическом родстве арийского восточного и западного эзотеризма.

7 Stephan, J. «The Tanaka Memorial: Authentic or Spurious?». Modern Asia Studies 7, no. 4,1973.

8 «Homo Economicus?». Economist, April, 7, 2005.

9 Morrison, S. Russian Opera and the Symbolist Movement (Berkeley, 2003).


Fatal error: Call to undefined function bloqinfo() in /homepages/22/d395850660/htdocs/wp-content/themes/typogriph/index.php on line 32