Номер открывается мемориальным блоком, посвящённым Михаилу Гробману.
Первая публикация номера — «Монолог» Михаила Гробмана 1996 года – программное высказывание художника о технике, свободе, политическом искусстве, коллекционировании, отношении к русскому и израильскому художественным контекстам, а также о роли искусства как способа познания мира.
Лёля Кантор-Казовская пишет о Михаиле Гробмане одновременно как о близком друге, собеседнике и предмете многолетнего научного исследования. В тексте соединены личная память, рассказ о работе с архивом, размышления о «Левиафане», втором русском авангарде и пересмотре привычных иерархий современного искусства.
Яков (Яша) Гробман выступает с текстом прощальной речи. Публикация показывает Михаила Гробмана не только как художника и поэта, но и как частного человека: отца, собеседника, долго размышлявшего о смерти и при этом умевшего жить с редким ощущением полноты жизни.
Виктор Новичков предлагает портрет Гробмана через четыре главные ипостаси: живопись, поэзию, коллекционирование и культуртрегерство.
Самуил Аккерман вспоминает знакомство с Гробманом в Израиле 1970-х годов и совместную работу в группе «Левиафан».
В эссе Дмитрия Бавильского, написанном им незадолго до его ухода из жизни, соединены размышление о художественном методе, эмиграции, воспоминания о тель-авивском доме Гробманов и подход к М. Гробману как к фигуре, действовавшей на стыке искусства, быта, дружбы и институционального жеста.
Александр Шабуров пишет о парадоксальности позиции Гробмана: сионизм, еврейская мифология, самоописание художника, термин «второй русский авангард» и открытость тель-авивского дома самым разным людям и художественным кругам.
Наиля Ямакова вспоминает годы общения и работы с Михаилом Гробманом, влияние на людей, оказавшихся в его орбите.
Кира Долинина даёт сжатый очерк жизни и роли Гробмана в искусстве.
Короткое эссе Елены Гинзбург показывает Михаила Гробмана как художника, для которого искусство не было исчерпано постмодернистским скепсисом и продолжало оставаться живым способом мышления.
В богатой и разнообразной поэтической рубрике номера — стихи Максима Дремова, Веры Зарницкой, Дмитрия Ишевского, Дмитрия Кузьмина, Анастасии Кудашевой, Станислава Львовского, Алексея Сурина и Тино Мошковица в переводе с иврита Евгения Никитина.
Цикл Максима Дрёмова «Fake crime» строится на гротескной работе с интернет-сленгом, языком медиа, городских легенд, культурных субкультур. В подборке криминальная и кинематографическая образность доведена до абсурда, а устойчивые жанровые клише превращаются в плотный речевой поток, где ужас, ирония и культурный монтаж работают одновременно.
Подборка Веры Зарницкой организована как серия текстов «из частной рабочей переписки», в которой разворачивается тревожная эротизированная образность.
Минималистичные стихотворения Дмитрия Ишевского работают с иронией, алогизмом и бытовой предметностью.
Подборка Дмитрия Кузьмина проблематизирует личное, политическое и травматическое пространство последних лет. В стихах соединяются государственное насилие, война, Украина, эмиграция, насилие, квир-опыт, зависимость, болезнь, память о советском и постсоветском мире. Частная любовная и телесная речь здесь постоянно пересекается с исторической катастрофой.
Цикл Анастасии Кудашевой отличает мифопоэтическая логика, где движение текста связано с переходом, утратой, поиском Другого и возможностью преображения.
Станислав Львовский публикует три стихотворения, отмеченные временем пандемии, тревоги и исторического перелома. В них библейско-чудовищная образность и ощущение нового порядка времён соединены с характерной для автора работой с разреженной строкой и пространством страницы.
Стихи Тино Мошковица в переводе Евгения Никитина строятся на резкой, обсценной и антипафосной интонации. В них появляются Герцль, Бен-Иегуда, Жаботинский, фигуры отца, религиозные и национальные символы, ксенофобия, которые подвергаются снижению, телесному переосмыслению и языковой атаке. Подборка работает на границе политического, семейного, исторического и непристойно-комического.
В аскетичных и плотных текстах Алексея Сурина тематизируются больница, тело, речь, память, война, превращение человеческого в растительное или предметное.
Публикацию стихотворений Виктора Пивоварова предваряет интервью. Михаил Сухотин беседует с Виктором Пивоваровым о Холине, Кабакове, Кропивницком, Яковлеве, Индржихе Халупецком и Давиде Когане. Стихи Виктора Пивоварова продолжают обэриутскую линию в поэзии, соединяя метафизику, эротику и абсурд.
Публикация Валентина Хромова представляет собой фрагменты выступлений, посвящённых литературной и библиотечной среде, группе Черткова, неофициальной поэзии и культурной истории позднесоветского времени. Это материал мемуарного и историко-литературного характера, важный как свидетельство участника неофициального круга.
В прозаическом разделе – Евгений Жилинский, Кирилл Азерный, Кирилл Чайкин, Владимир Широков и Ладе Юрко.
Евгений Жилинский. «Мы встретились опять». Текст Евгения Жилинского разворачивается как серия мемуарно-эссеистических эпизодов о художниках, эмиграции и культурных пересечениях. Публикация фиксирует среду через частные истории, имена, случайные встречи и характерную смесь иронии, наблюдательности и ностальгии.
Кирилл Азерный. «В детстве». Проза Кирилла Азерного построена как фрагментарный рассказ о детстве, памяти, тревоге, детской литературе и невозможности отделить личное взросление от политической и исторической среды. Нарратор — детский писатель, который приезжает в подмосковный интернат, где дрон убил ребёнка. Текст сочетает спекулятивную философию, гротеск, внутренний монолог, фантазматические детали и мотив детства, не защищённого от взрослой катастрофы.
«Исповедальные утки» Кирилла Чайкина — проза с выраженной абсурдистской и метаповествовательной природой. Автор вводит персонажей и маски — Злобного Губителя, Мать Клопов, Сына Мерзости, Туллия, Богиню Воронежа, — превращая повествование в цепь исповедей, литературных игр, мифологизированных сцен и абсурдных философско-бытовых построений.
Владимир Широков. «Кубики цвета хаки. Рассказы». Безжалостная поэтическая проза Владимира Широкова обращается к теме предельного насилия, исторической памяти и невозможности существовать вне уже случившейся катастрофы. Текст построен как напряжённый поток монологов и рефлексий, где бюрократическая, медицинская, лагерная и метафизическая оптики накладываются друг на друга.
Ладе Юрко. «Вена». Фрагмент из книги «Белгород–Белград» переносит читателя в Вену, где воплощенная в архитектуре философия Витгенштейна, эмигрантский опыт, разговоры о России складываются в личный маршрут по европейскому городу. Это проза о перемещении, памяти, политической современности и попытке увидеть «другую Европу» через частный опыт.
На обложке использованы работы: Михаил Гробман. «Напишешь все слова», 1994 и фотография Ольги Борозиной «Михаил Гробман в мастерской. Тель-Авив, 2000
